After the Theatre
После театра
Headnote
1 "After the Theatre" ("После театра") is a short sketch first published in 1892, at a point in Chekhov’s career when he was moving fluidly between compact character studies and the longer, more searching fiction of Ward No. 6 and The Duel. It belongs to a small group of Chekhov stories that take a single evening, and a single mood, as their whole subject, with almost no external event to speak of.
2 Sixteen-year-old Nadya Zelenina comes home from a performance of Tchaikovsky’s opera Eugene Onegin and sits down to write a love letter modeled on Tatyana’s famous confession to Onegin – addressed, in her mind, to one of the two young men who court her, the officer Gorny. But her attention keeps sliding: from grand unhappiness to a fit of tears, from tears to a memory of a poodle and a talking crow, from Gorny to the student Gruzdev and back again, until the letter itself is torn up and forgotten in a surge of pure, objectless, adolescent joy. Chekhov’s interest is not in which suitor Nadya will choose – she barely chooses at all – but in the swiftness and unseriousness with which a young girl’s feelings pass through borrowed literary postures on their way to something that is entirely her own and entirely temporary. The story closes not on a decision but on a wordless outburst before an icon.
Nadya Zelenina, having come back with her mother from the theatre, where they had been giving Eugene Onegin, and having reached her own room, quickly threw off her dress, let down her braid, and, in nothing but her petticoat and a white blouse, hurried to sit down at the table to write a letter just like Tatyana’s.
Надя Зеленина, вернувшись с мамой из театра, где давали "Евгения Онегина", и придя к себе в комнату, быстро сбросила платье, распустила косу и в одной юбке и в белой кофточке поскорее села за стол, чтобы написать такое письмо, как Татьяна.
“I love you,” she wrote, “but you do not love me, you do not!”
"Я люблю вас, – написала она, – но вы меня не любите, не любите!"
She wrote it and laughed.
Написала и засмеялась.
She was only sixteen, and she had never yet loved anyone. She knew that the officer Gorny and the student Gruzdev loved her, but now, after the opera, she wanted to doubt their love. To be unloved and unhappy – how interesting that was! There was something beautiful, touching, and poetic in it, when one loves more and the other is indifferent. Onegin was interesting precisely because he did not love at all, and Tatyana was enchanting because she loved so much, and if they had loved each other equally and been happy, they would very likely have seemed dull.
Ей было только шестнадцать лет, и она еще никого не любила. Она знала, что ее любят офицер Горный и студент Груздев, но теперь, после оперы, ей хотелось сомневаться в их любви. Быть нелюбимой и несчастной – как это интересно! В том, когда один любит больше, а другой равнодушен, есть что-то красивое, трогательное и поэтическое. Онегин интересен тем, что совсем не любит, а Татьяна очаровательна, потому что очень любит, и если бы они одинаково любили друг друга и были счастливы, то, пожалуй, показались бы скучными.
“Stop assuring me that you love me,” Nadya went on writing, thinking of the officer Gorny. “I cannot believe you. You are very intelligent, cultivated, serious, you have an enormous talent, and a brilliant future may perhaps await you, while I am an uninteresting, insignificant girl, and you know perfectly well yourself that I would only be a hindrance in your life. It’s true, you were carried away by me and you thought you had found your ideal in me, but that was a mistake, and now you are already asking yourself in despair: why did I ever meet this girl? And only your kindness keeps you from admitting it!…”
"Перестаньте же уверять, что вы меня любите, – продолжала Надя писать, думая об офицере Горном. – Поверить вам я не могу. Вы очень умны, образованны, серьезны, у вас громадный талант и, быть может, вас ожидает блестящая будущность, а я неинтересная, ничтожная девушка, и вы сами отлично знаете, что в вашей жизни я буду только помехой. Правда, вы увлеклись мною и вы думали, что встретили во мне ваш идеал, но это была ошибка, и вы теперь уже спрашиваете себя в отчаянии: зачем я встретил эту девушку? И только ваша доброта мешает вам сознаться в этом!.."
Nadya felt sorry for herself, and she began to cry, and went on:
Наде стало жаль себя, она заплакала и продолжала:
“It’s hard for me to leave Mama and my brother, or I would put on a nun’s habit and go wherever my eyes led me. And you would become free and fall in love with someone else. Ah, if only I could die!”
"Мне тяжело оставить маму и брата, а то бы я надела монашескую рясу и ушла, куда глаза глядят. А вы бы стали свободны и полюбили другую. Ах, если бы я умерла!"
Through her tears it was impossible to make out what she had written; on the table, on the floor, and on the ceiling short rainbows trembled, as if Nadya were looking through a prism. It was impossible to write; she leaned back in her armchair and began to think about Gorny.
Сквозь слезы нельзя было разобрать написанного; на столе, на полу и на потолке дрожали короткие радуги, как будто Надя смотрела сквозь призму. Писать было нельзя, она откинулась на спинку кресла и стала думать о Горном.
My God, how interesting, how captivating men were! Nadya remembered the fine expression – ingratiating, guilty, and soft – that came over the officer’s face when people argued with him about music, and what efforts he made to keep his voice from sounding passionate. In society, where cold arrogance and indifference are taken for a sign of good breeding and a noble nature, one must hide one’s passion. And he hides it, but it doesn’t come off, and everyone knows perfectly well that he loves music passionately. The endless arguments about music, the bold judgments of people who understand nothing, keep him in a state of constant tension; he is frightened, timid, silent. He plays the piano magnificently, like a real pianist, and if he weren’t an officer he would surely have become a famous musician.
Боже мой, как интересны, как обаятельны мужчины! Надя вспомнила, какое прекрасное выражение, заискивающее, виноватое и мягкое, бывает у офицера, когда с ним спорят о музыке, и какие при этом он делает усилия над собой, чтобы его голос не звучал страстно. В обществе, где холодное высокомерие и равнодушие считаются признаком хорошего воспитания и благородного нрава, следует прятать свою страсть. И он прячет, но это ему не удается, и все отлично знают, что он страстно любит музыку. Бесконечные споры о музыке, смелые суждения людей непонимающих держат его в постоянном напряжении, он напуган, робок, молчалив. Играет он на рояле великолепно, как настоящий пианист, и если бы он не был офицером, то наверное был бы знаменитым музыкантом.
The tears dried on her eyes. Nadya remembered how Gorny had declared his love to her at the symphony concert, and afterward downstairs by the coat-check, when a draft blew in from every side.
Слезы высохли на глазах. Надя вспомнила, что Горный объяснялся ей в любви в симфоническом собрании и потом внизу около вешалок, когда со всех сторон дул сквозной ветер.
“I am very glad that you have at last made the acquaintance of the student Gruzdev,” she went on writing. “He is a very intelligent man, and you are sure to like him. He was at our house yesterday and sat with us until two o’clock. We were all delighted, and I was sorry you hadn’t come to see us. He said many remarkable things.”
"Я очень рада, что вы, наконец, познакомились со студентом Груздевым, – продолжала она писать. – Он очень умный человек, и вы, наверное, его полюбите. Вчера он был у нас и просидел до двух часов. Все мы были в восторге, и я жалела, что вы не приехали к нам. Он говорил много замечательного".
Nadya put her hands on the table and lowered her head onto them, and her hair covered the letter. She remembered that the student Gruzdev loved her too, and that he had just as much right to her letter as Gorny did. Really, wouldn’t it be better to write to Gruzdev instead? Without any cause a joy stirred in her breast: at first the joy was small and rolled about in her breast like a rubber ball, then it grew wider, bigger, and surged like a wave. Nadya had already forgotten about Gorny and Gruzdev, her thoughts grew confused, and the joy went on growing and growing, and from her breast it passed into her arms and her legs, and it seemed as if a light, cool breeze had blown over her head and stirred her hair. Her shoulders trembled with quiet laughter, and the table trembled too, and the glass of the lamp, and tears sprang from her eyes onto the letter. She was unable to stop this laughter, and, to prove to herself that she wasn’t laughing without cause, she hurried to remember something funny.
Надя положила на стол руки и склонила на них голову, и ее волосы закрыли письмо. Она вспомнила, что студент Груздев тоже любит ее и что он имеет такое же право на ее письмо, как и Горный. В самом деле, не написать ли лучше Груздеву? Без всякой причины в груди ее шевельнулась радость: сначала радость была маленькая и каталась в груди, как резиновый мячик, потом она стала шире, больше и хлынула как волна. Надя уже забыла про Горного и Груздева, мысли ее путались, а радость всё росла и росла, из груди она пошла в руки и в ноги, и казалось, будто легкий прохладный ветерок подул на голову и зашевелил волосами. Плечи ее задрожали от тихого смеха, задрожал и стол, и стекло на лампе, и на письмо брызнули из глаз слезы. Она была не в силах остановить этого смеха и, чтобы показать самой себе, что она смеется не без причины, она спешила вспомнить что-нибудь смешное.
“What a funny poodle!” she said, feeling she was growing breathless with laughter. “What a funny poodle!”
– Какой смешной пудель! – проговорила она, чувствуя, что ей становится душно от смеха. – Какой смешной пудель!
She remembered how, after tea yesterday, Gruzdev had been playing about with the poodle Maxim, and had afterward told a story about a very clever poodle who had chased a crow across the yard, and the crow had turned round and said to him:
Она вспомнила, как Груздев вчера после чаю шалил с пуделем Максимом и потом рассказал про одного очень умного пуделя, который погнался на дворе за вороном, а ворон оглянулся на него и сказал:
“Ah, you scoundrel!”
– Ах ты, мошенник!
The poodle, not knowing that he had a learned crow to deal with, was terribly abashed and drew back in bewilderment, then began to bark.
Пудель, не знавший, что он имеет дело с ученым вороном, страшно сконфузился и отступил в недоумении, потом стал лаять.
“No, I would rather love Gruzdev,” Nadya decided, and tore up the letter.
– Нет, буду лучше любить Груздева, – решила Надя и разорвала письмо.
She began to think about the student, about his love, about her own love, but it came out that her thoughts blurred together in her head and she found herself thinking of everything at once: of Mama, of the street, of a pencil, of a piano… She thought with joy and found that everything was good, splendid, and the joy told her that this was not all, that in a little while it would be even better still. Soon it would be spring, then summer, going with Mama to Gorbiki; Gorny would come on leave, would walk with her in the garden and pay court to her. And Gruzdev would come too. He would play croquet and skittles with her, would tell her funny or astonishing things. She longed passionately for the garden, for darkness, for a clear sky, for the stars. Again her shoulders trembled with laughter, and it seemed to her that the room smelled of wormwood and that a branch had struck against the window.
Она стала думать о студенте, об его любви, о своей любви, но выходило так, что мысли в голове расплывались и она думала обо всем: о маме, об улице, о карандаше, о рояле... Думала она с радостью и находила, что всё хорошо, великолепно, а радость говорила ей, что это еще не всё, что немного погодя будет еще лучше. Скоро весна, лето, ехать с мамой в Горбики, приедет в отпуск Горный, будет гулять с нею по саду и ухаживать. Приедет и Груздев. Он будет играть с нею в крокет и в кегли, рассказывать ей смешные или удивительные вещи. Ей страстно захотелось сада, темноты, чистого неба, звезд. Опять ее плечи задрожали от смеха и показалось ей, что в комнате запахло полынью и будто в окно ударила ветка.
She went over to her bed, sat down, and, not knowing what to do with her great joy, which wearied her with its weight, looked at the icon hanging at the head of her bed, and said:
Она пошла к себе на постель, села и, не зная, что делать со своею большою радостью, которая томила ее, смотрела на образ, висевший на спинке ее кровати, и говорила:
“Lord! Lord! Lord!”
– Господи! Господи! Господи!