At Olga Ivanovna’s wedding all her friends and good acquaintances were present.

На свадьбе у Ольги Ивановны были все ее друзья и добрые знакомые.

“Look at him: isn’t it true there’s something to him?” she said to her friends, nodding at her husband, as if wanting to explain why it was she had married such a plain, very ordinary, and in no way remarkable man.

– Посмотрите на него: не правда ли, в нем что-то есть? – говорила она своим друзьям, кивая на мужа и как бы желая объяснить, почему это она вышла за простого, очень обыкновенного и ничем не замечательного человека.

Her husband, Osip Stepanych Dymov, was a doctor and held the rank of titular councillor. He served at two hospitals: at one as a supernumerary house physician, at the other as a prosector. Every day from nine in the morning until noon he saw patients and worked in his ward, and after noon he rode the horse-tram to the other hospital, where he performed autopsies on the dead. His private practice was negligible, some five hundred roubles a year. That was all. What more could be said of him? And yet Olga Ivanovna and her friends and good acquaintances were not quite ordinary people. Every one of them was noted for something and was a little known, already had a name and was considered a celebrity, or else, though not yet a celebrity, gave brilliant promise. An actor from the dramatic theater, a great and long-recognized talent, a graceful, intelligent, and modest man and an excellent reader, who taught Olga Ivanovna to read; a singer from the opera, a good-natured fat man who, sighing, assured Olga Ivanovna that she was ruining herself: if she were not so lazy and took herself in hand, a remarkable singer would come of her; then several painters, chief among them the genre-painter, animal-painter, and landscapist Ryabovsky, a very handsome fair-haired young man of about twenty-five, who had had success at exhibitions and had sold his last picture for five hundred roubles; he corrected Olga Ivanovna’s studies and said that something might yet come of her; then a cellist, whose instrument wept, and who admitted frankly that of all the women he knew, only Olga Ivanovna knew how to accompany; then a man of letters, young but already known, who wrote novellas, plays, and stories. Who else? Well, there was also Vasily Vasilyich, a gentleman, a landowner, a dilettante illustrator and vignettist, who felt the old Russian style, the byliny and the epic, very strongly; on paper, on porcelain, and on smoked plates he worked literal wonders. Among this artistic, free, and fate-spoiled company – delicate and modest, it is true, but recalling the existence of doctors only in time of illness, and for whom the name Dymov sounded as indifferent as Sidorov or Tarasov – among this company Dymov seemed a stranger, superfluous and small, though he was tall and broad-shouldered. It seemed as if he were wearing someone else’s tailcoat, and that his little beard was a shopman’s beard. Though, to be sure, had he been a writer or a painter, they would have said that with that little beard he called Zola to mind.

Ее муж, Осип Степаныч Дымов, был врачом и имел чин титулярного советника. Служил он в двух больницах: в одной сверхштатным ординатором, а в другой – прозектором. Ежедневно от 9 часов утра до полудня он принимал больных и занимался у себя в палате, а после полудня ехал на конке в другую больницу, где вскрывал умерших больных. Частная практика его была ничтожна, рублей на пятьсот в год. Вот и всё. Что еще можно про него сказать? А между тем Ольга Ивановна и ее друзья и добрые знакомые были не совсем обыкновенные люди. Каждый из них был чем-нибудь замечателен и немножко известен, имел уже имя и считался знаменитостью, или же хотя и не был еще знаменит, но зато подавал блестящие надежды. Артист из драматического театра, большой, давно признанный талант, изящный, умный и скромный человек и отличный чтец, учивший Ольгу Ивановну читать; певец из оперы, добродушный толстяк, со вздохом уверявший Ольгу Ивановну, что она губит себя: если бы она не ленилась и взяла себя в руки, то из нее вышла бы замечательная певица; затем несколько художников и во главе их жанрист, анималист и пейзажист Рябовский, очень красивый белокурый молодой человек, лет 25, имевший успех на выставках и продавший свою последнюю картину за пятьсот рублей; он поправлял Ольге Ивановне ее этюды и говорил, что из нее, быть может, выйдет толк; затем виолончелист, у которого инструмент плакал и который откровенно сознавался, что из всех знакомых ему женщин умеет аккомпанировать одна только Ольга Ивановна; затем литератор, молодой, но уже известный, писавший повести, пьесы и рассказы. Еще кто? Ну, еще Василий Васильич, барин, помещик, дилетант-иллюстратор и виньетист, сильно чувствовавший старый русский стиль, былину и эпос; на бумаге, на фарфоре и на закопченных тарелках он производил буквально чудеса. Среди этой артистической, свободной и избалованной судьбою компании, правда, деликатной и скромной, но вспоминавшей о существовании каких-то докторов только во время болезни и для которой имя Дымов звучало так же безразлично, как Сидоров или Тарасов, – среди этой компании Дымов казался чужим, лишним и маленьким, хотя был высок ростом и широк в плечах. Казалось, что на нем чужой фрак и что у него приказчицкая бородка. Впрочем, если бы он был писателем или художником, то сказали бы, что своей бородкой он напоминает Зола.

The actor told Olga Ivanovna that with her flaxen hair and in her wedding dress she looked very much like a slender little cherry tree, when in spring it is covered all over with delicate white blossoms.

Артист говорил Ольге Ивановне, что со своими льняными волосами и в венчальном наряде она очень похожа на стройное вишневое деревцо, когда весною оно сплошь бывает покрыто нежными белыми цветами.

“No, listen to this!” Olga Ivanovna said to him, seizing his arm. “How could it possibly have happened so suddenly? You listen, listen... I must tell you that my father served together with Dymov at the same hospital. When my poor father fell ill, Dymov kept watch by his bedside for days and nights on end. Such self-sacrifice! Listen, Ryabovsky... And you, writer, listen, this is very interesting. Come closer. Such self-sacrifice, such sincere devotion! I too went without sleep at night and sat by my father, and then suddenly – there you are, the good fellow was conquered! My Dymov fell head over heels in love. Truly, fate can be so strange. Well, after my father’s death he sometimes came to see me, we met in the street, and one fine evening, all at once – bang! he made me an offer... like snow out of a clear sky... I cried all night and fell madly in love myself. And so, as you see, I became his wife. Isn’t it true there’s something strong, powerful, bearlike about him? Just now his face is turned three-quarters toward us and badly lit, but when he turns round, do look at his forehead. Ryabovsky, what do you say to that forehead? Dymov, we’re talking about you!” she called to her husband. “Come here. Give Ryabovsky your honest hand... There. Be friends.”

– Нет, вы послушайте! – говорила ему Ольга Ивановна, хватая его за руку. – Как это могло вдруг случиться? Вы слушайте, слушайте... Надо вам сказать, что отец служил вместе с Дымовым в одной больнице. Когда бедняжка-отец заболел, то Дымов по целым дням и ночам дежурил около его постели. Столько самопожертвования! Слушайте, Рябовский... И вы, писатель, слушайте, это очень интересно. Подойдите поближе. Сколько самопожертвования, искреннего участия! Я тоже не спала ночи и сидела около отца, и вдруг – здравствуйте, победила добра молодца! Мой Дымов врезался по самые уши. Право, судьба бывает так причудлива. Ну, после смерти отца он иногда бывал у меня, встречался на улице и в один прекрасный вечер вдруг – бац! сделал предложение... как снег на голову... Я всю ночь проплакала и сама влюбилась адски. И вот, как видите, стала супругой. Не правда ли, в нем есть что-то сильное, могучее, медвежье? Теперь его лицо обращено к нам в три четверти, плохо освещено, но когда он обернется, вы посмотрите на его лоб. Рябовский, что вы скажете об этом лбе? Дымов, мы о тебе говорим! – крикнула она мужу. – Иди сюда. Протяни свою честную руку Рябовскому... Вот так. Будьте друзьями.

Dymov, smiling good-naturedly and artlessly, held out his hand to Ryabovsky and said:

Дымов, добродушно и наивно улыбаясь, протянул Рябовскому руку и сказал:

“Very glad. A certain Ryabovsky finished the course with me too. Not a relation of yours, is he?”

– Очень рад. Со мной кончил курс тоже некто Рябовский. Это не родственник ваш?

Olga Ivanovna was twenty-two, Dymov thirty-one. They set up house splendidly after the wedding. Olga Ivanovna hung the walls of the drawing room solid with her own and other people’s studies, framed and unframed, and around the piano and the furniture she arranged a handsome clutter of Chinese parasols, easels, bits of colored cloth, daggers, little busts, photographs... In the dining room she papered the walls with cheap popular prints, hung up bast shoes and sickles, stood a scythe and a rake in the corner, and so got herself a dining room in the Russian taste. In the bedroom, so that it should look like a cave, she draped the ceiling and walls in dark cloth, hung a Venetian lantern over the beds, and stood a figure with a halberd by the door. And everyone found that the young couple had a very charming little corner.

Ольге Ивановне было 22 года, Дымову 31. Зажили они после свадьбы превосходно. Ольга Ивановна в гостиной увешала все стены сплошь своими и чужими этюдами в рамах и без рам, а около рояля и мебели устроила красивую тесноту из китайских зонтов, мольбертов, разноцветных тряпочек, кинжалов, бюстиков, фотографий... В столовой она оклеила стены лубочными картинами, повесила лапти и серпы, поставила в углу косу и грабли, и получилась столовая в русском вкусе. В спальне она, чтобы похоже было на пещеру, задрапировала потолок и стены темным сукном, повесила над кроватями венецианский фонарь, а у дверей поставила фигуру с алебардой. И все находили, что у молодых супругов очень миленький уголок.

Every day, getting up at about eleven, Olga Ivanovna played the piano, or, if the sun was out, painted something in oils. Then, past noon, she drove to her dressmaker’s. Since she and Dymov had very little money, barely enough, she and her dressmaker had to resort to all manner of tricks so that she might often appear in new dresses and dazzle everyone with her outfits. Very often out of an old repainted dress, out of scraps of tulle, lace, plush, and silk worth nothing at all, came out simply wonders, something enchanting, not a dress but a dream. From the dressmaker’s Olga Ivanovna would usually drive to some actress she knew, to find out the theater news and while she was at it see about a ticket to the first performance of a new play, or to a benefit. From the actress’s she had to go on to a painter’s studio or a picture exhibition, then to call on one of the celebrities – to invite them to her house, or to return a visit, or simply to chat. And everywhere she was met gaily and warmly, and assured that she was good, dear, rare... Those whom she called famous and great received her as one of their own, as an equal, and prophesied with one voice that with her talents, taste, and mind, if she did not scatter herself, something great would come of her. She sang, played the piano, painted, modeled, took part in amateur theatricals, but never at anything haphazardly – always with talent; whether she made little lanterns for an illumination, or dressed up in costume, or tied someone’s necktie for him – everything came out of her hands uncommonly artistic, graceful, and charming. But her giftedness showed itself nowhere so brightly as in her knack for making quick acquaintance and coming swiftly close with famous people. No sooner did someone become even a little famous and get himself talked about, than she would already be acquainted with him, would be friends with him the same day, and would invite him to her house. Every new acquaintance was a real holiday for her. She worshipped famous people, was proud of them, and dreamed of them every night. She thirsted for them and could in no way slake her thirst. The old ones went away and were forgotten, new ones came to replace them, but to these too she soon grew accustomed, or in these too she grew disillusioned, and began greedily seeking newer and newer great people, found them, and sought again. What for?

Ежедневно, вставши с постели часов в одиннадцать, Ольга Ивановна играла на рояли или же, если было солнце, писала что-нибудь масляными красками. Потом, в первом часу, она ехала к своей портнихе. Так как у нее и Дымова денег было очень немного, в обрез, то, чтобы часто появляться в новых платьях и поражать своими нарядами, ей и ее портнихе приходилось пускаться на хитрости. Очень часто из старого перекрашенного платья, из ничего не стоящих кусочков тюля, кружев, плюша и шелка выходили просто чудеса, нечто обворожительное, не платье, а мечта. От портнихи Ольга Ивановна обыкновенно ехала к какой-нибудь знакомой актрисе, чтобы узнать театральные новости и кстати похлопотать насчет билета к первому представлению новой пьесы или к бенефису. От актрисы нужно было ехать в мастерскую художника или на картинную выставку, потом к кому-нибудь из знаменитостей – приглашать к себе, или отдать визит, или просто поболтать. И везде ее встречали весело и дружелюбно и уверяли ее, что она хорошая, милая, редкая... Те, которых она называла знаменитыми и великими, принимали ее, как свою, как ровню, и пророчили ей в один голос, что при ее талантах, вкусе и уме, если она не разбросается, выйдет большой толк. Она пела, играла на рояли, писала красками, лепила, участвовала в любительских спектаклях, но всё это не как-нибудь, а с талантом; делала ли она фонарики для иллюминации, рядилась ли, завязывала ли кому галстук – всё у нее выходило необыкновенно художественно, грациозно и мило. Но ни в чем ее талантливость не сказывалась так ярко, как в ее уменье быстро знакомиться и коротко сходиться с знаменитыми людьми. Стоило кому-нибудь прославиться хоть немножко и заставить о себе говорить, как она уж знакомилась с ним, в тот же день дружилась и приглашала к себе. Всякое новое знакомство было для нее сущим праздником. Она боготворила знаменитых людей, гордилась ими и каждую ночь видела их во сне. Она жаждала их и никак не могла утолить своей жажды. Старые уходили и забывались, приходили на смену им новые, но и к этим она скоро привыкала или разочаровывалась в них и начинала жадно искать новых и новых великих людей, находила и опять искала. Для чего?

At five o’clock she dined at home with her husband. His simplicity, common sense, and good nature moved her to tenderness and delight. She would keep jumping up, impulsively embracing his head, and covering it with kisses.

В пятом часу она обедала дома с мужем. Его простота, здравый смысл и добродушие приводили ее в умиление и восторг. Она то и дело вскакивала, порывисто обнимала его голову и осыпала ее поцелуями.

“You, Dymov, are an intelligent, noble man,” she would say, “but you have one very serious shortcoming. You take no interest whatever in art. You deny both music and painting.”

– Ты, Дымов, умный, благородный человек, – говорила она, – но у тебя есть один очень важный недостаток. Ты совсем не интересуешься искусством. Ты отрицаешь и музыку, и живопись.

“I don’t understand them,” he would say meekly. “I have spent my whole life on the natural sciences and on medicine, and I never had time to take an interest in the arts.”

– Я не понимаю их, – говорил он кротко. – Я всю жизнь занимался естественными науками и медициной, и мне некогда было интересоваться искусствами.

“But that’s dreadful, Dymov!”

– Но ведь это ужасно, Дымов!

“Why so? Your acquaintances don’t know the natural sciences or medicine, and yet you don’t reproach them for it. To each his own. I don’t understand landscapes or operas, but I reason this way: if some intelligent people devote their whole lives to them, and other intelligent people pay enormous sums of money for them, then it means they’re needed. I don’t understand them, but not understanding doesn’t mean denying.”

– Почему же? Твои знакомые не знают естественных наук и медицины, однако же ты не ставишь им этого в упрек. У каждого свое. Я не понимаю пейзажей и опер, но думаю так: если одни умные люди посвящают им всю свою жизнь, а другие умные люди платят за них громадные деньги, то, значит, они нужны. Я не понимаю, но не понимать не значит отрицать.

“Let me shake your honest hand!”

– Дай, я пожму твою честную руку!

After dinner Olga Ivanovna would drive off to see acquaintances, then to the theater or a concert, and return home after midnight. So it went every day.

После обеда Ольга Ивановна ехала к знакомым, потом в театр или на концерт и возвращалась домой после полуночи. Так каждый день.

On Wednesdays she gave evening parties. At these parties the hostess and guests neither played cards nor danced, but entertained themselves with various arts. The actor from the dramatic theater gave readings, the singer sang, the painters drew in albums, of which Olga Ivanovna had a great many, the cellist played, and the hostess herself also drew, modeled, sang, and accompanied. In the intervals between reading, music, and singing, they talked and argued about literature, the theater, and painting. There were no ladies present, because Olga Ivanovna considered all ladies, except actresses and her own dressmaker, dull and vulgar. Not one evening passed without the hostess starting at every ring of the bell and saying, with a triumphant expression on her face: “That’s him!” – meaning by the word “him” some newly invited celebrity. Dymov was not in the drawing room, and no one remembered his existence. But at exactly half past eleven the door leading to the dining room would open, Dymov would appear with his good-natured, meek smile, and say, rubbing his hands:

По средам у нее бывали вечеринки. На этих вечеринках хозяйка и гости не играли в карты и не танцевали, а развлекали себя разными художествами. Актер из драматического театра читал, певец пел, художники рисовали в альбомы, которых у Ольги Ивановны было множество, виолончелист играл, и сама хозяйка тоже рисовала, лепила, пела и аккомпанировала. В промежутках между чтением, музыкой и пением говорили и спорили о литературе, театре и живописи. Дам не было, потому что Ольга Ивановна всех дам, кроме актрис и своей портнихи, считала скучными и пошлыми. Ни одна вечеринка не обходилась без того, чтобы хозяйка не вздрагивала при каждом звонке и не говорила с победным выражением лица: "Это он!", разумея под словом "он" какую-нибудь новую приглашенную знаменитость. Дымова в гостиной не было, и никто не вспоминал об его существовании. Но ровно в половине двенадцатого отворялась дверь, ведущая в столовую, показывался Дымов со своею добродушною кроткою улыбкой и говорил, потирая руки:

“If you please, ladies and gentlemen, something to eat.”

– Пожалуйте, господа, закусить.

Everyone would go through to the dining room and every time see on the table one and the same thing: a dish of oysters, a piece of ham or veal, sardines, cheese, caviar, mushrooms, vodka, and two decanters of wine.

Все шли в столовую и всякий раз видели на столе одно и то же: блюдо с устрицами, кусок ветчины или телятины, сардины, сыр, икру, грибы, водку и два графина с вином.

“My dear maître d’hôtel!” Olga Ivanovna would say, clasping her hands together in delight. “You’re simply charming! Look, everyone, at his forehead! Dymov, turn your profile. Look, everyone: the face of a Bengal tiger, and the expression as kind and gentle as a deer’s. Oh, dear man!”

– Милый мой метр-д’отель! – говорила Ольга Ивановна, всплескивая руками от восторга. – Ты просто очарователен! Господа, посмотрите на его лоб! Дымов, повернись в профиль. Господа, посмотрите: лицо бенгальского тигра, а выражение доброе и милое, как у оленя. У, милый!

The guests ate and, looking at Dymov, thought, “He really is a fine fellow,” but they soon forgot about him and went on talking about the theater, music, and painting.

Гости ели и, глядя на Дымова, думали: "В самом деле, славный малый", но скоро забывали о нем и продолжали говорить о театре, музыке и живописи.

The young couple were happy, and their life flowed along smoothly. Still, the third week of their honeymoon was spent not altogether happily – sadly, even. Dymov caught erysipelas at the hospital, lay in bed six days, and had to have his handsome black hair cropped close. Olga Ivanovna sat by him and wept bitterly, but when he began to feel better she tied a little white kerchief over his shorn head and set about painting him as a Bedouin. And they were both merry over it. Some three days after he had recovered and begun going to the hospitals again, a new mishap befell him.

Молодые супруги были счастливы, и жизнь их текла как по маслу. Впрочем, третья неделя их медового месяца была проведена не совсем счастливо, даже печально. Дымов заразился в больнице рожей, пролежал в постели шесть дней и должен был остричь догола свои красивые черные волосы. Ольга Ивановна сидела около него и горько плакала, но, когда ему полегчало, она надела на его стриженую голову беленький платок и стала писать с него бедуина. И обоим было весело. Дня через три после того, как он, выздоровевши, стал опять ходить в больницы, с ним произошло новое недоразумение.

“I’m out of luck, Mama!” he said once at dinner. “I had four autopsies today, and I cut two of my fingers at once. And I only noticed it at home.”

– Мне не везет, мама! – сказал он однажды за обедом. – Сегодня у меня было четыре вскрытия, и я себе сразу два пальца порезал. И только дома я это заметил.

Olga Ivanovna took fright. He smiled and said it was nothing, and that he often gave himself cuts on the hands during autopsies.

Ольга Ивановна испугалась. Он улыбнулся и сказал, что это пустяки и что ему часто приходится во время вскрытий делать себе порезы на руках.

“I get carried away, Mama, and grow absent-minded.”

– Я увлекаюсь, мама, и становлюсь рассеянным.

Olga Ivanovna waited anxiously for blood poisoning, and at night prayed to God, but everything passed off well. And again their peaceful, happy life flowed on, free of griefs and alarms. The present was beautiful, and spring was coming to replace it, already smiling from a distance and promising a thousand delights. There would be no end to their happiness! In April, May, and June, a dacha far out of town, walks, studies, fishing, nightingales, and then, from July right up to autumn, the painters’ trip down the Volga, in which, as an indispensable member of the société, Olga Ivanovna too would take part. She had already had two travelling costumes made of linen, had bought paints, brushes, canvas, and a new palette for the trip. Ryabovsky came to see her almost every day, to see what progress she was making in her painting. When she showed him her work, he would thrust his hands deep in his pockets, press his lips tightly together, snuffle, and say:

Ольга Ивановна с тревогой ожидала трупного заражения и по ночам молилась богу, но всё обошлось благополучно. И опять потекла мирная счастливая жизнь без печалей и тревог. Настоящее было прекрасно, а на смену ему приближалась весна, уже улыбавшаяся издали и обещавшая тысячу радостей. Счастью не будет конца! В апреле, в мае и в июне дача далеко за городом, прогулки, этюды, рыбная ловля, соловьи, а потом, с июля до самой осени, поездка художников на Волгу, и в этой поездке, как непременный член сосьете, будет принимать участие и Ольга Ивановна. Она уже сшила себе два дорожных костюма из холстинки, купила на дорогу красок, кистей, холста и новую палитру. Почти каждый день к ней приходил Рябовский, чтобы посмотреть, какие она сделала успехи по живописи. Когда она показывала ему свою живопись, он засовывал руки глубоко в карманы, крепко сжимал губы, сопел и говорил:

“Well, now... This cloud of yours is shrieking: it’s lit up all wrong for evening. The foreground’s somehow chewed up, and something, you understand, isn’t right... And your little hut seems to have choked on something, it’s whimpering pitifully... that corner ought to be taken darker. But on the whole it’s not bad... I approve.”

– Так-с... Это облако у вас кричит: оно освещено не по-вечернему. Передний план как-то сжеван, и что-то, понимаете ли, не то... А избушка у вас подавилась чем-то и жалобно пищит... надо бы угол этот потемнее взять. А в общем недурственно... Хвалю.

And the more incomprehensibly he spoke, the more easily Olga Ivanovna understood him.

И чем он непонятнее говорил, тем легче Ольга Ивановна его понимала.

III

On the second day of Trinity, after dinner, Dymov bought some delicacies and sweets and set off to see his wife at the dacha. He had not seen her for two weeks now and had grown badly homesick. Sitting in the railway carriage and then hunting through a large grove for his dacha, he felt hungry and tired the whole time, and dreamed of how, at his leisure, he would sup with his wife and then collapse into sleep. And he was glad, looking at his little parcel, in which were wrapped caviar, cheese, and whitefish.

На второй день Троицы после обеда Дымов купил закусок и конфет и поехал к жене на дачу. Он не виделся с нею уже две недели и сильно соскучился. Сидя в вагоне и потом отыскивая в большой роще свою дачу, он всё время чувствовал голод и утомление и мечтал о том, как он на свободе поужинает вместе с женой и потом завалится спать. И ему весело было смотреть на свой сверток, в котором были завернуты икра, сыр и белорыбица.

By the time he had found and made out his dacha, the sun was already setting. An old maidservant told him that the mistress was not at home, and that she would probably be back soon. In the dacha, which looked very unattractive, with low ceilings papered over in writing paper and uneven, gap-toothed floors, there were only three rooms. In one stood a bed; in another, canvases, brushes, greasy paper, and men’s coats and hats lay scattered over the chairs and windowsills; and in the third Dymov found three unfamiliar men. Two were dark-haired with little beards, and the third, clean-shaven and fat, was apparently an actor. A samovar was boiling on the table.

Когда он отыскал свою дачу и узнал ее, уже заходило солнце. Старуха-горничная сказала, что барыни нет дома и что, должно быть, оне скоро придут. На даче, очень неприглядной на вид, с низкими потолками, оклеенными писчею бумагой, и с неровными щелистыми полами, было только три комнаты. В одной стояла кровать, в другой на стульях и окнах валялись холсты, кисти, засаленная бумага и мужские пальто и шляпы, а в третьей Дымов застал трех каких-то незнакомых мужчин. Двое были брюнеты с бородками, и третий совсем бритый и толстый, по-видимому – актер. На столе кипел самовар.

“What can we do for you?” the actor asked in a bass voice, looking Dymov over unsociably. “You want Olga Ivanovna? Wait a bit, she’ll be here soon.”

– Что вам угодно? – спросил актер басом, нелюдимо оглядывая Дымова. – Вам Ольгу Ивановну нужно? Погодите, она сейчас придет.

Dymov sat down and waited. One of the dark-haired men, glancing at him sleepily and languidly, poured himself some tea and asked:

Дымов сел и стал дожидаться. Один из брюнетов, сонно и вяло поглядывая на него, налил себе чаю и спросил:

“Perhaps you’d like some tea?”

– Может, чаю хотите?

Dymov wanted both to drink and to eat, but so as not to spoil his appetite he refused the tea. Soon footsteps and familiar laughter were heard; the door banged, and into the room ran Olga Ivanovna in a wide-brimmed hat and with a paintbox in her hand, and after her, with a big umbrella and a folding stool, came the merry, ruddy-cheeked Ryabovsky.

Дымову хотелось и пить и есть, но, чтобы не портить себе аппетита, он отказался от чая. Скоро послышались шаги и знакомый смех; хлопнула дверь, и в комнату вбежала Ольга Ивановна в широкополой шляпе и с ящиком в руке, а вслед за нею с большим зонтом и со складным стулом вошел веселый, краснощекий Рябовский.

“Dymov!” Olga Ivanovna cried out, flushing with joy. “Dymov!” she repeated, laying her head and both hands on his chest. “It’s you! Why have you been so long in coming? Why? Why?”

– Дымов! – вскрикнула Ольга Ивановна и вспыхнула от радости. – Дымов! – повторила она, кладя ему на грудь голову и обе руки. – Это ты! Отчего ты так долго не приезжал? Отчего? Отчего?

“When could I, Mama? I’m always busy, and when I do have time free, somehow the train schedule never fits.”

– Когда же мне, мама? Я всегда занят, а когда бываю свободен, то все случается так, что расписание поездов не подходит.

“But how glad I am to see you! I dreamed of you all, all night, and I was afraid you might be ill. Ah, if only you knew how sweet you are, how opportunely you’ve come! You’re going to be my savior. You alone can save me! Tomorrow there’s going to be the most original wedding here,” she went on, laughing and tying her husband’s necktie for him. “A young telegraphist at the station is getting married, a certain Chikeldeyev. A handsome young man, and, well, not stupid, and there’s something in his face, you know, something strong, bearlike... You could paint a young Varangian off him. All of us summer people are taking an interest in him, and we’ve given him our word of honor to be at his wedding... He’s a man of no means, alone in the world, shy, and of course it would be a sin to refuse him our support. Imagine, after the mass there’s the wedding ceremony, then everyone walks from the church to the bride’s lodgings... you understand, the grove, the singing of birds, patches of sunlight on the grass, and all of us like patches of many colors against a bright green background – most original, in the taste of the French Expressionists. But Dymov, what am I to wear to church?” said Olga Ivanovna, and made a tearful face. “I have nothing here, literally nothing! No dress, no flowers, no gloves... You must save me. If you’ve come, then it means fate itself is telling you to save me. Take my keys, my dear, go home, and get my pink dress from the wardrobe. You remember it, it hangs first in the row... Then in the storeroom, on the floor to the right, you’ll see two hatboxes. When you open the top one, you’ll find nothing but tulle, tulle, tulle, and various scraps, and under them the flowers. Take out all the flowers carefully, do try, dearest, not to crush them, I’ll pick them over later... And buy some gloves.”

– Но как я рада тебя видеть! Ты мне всю, всю ночь снился, и я боялась, как бы ты не заболел. Ах, если б ты знал, как ты мил, как ты кстати приехал! Ты будешь моим спасителем. Ты один только можешь спасти меня! Завтра будет здесь преоригинальная свадьба, – продолжала она, смеясь и завязывая мужу галстук. – Женится молодой телеграфист на станции, некто Чикельдеев. Красивый молодой человек, ну, неглупый, и есть в лице, знаешь, что-то сильное, медвежье... Можно с него молодого варяга писать. Мы, все дачники, принимаем в нем участие и дали ему честное слово быть у него на свадьбе... Человек небогатый, одинокий, робкий, и, конечно, было бы грешно отказать ему в участии. Представь, после обедни венчанье, потом из церкви все пешком до квартиры невесты... понимаешь, роща, пение птиц, солнечные пятна на траве и все мы разноцветными пятнами на ярко-зеленом фоне – преоригинально, во вкусе французских экспрессионистов. Но, Дымов, в чем я пойду в церковь? – сказала Ольга Ивановна и сделала плачущее лицо. – У меня здесь ничего нет, буквально ничего! Ни платья, ни цветов, ни перчаток... Ты должен меня спасти. Если приехал, то, значит, сама судьба велит тебе спасать меня. Возьми, мой дорогой, ключи, поезжай домой и возьми там в гардеробе мое розовое платье. Ты его помнишь, оно висит первое... Потом в кладовой с правой стороны на полу ты увидишь две картонки. Как откроешь верхнюю, так там всё тюль, тюль, тюль и разные лоскутки, а под ними цветы. Цветы все вынь осторожно, постарайся, дуся, не помять, их потом я выберу... И перчатки купи.

“Very well,” said Dymov. “I’ll go tomorrow and send them.”

– Хорошо, – сказал Дымов. – Я завтра поеду и пришлю.

“What do you mean, tomorrow?” Olga Ivanovna asked, and looked at him with astonishment. “When will you manage it tomorrow? Tomorrow the first train leaves at nine, and the wedding is at eleven. No, my dear, it has to be today, without fail today! If you can’t come tomorrow, send it by messenger. Well, go on then... The passenger train should be coming through any minute. Don’t be late, dearest.”

– Когда же завтра? – спросила Ольга Ивановна и посмотрела на него с удивлением. – Когда же ты успеешь завтра? Завтра отходит первый поезд в 9 часов, а венчание в 11. Нет, голубчик, надо сегодня, обязательно сегодня! Если завтра тебе нельзя будет приехать, то пришли с рассыльным. Ну, иди же... Сейчас должен прийти пассажирский поезд. Не опоздай, дуся.

“Very well.”

– Хорошо.

“Ah, how sorry I am to let you go,” said Olga Ivanovna, and tears welled up in her eyes. “And why did I, fool that I am, give my word to the telegraphist?”

– Ах, как мне жаль тебя отпускать, – сказала Ольга Ивановна, и слезы навернулись у нее на глазах. – И зачем я, дура, дала слово телеграфисту?

Dymov quickly drank a glass of tea, took a bread ring, and, smiling meekly, set off for the station. And the caviar, cheese, and whitefish were eaten by the two dark-haired men and the fat actor.

Дымов быстро выпил стакан чаю, взял баранку и, кротко улыбаясь, пошел на станцию. А икру, сыр и белорыбицу съели два брюнета и толстый актер.

On a quiet, moonlit July night Olga Ivanovna stood on the deck of a Volga steamer, looking now at the water, now at the beautiful banks. Beside her stood Ryabovsky, telling her that the black shadows on the water were not shadows but a dream, that in the presence of this bewitched water with its fantastic shimmer, in the presence of the bottomless sky and the sad, pensive banks, which spoke of the vanity of our life and of the existence of something higher, eternal, blessed, it would be good to forget oneself, to die, to become a memory. The past was trite and uninteresting, the future was insignificant, and this wonderful night, unique in a lifetime, would soon end, would merge with eternity – so why go on living?

В тихую лунную июльскую ночь Ольга Ивановна стояла на палубе волжского парохода и смотрела то на воду, то на красивые берега. Рядом с нею стоял Рябовский и говорил ей, что черные тени на воде – не тени, а сон, что в виду этой колдовской воды с фантастическим блеском, в виду бездонного неба и грустных, задумчивых берегов, говорящих о суете нашей жизни и о существовании чего-то высшего, вечного, блаженного, хорошо бы забыться, умереть, стать воспоминанием. Прошедшее пошло и не интересно, будущее ничтожно, а эта чудная, единственная в жизни ночь скоро кончится, сольется с вечностью – зачем же жить?

And Olga Ivanovna listened now to Ryabovsky’s voice, now to the silence of the night, and thought that she was immortal and would never die. The turquoise color of the water, such as she had never seen before, the sky, the banks, the black shadows, and the unaccountable joy filling her soul, told her that a great artist would come of her, and that somewhere out there beyond the distance, beyond the moonlit night, in boundless space, success, fame, the love of the people, were awaiting her... When she gazed long into the distance without blinking, she seemed to see crowds of people, lights, the solemn strains of music, cries of rapture, herself in a white dress, and flowers showering down on her from every side. She thought too that beside her, leaning on the rail, stood a real, great man, a genius, God’s chosen one... Everything he had created so far was beautiful, new, and unusual, and what he would create in time, once his rare talent grew strong with maturity, would be astonishing, immeasurably lofty, and this was plain to see in his face, in his manner of speaking, and in his attitude to nature. Of shadows, of evening tones, of the moon’s shimmer he spoke somehow specially, in his own language, so that one could not help feeling the charm of his mastery over nature. He himself was very handsome, original, and his life, independent, free, alien to everything ordinary and everyday, was like the life of a bird.

А Ольга Ивановна прислушивалась то к голосу Рябовского, то к тишине ночи и думала о том, что она бессмертна и никогда не умрет. Бирюзовый цвет воды, какого она раньше никогда не видала, небо, берега, черные тени и безотчетная радость, наполнявшая ее душу, говорили ей, что из нее выйдет великая художница и что где-то там за далью, за лунной ночью, в бесконечном пространстве ожидают ее успех, слава, любовь народа... Когда она, не мигая, долго смотрела вдаль, ей чудились толпы людей, огни, торжественные звуки музыки, крики восторга, сама она в белом платье и цветы, которые сыпались на нее со всех сторон. Думала она также о том, что рядом с нею, облокотившись о борт, стоит настоящий великий человек, гений, божий избранник... Всё, что он создал до сих пор, прекрасно, ново и необыкновенно, а то, что создаст он со временем, когда с возмужалостью окрепнет его редкий талант, будет поразительно, неизмеримо высоко, и это видно по его лицу, по манере выражаться и по его отношению к природе. О тенях, вечерних тонах, о лунном блеске он говорит как-то особенно, своим языком, так что невольно чувствуется обаяние его власти над природой. Сам он очень красив, оригинален, и жизнь его, независимая, свободная, чуждая всего житейского, похожа на жизнь птицы.

“It’s turning cool,” said Olga Ivanovna, and shivered.

– Становится свежо, – сказала Ольга Ивановна и вздрогнула.

Ryabovsky wrapped her in his cloak and said mournfully:

Рябовский окутал ее в свой плащ и сказал печально:

“I feel myself in your power. I’m a slave. Why are you so bewitching tonight?”

– Я чувствую себя в вашей власти. Я раб. Зачем вы сегодня так обворожительны?

He kept gazing at her without looking away, and his eyes were frightening, and she was afraid to look at him.

Он всё время глядел на нее, не отрываясь, и глаза его были страшны, и она боялась взглянуть на него.

“I love you madly...” he whispered, breathing on her cheek. “Say one word to me, and I won’t go on living, I’ll give up art...” he muttered, in strong agitation. “Love me, love me...”

– Я безумно люблю вас... – шептал он, дыша ей на щеку. – Скажите мне одно слово, и я не буду жить, брошу искусство... – бормотал он в сильном волнении. – Любите меня, любите...

“Don’t talk like that,” said Olga Ivanovna, closing her eyes. “It’s frightening. And Dymov?”

– Не говорите так, – сказала Ольга Ивановна, закрывая глаза. – Это страшно. А Дымов?

“What Dymov? Why Dymov? What business is Dymov of mine? The Volga, the moon, beauty, my love, my rapture, and no Dymov at all... Ah, I know nothing... I have no need of the past, give me only one moment... one instant!”

– Что Дымов? Почему Дымов? Какое мне дело до Дымова? Волга, луна, красота, моя любовь, мой восторг, а никакого нет Дымова... Ах, я ничего не знаю... Не нужно мне прошлого, мне дайте одно мгновение... один миг!

Olga Ivanovna’s heart began to pound. She wanted to think about her husband, but her whole past, with the wedding, with Dymov, and with the evening parties, seemed to her small, insignificant, dim, unnecessary, and very, very far away... Really, what was Dymov? why Dymov? what business was Dymov of hers? Did he even exist in nature, or was he only a dream?

У Ольги Ивановны забилось сердце. Она хотела думать о муже, но всё ее прошлое со свадьбой, с Дымовым и с вечеринками казалось ей маленьким, ничтожным, тусклым, ненужным и далеким-далеким... В самом деле: что Дымов? почему Дымов? какое ей дело до Дымова? Да существует ли он в природе и не сон ли он только?

“For him, a plain and ordinary man, the happiness he has already had is enough,” she thought, covering her face with her hands. “Let them condemn me there, let them curse me, but out of spite at everyone I’ll go and let myself be ruined, I’ll go and let myself be ruined... One must try everything in life. God, how frightening and how good!”

"Для него, простого и обыкновенного человека, достаточно и того счастья, которое он уже получил, – думала она, закрывая лицо руками. – Пусть осуждают там, проклинают, а я вот на зло всем возьму и погибну, возьму вот и погибну... Надо испытать всё в жизни. Боже, как жутко и как хорошо!"

“Well? What?” the painter muttered, embracing her and greedily kissing her hands, with which she feebly tried to push him away. “Do you love me? Yes? Yes? Oh, what a night! What a wonderful night!”

– Ну что? Что? – бормотал художник, обнимая ее и жадно целуя руки, которыми она слабо пыталась отстранить его от себя. – Ты меня любишь? Да? Да? О, какая ночь! Чудная ночь!

“Yes, what a night!” she whispered, looking into his eyes, which were shining with tears, then quickly glanced around, embraced him, and kissed him hard on the lips.

– Да, какая ночь! – прошептала она, глядя ему в глаза, блестящие от слез, потом быстро оглянулась, обняла его и крепко поцеловала в губы.

“Coming up on Kineshma!” someone said on the other side of the deck.

– К Кинешме подходим! – сказал кто-то на другой стороне палубы.

Heavy footsteps were heard. It was the man from the buffet, passing by.

Послышались тяжелые шаги. Это проходил мимо человек из буфета.

“Listen,” Olga Ivanovna said to him, laughing and crying with happiness, “bring us some wine.”

– Послушайте, – сказала ему Ольга Ивановна, смеясь и плача от счастья, – принесите нам вина.

The painter, pale with agitation, sat down on the bench, looked at Olga Ivanovna with adoring, grateful eyes, then closed his eyes and said, smiling languidly:

Художник, бледный от волнения, сел на скамью, посмотрел на Ольгу Ивановну обожающими, благодарными глазами, потом закрыл глаза и сказал, томно улыбаясь:

"I’m tired."

– Я устал.

And he leaned his head against the rail.

И прислонился головою к борту.

The second of September was a warm, still day, but overcast. Early in the morning a light mist wandered over the Volga, and after nine o’clock rain began to spit down. There was no hope at all that the sky would clear. Over tea Ryabovsky told Olga Ivanovna that painting was the most thankless and the most tedious of the arts, that he was no painter, that only fools thought he had any talent, and then, out of nowhere, he seized a knife and slashed his best study to ribbons. After tea he sat by the window, gloomy, and looked out at the Volga. And the Volga now had no shine to it, dull, matte, cold to look at. Everything, everything spoke of the approach of a dreary, sullen autumn. It seemed that the lush green carpets on the banks, the diamond glitter of the light on the water, the clear blue distance, and all the finery and pageantry of it, nature had now stripped from the Volga and packed away in trunks until next spring, and crows flew about over the river taunting it: "Bare! bare!" Ryabovsky listened to their cawing and thought that he had already burned out and lost his talent, that everything in this world was conditional, relative, and stupid, and that he ought never to have tied himself to this woman... In short, he was out of sorts and sulking.

Второго сентября день был теплый и тихий, но пасмурный. Рано утром на Волге бродил легкий туман, а после девяти часов стал накрапывать дождь. И не было никакой надежды, что небо прояснится. За чаем Рябовский говорил Ольге Ивановне, что живопись – самое неблагодарное и самое скучное искусство, что он не художник, что одни только дураки думают, что у него есть талант, и вдруг, ни с того, ни с сего, схватил нож и поцарапал им свой самый лучший этюд. После чая он, мрачный, сидел у окна и смотрел на Волгу. А Волга уже была без блеска, тусклая, матовая, холодная на вид. Всё, всё напоминало о приближении тоскливой, хмурой осени. И казалось, что роскошные зеленые ковры на берегах, алмазные отражения лучей, прозрачную синюю даль и всё щегольское и парадное природа сняла теперь с Волги и уложила в сундуки до будущей весны, и вороны летали около Волги и дразнили ее: "Голая! голая!" Рябовский слушал их карканье и думал о том, что он уже выдохся и потерял талант, что всё на этом свете условно, относительно и глупо и что не следовало бы связывать себя с этой женщиной... Одним словом, он был не в духе и хандрил.

Olga Ivanovna sat behind the partition on the bed and, running her fingers through her lovely flaxen hair, pictured herself now in the drawing room, now in the bedroom, now in her husband’s study; her imagination carried her off to the theater, to her dressmaker, to her famous friends. What were they doing now? Did they remember her? The season had already begun, and it was time to think about the evening parties. And Dymov? Dear Dymov! How meekly, how with a child’s plaintiveness he begged her in his letters to come home soon! Every month he sent her seventy-five rubles, and when she wrote to him that she owed the painters a hundred rubles, he sent her that hundred as well. What a kind, generous man! The trip had worn Olga Ivanovna out, she was bored, and she wanted nothing so much as to get away from these peasants, from the smell of river damp, and to shake off this feeling of physical uncleanness that she had felt the whole time, living in peasant huts and drifting from village to village. If Ryabovsky had not given the other painters his word of honor that he would stay here with them until the twentieth of September, she could have left that very day. And how good that would have been!

Ольга Ивановна сидела за перегородкой на кровати и, перебирая пальцами свои прекрасные льняные волосы, воображала себя то в гостиной, то в спальне, то в кабинете мужа; воображение уносило ее в театр, к портнихе и к знаменитым друзьям. Что-то они поделывают теперь? Вспоминают ли о ней? Сезон уже начался, и пора бы подумать о вечеринках. А Дымов? Милый Дымов! Как кротко и детски-жалобно он просит ее в своих письмах поскорее ехать домой! Каждый месяц он высылал ей по 75 рублей, а когда она написала ему, что задолжала художникам сто рублей, то он прислал ей и эти сто. Какой добрый, великодушный человек! Путешествие утомило Ольгу Ивановну, она скучала, и ей хотелось поскорее уйти от этих мужиков, от запаха речной сырости и сбросить с себя это чувство физической нечистоты, которое она испытывала все время, живя в крестьянских избах и кочуя из села в село. Если бы Рябовский не дал честного слова художникам, что он проживет с ними здесь до 20 сентября, то можно было бы уехать сегодня же. И как бы это было хорошо!

"My God," Ryabovsky groaned, "when is the sun ever going to come out? I can’t go on with a sunlit landscape without any sun!"

– Боже мой, – простонал Рябовский, – когда же наконец будет солнце? Не могу же я солнечный пейзаж продолжать без солнца!..

"But you have a study done under a clouded sky," said Olga Ivanovna, coming out from behind the partition. "Remember, wood on the right and on the left a herd of cows and geese. You could finish that one now."

– А у тебя есть этюд при облачном небе, – сказала Ольга Ивановна, выходя из-за перегородки. – Помнишь, на правом плане лес, а на левом – стадо коров и гуси. Теперь ты мог бы его кончить.

"Ah!" the painter winced. "Finish it! Do you really suppose I’m such a fool that I don’t know what I need to do?"

– Э! – поморщился художник. – Кончить! Неужели вы думаете, что сам я так глуп, что не знаю, что мне нужно делать!

"How you’ve changed toward me!" Olga Ivanovna sighed.

– Как ты ко мне переменился! – вздохнула Ольга Ивановна.

"Well, and a good thing too."

– Ну, и прекрасно.

Olga Ivanovna’s face trembled; she moved away to the stove and burst into tears.

У Ольги Ивановны задрожало лицо, она отошла к печке и заплакала.

"Yes, all that was missing was tears. Stop it! I have a thousand reasons to cry, and yet I don’t cry."

– Да, недоставало только слез. Перестаньте! У меня тысячи причин плакать, однако же я не плачу.

"A thousand reasons!" Olga Ivanovna sobbed. "The main reason is that you’re already sick of me. Yes!" she said, and began to weep in earnest. "If we’re telling the truth, you’re ashamed of our love. You’re forever trying to keep the other painters from noticing, though there’s no hiding it, and they’ve all known for a long time."

– Тысячи причин! – всхлипнула Ольга Ивановна. – Самая главная причина, что вы уже тяготитесь мной. Да! – сказала она и зарыдала. – Если говорить правду, то вы стыдитесь нашей любви. Вы всё стараетесь, чтобы художники не заметили, хотя этого скрыть нельзя, и им всё давно уже известно.

"Olga, I’m asking you one thing," the painter said pleadingly, pressing a hand to his heart, "just one thing: don’t torment me! I want nothing more from you than that!"

– Ольга, я об одном прошу вас, – сказал художник умоляюще и приложив руку к сердцу, – об одном: не мучьте меня! Больше мне от вас ничего не нужно!

"But swear to me that you still love me!"

– Но поклянитесь, что вы меня всё еще любите!

"This is agony!" the painter said through clenched teeth, and jumped up. "It’ll end with me throwing myself into the Volga, or going out of my mind! Leave me alone!"

– Это мучительно! – процедил сквозь зубы художник и вскочил. – Кончится тем, что я брошусь в Волгу или сойду с ума! Оставьте меня!

"Go on then, kill me, kill me!" cried Olga Ivanovna. "Kill me!"

– Ну, убейте, убейте меня! – крикнула Ольга Ивановна. – Убейте!

She burst into sobs again and went off behind the partition. Rain rustled on the straw roof of the hut. Ryabovsky clutched his head, paced from corner to corner, then, with a determined look, as though wanting to prove something to someone, put on his cap, slung his gun over his shoulder, and went out of the hut.

Она опять зарыдала и пошла за перегородку. На соломенной крыше избы зашуршал дождь. Рябовский схватил себя за голову и прошелся из угла в угол, потом с решительным лицом, как будто желая что-то кому-то доказать, надел фуражку, перекинул через плечо ружье и вышел из избы.

After he had gone, Olga Ivanovna lay on the bed a long time, weeping. At first she thought it would be good to poison herself, so that Ryabovsky would come back and find her dead; then her thoughts carried her off to the drawing room, to her husband’s study, and she pictured herself sitting motionless beside Dymov, enjoying physical peace and cleanliness, and in the evening sitting in the theater listening to Masini. And a longing for civilization, for the noise of the city and for famous people, gripped her heart. A peasant woman came into the hut and unhurriedly began lighting the stove to make dinner. It smelled of smoke, and the air turned blue with it. The painters came in, in high muddy boots and with faces wet from the rain, looked over the studies, and told one another for comfort that the Volga had its charm even in foul weather. And on the wall the cheap clock: tick-tick-tick... Chilled flies crowded together in the front corner around the icons and buzzed, and from under the benches, in thick folders, cockroaches could be heard stirring...

По уходе его, Ольга Ивановна долго лежала на кровати и плакала. Сначала она думала о том, что хорошо бы отравиться, чтобы вернувшийся Рябовский застал ее мертвою, потом же она унеслась мыслями в гостиную, в кабинет мужа и вообразила, как она сидит неподвижно рядом с Дымовым и наслаждается физическим покоем и чистотой и как вечером сидит в театре и слушает Мазини. И тоска по цивилизации, по городскому шуму и известным людям защемила ее сердце. В избу вошла баба и стала не спеша топить печь, чтобы готовить обед. Запахло гарью, и воздух посинел от дыма. Приходили художники в высоких грязных сапогах и с мокрыми от дождя лицами, рассматривали этюды и говорили себе в утешение, что Волга даже и в дурную погоду имеет свою прелесть. А дешевые часы на стенке: тик-тик-тик... Озябшие мухи столпились в переднем углу около образов и жужжат, и слышно, как под лавками в толстых папках возятся прусаки...

Ryabovsky came home as the sun was setting. He threw his cap down on the table and, pale, worn out, in his muddy boots, sank onto the bench and shut his eyes.

Рябовский вернулся домой, когда заходило солнце. Он бросил на стол фуражку и, бледный, замученный, в грязных сапогах, опустился на лавку и закрыл глаза.

"I’m tired..." he said, and worked his eyebrows, straining to lift his eyelids.

– Я устал... – сказал он и задвигал бровями, силясь поднять веки.

To make up to him and show that she was not angry, Olga Ivanovna went over to him, kissed him without a word, and ran a comb through his fair hair. She felt a wish to comb it for him.

Чтобы приласкаться к нему и показать, что она не сердится, Ольга Ивановна подошла к нему, молча поцеловала и провела гребенкой по его белокурым волосам. Ей захотелось причесать его.

"What is it?" he asked, flinching as though something cold had touched him, and opened his eyes. "What is it? Leave me in peace, I ask you."

– Что такое? – спросил он, вздрогнув, точно к нему прикоснулись чем-то холодным, и открыл глаза. – Что такое? Оставьте меня в покое, прошу вас.

He pushed her away with his hands and moved off, and it seemed to her that his face showed disgust and irritation. Just then the peasant woman was carefully carrying him a bowl of cabbage soup in both hands, and Olga Ivanovna saw how she had dipped her thick thumbs into the soup. And the dirty woman with her cinched-in belly, and the soup that Ryabovsky now ate greedily, and the hut, and this whole way of life which at the start she had loved so much for its simplicity and its artistic disorder, now struck her as hideous. She suddenly felt insulted, and said coldly:

Он отстранил ее руками и отошел, и ей показалось, что лицо его выражало отвращение и досаду. В это время баба осторожно несла ему в обеих руках тарелку со щами, и Ольга Ивановна видела, как она обмочила во щах свои большие пальцы. И грязная баба с перетянутым животом, и щи, которые стал жадно есть Рябовский, и изба, и вся эта жизнь, которую вначале она так любила за простоту и художественный беспорядок, показались ей теперь ужасными. Она вдруг почувствовала себя оскорбленной и сказала холодно:

"We need to part for a little while, or out of sheer boredom we’re going to have a real falling-out. I’ve had enough of this. I’m leaving today."

– Нам нужно расстаться на некоторое время, а то от скуки мы можем серьезно поссориться. Мне это надоело. Сегодня я уеду.

"On what? Riding a broomstick?"

– На чем? На палочке верхом?

"Today’s Thursday, so the steamer comes at half past nine."

– Сегодня четверг, значит, в половине десятого придет пароход.

"Ah? Yes, yes... Well, go on then, go," Ryabovsky said gently, wiping his mouth with a towel in place of a napkin. "You’re bored here and there’s nothing for you to do, and one would have to be a great egoist to keep you back. Go, and we’ll see each other after the twentieth."

– А? Да, да... Ну что ж, поезжай... – сказал мягко Рябовский, утираясь вместо салфетки полотенцем. – Тебе здесь скучно и делать нечего, и надо быть большим эгоистом, чтобы удерживать тебя. Поезжай, а после двадцатого увидимся.

Olga Ivanovna packed cheerfully, and her cheeks even flushed with pleasure. Could it really be true, she asked herself, that soon she would be painting in the drawing room, sleeping in the bedroom, dining with a tablecloth on the table? A weight lifted from her heart, and she was no longer angry at the painter.

Ольга Ивановна укладывалась весело, и даже щеки у нее разгорелись от удовольствия. Неужели это правда, – спрашивала она себя, – что скоро она будет писать в гостиной, а спать в спальне и обедать со скатертью? У нее отлегло от сердца, и она уже не сердилась на художника.

"I’ll leave you the paints and the brushes, Ryabusha," she said. "Whatever’s left, you can bring back... Now mind, don’t be lazy while I’m gone, don’t mope, work. You’re my fine fellow, Ryabusha."

– Краски и кисти я оставлю тебе, Рябуша, – говорила она. – Что останется, привезешь... Смотри же, без меня тут не ленись, не хандри, а работай. Ты у меня молодчина, Рябуша.

At nine o’clock Ryabovsky kissed her goodbye, so as, she thought, not to have to kiss her on the steamer in front of the other painters, and saw her to the landing. The steamer came up soon and carried her off.

В девять часов Рябовский, на прощанье, поцеловал ее для того, как она думала, чтобы не целовать на пароходе при художниках, и проводил на пристань. Подошел скоро пароход и увез ее.

She arrived home two and a half days later. Without taking off her hat or her waterproof, breathing hard from agitation, she went into the drawing room, and from there into the dining room. Dymov, without his coat, in an unbuttoned waistcoat, sat at the table sharpening a knife against a fork; in front of him on a plate lay a hazel grouse. When Olga Ivanovna had been coming up to the apartment, she had been certain that she must hide everything from her husband, and that she had the skill and the strength for it; but now, when she saw his broad, meek, happy smile and his bright, joyful eyes, she felt that to hide anything from this man was as base, as repugnant, and just as impossible and beyond her power, as to slander, steal, or kill, and in an instant she decided to tell him everything that had happened. Letting him kiss her and take her in his arms, she sank down before him on her knees and covered her face.

Приехала она домой через двое с половиной суток. Не снимая шляпы и ватерпруфа, тяжело дыша от волнения, она прошла в гостиную, а оттуда в столовую. Дымов без сюртука, в расстегнутой жилетке сидел за столом и точил нож о вилку; перед ним на тарелке лежал рябчик. Когда Ольга Ивановна входила в квартиру, она была убеждена, что необходимо скрыть всё от мужа и что на это хватит у нее уменья и силы, но теперь, когда она увидела широкую, кроткую, счастливую улыбку и блестящие радостные глаза, она почувствовала, что скрывать от этого человека так же подло, отвратительно и так же невозможно и не под силу ей, как оклеветать, украсть или убить, и она в одно мгновение решила рассказать ему всё, что было. Давши ему поцеловать себя и обнять, она опустилась перед ним на колени и закрыла лицо.

"What is it? What is it, Mama?" he asked tenderly. "Missed me?"

– Что? Что, мама? – спросил он нежно. – Соскучилась?

She raised her face, red with shame, and looked at him with a guilty, pleading look, but fear and shame kept her from telling the truth.

Она подняла лицо, красное от стыда, и поглядела на него виновато и умоляюще, но страх и стыд помешали ей говорить правду.

"It’s nothing..." she said. "It’s just me..."

– Ничего... – сказала она. – Это я так...

"Let’s sit down," he said, lifting her up and settling her at the table. "There, like that... Eat the grouse. You’re hungry, poor thing."

– Сядем, – сказал он, поднимая ее и усаживая за стол. – Вот так... Кушай рябчика. Ты проголодалась, бедняжка.

She breathed in the air of home greedily and ate the grouse, while he looked at her with tenderness and laughed with joy.

Она жадно вдыхала в себя родной воздух и ела рябчика, а он с умилением глядел на нее и радостно смеялся.

It seems that from the middle of winter Dymov began to suspect that his wife was deceiving him. As though his conscience were not clean, he could no longer look her straight in the eye, did not smile with joy when he met her, and, so as to spend less time alone with her, he often brought home his colleague Korostelev to dine, a small, close-cropped man with a battered face who, whenever he talked with Olga Ivanovna, would from embarrassment unbutton all the buttons of his jacket and button them up again, and then start pulling at his left mustache with his right hand. Over dinner the two doctors would talk about how, with the diaphragm sitting high, there were sometimes irregularities of the heart, or how multiple neuritis had lately been observed very often, or how yesterday Dymov, dissecting a corpse diagnosed with "pernicious anemia," had found cancer of the pancreas. And it seemed that the two of them kept up their medical talk only to give Olga Ivanovna the chance to stay silent, that is, not to lie. After dinner Korostelev would sit down at the piano, and Dymov would sigh and say to him:

По-видимому, с середины зимы Дымов стал догадываться, что его обманывают. Он, как будто у него была совесть нечиста, не мог уже смотреть жене прямо в глаза, не улыбался радостно при встрече с нею и, чтобы меньше оставаться с нею наедине, часто приводил к себе обедать своего товарища Коростелева, маленького стриженого человечка с помятым лицом, который, когда разговаривал с Ольгой Ивановной, то от смущения расстегивал все пуговицы своего пиджака и опять их застегивал и потом начинал правой рукой щипать свой левый ус. За обедом оба доктора говорили о том, что при высоком стоянии диафрагмы иногда бывают перебои сердца, или что множественные невриты в последнее время наблюдаются очень часто, или что вчера Дымов, вскрывши труп с диагностикой "злокачественная анемия", нашел рак поджелудочной железы. И казалось, что оба они вели медицинский разговор только для того, чтобы дать Ольге Ивановне возможность молчать, т. е. не лгать. После обеда Коростелев садился за рояль, а Дымов вздыхал и говорил ему:

"Ah, brother! Well, never mind. Play something sad."

– Эх, брат! Ну, да что! Сыграй-ка что-нибудь печальное.

Raising his shoulders and spreading his fingers wide, Korostelev would take a few chords and begin singing in a tenor "Show me such a dwelling where the Russian peasant does not groan," while Dymov sighed once more, propped his head on his fist, and sank into thought.

Подняв плечи и широко расставив пальцы, Коростелев брал несколько аккордов и начинал петь тенором "Укажи мне такую обитель, где бы русский мужик не стонал", а Дымов еще раз вздыхал, подпирал голову кулаком и задумывался.

Of late Olga Ivanovna had been behaving with extreme carelessness. Every morning she woke in the worst of moods, with the thought that she no longer loved Ryabovsky and that, thank God, it was all over now. But once she had drunk her coffee, she would reason that Ryabovsky had taken her husband from her, and that now she was left without a husband and without Ryabovsky; then she would recall what her acquaintances said, that Ryabovsky was preparing something striking for the exhibition, a mixture of landscape and genre painting in the manner of Polenov, at which everyone who visited his studio went into raptures; but this, she thought, he had made under her influence, and that in general, thanks to her influence, he had changed greatly for the better. Her influence was so beneficial and so essential that if she left him, he might well perish. And she recalled too how the last time he had come to her in some sort of gray frock coat with a fleck to it and a new necktie, and had asked her languidly, "Am I handsome?" And indeed, elegant, with his long curls and his blue eyes, he had been very handsome (or so, perhaps, it had seemed), and had been affectionate with her.

В последнее время Ольга Ивановна вела себя крайне неосторожно. Каждое утро она просыпалась в самом дурном настроении и с мыслью, что она Рябовского уже не любит и что, слава богу, всё уже кончено. Но, напившись кофе, она соображала, что Рябовский отнял у нее мужа и что теперь она осталась без мужа и без Рябовского; потом она вспоминала разговоры своих знакомых о том, что Рябовский готовит к выставке нечто поразительное, смесь пейзажа с жанром, во вкусе Поленова, отчего все, кто бывает в его мастерской, приходят в восторг; но ведь это, думала она, он создал под ее влиянием и вообще, благодаря ее влиянию, он сильно изменился к лучшему. Влияние ее так благотворно и существенно, что если она оставит его, то он, пожалуй, может погибнуть. И вспоминала она также, что в последний раз он приходил к ней в каком-то сером сюртучке с искрами и в новом галстуке и спрашивал томно: "Я красив?" И в самом деле, он, изящный, со своими длинными кудрями и с голубыми глазами, был очень красив (или, быть может, так показалось) и был ласков с ней.

Having recalled a great deal and thought it all over, Olga Ivanovna would dress and, in a state of great agitation, drive over to Ryabovsky’s studio. She would find him cheerful and delighted with his own truly magnificent painting; he would jump about, play the fool, and answer serious questions with jokes. Olga Ivanovna was jealous of Ryabovsky over the painting and hated it, but out of politeness would stand before it in silence for some five minutes and then, sighing as one sighs before a holy relic, say quietly:

Вспомнив про многое и сообразив, Ольга Ивановна одевалась и в сильном волнении ехала в мастерскую к Рябовскому. Она заставала его веселым и восхищенным своею, в самом деле, великолепною картиной; он прыгал, дурачился и на серьезные вопросы отвечал шутками. Ольга Ивановна ревновала Рябовского к картине и ненавидела ее, но из вежливости простаивала перед картиной молча минут пять и, вздохнув, как вздыхают перед святыней, говорила тихо:

"Yes, you’ve never painted anything like this before. It’s frightening, even, you know."

– Да, ты никогда не писал еще ничего подобного. Знаешь, даже страшно.

Then she would begin to beg him to love her, not to abandon her, to have pity on her, poor and unhappy as she was. She would weep, kiss his hands, demand that he swear his love to her, prove to him that without her good influence he would go astray and perish. And, having spoiled his good humor and feeling herself humiliated, she would drive off to her dressmaker or to some acquaintance actress to see about a ticket.

Потом она начинала умолять его, чтобы он любил ее, не бросал, чтобы пожалел ее, бедную и несчастную. Она плакала, целовала ему руки, требовала, чтобы он клялся ей в любви, доказывала ему, что без ее хорошего влияния он собьется с пути и погибнет. И, испортив ему хорошее настроение духа и чувствуя себя униженной, она уезжала к портнихе или к знакомой актрисе похлопотать насчет билета.

If she did not find him in the studio, she would leave him a letter in which she swore that if he did not come to her that day, she would certainly poison herself. He would take fright, come to her, and stay to dinner. Not embarrassed by her husband’s presence, he would say rude things to her, and she would answer him in kind. Both felt that they bound each other, that they were tyrants and enemies to one another, and grew angry, and in their anger did not notice that they behaved shamefully, and that even the close-cropped Korostelev understood everything. After dinner Ryabovsky would hurry to say his goodbyes and leave.

Если она не заставала его в мастерской, то оставляла ему письмо, в котором клялась, что если он сегодня не придет к ней, то она непременно отравится. Он трусил, приходил к ней и оставался обедать. Не стесняясь присутствием мужа, он говорил ей дерзости, она отвечала ему тем же. Оба чувствовали, что они связывают друг друга, что они деспоты и враги, и злились, и от злости не замечали, что оба они неприличны и что даже стриженый Коростелев понимает всё. После обеда Рябовский спешил проститься и уйти.

"Where are you going?" Olga Ivanovna would ask him in the hall, looking at him with hatred.

– Куда вы идете? – спрашивала его Ольга Ивановна в передней, глядя на него с ненавистью.

He, screwing up his eyes and wincing, would name some lady, a mutual acquaintance, and it was plain that he was laughing at her jealousy and wanted to vex her. She would go off to her bedroom and lie down on the bed; from jealousy, vexation, a sense of humiliation and shame she would bite the pillow and begin to sob aloud. Dymov would leave Korostelev in the drawing room, go into the bedroom, and, embarrassed and at a loss, say quietly:

Он, морщась и щуря глаза, называл какую-нибудь даму, общую знакомую, и было видно, что это он смеется над ее ревностью и хочет досадить ей. Она шла к себе в спальню и ложилась в постель; от ревности, досады, чувства унижения и стыда она кусала подушку и начинала громко рыдать. Дымов оставлял Коростелева в гостиной, шел в спальню и, сконфуженный, растерянный, говорил тихо:

"Don’t cry so loud, Mama... Why? We must keep quiet about this... Better not let it show... You know, what’s happened can’t be undone now."

– Не плачь громко, мама... Зачем? Надо молчать об этом... Надо не подавать вида... Знаешь, что случилось, того уже не поправишь.

Not knowing how to quiet the heavy jealousy in herself, from which even her temples ached, and thinking that things could still be set right, she would wash, powder her tear-stained face, and fly off to some lady of her acquaintance. Not finding Ryabovsky there, she would drive to another, then a third... At first she was ashamed to go driving about like this, but later she grew used to it, and it happened that in a single evening she made the rounds of all the women she knew, hunting for Ryabovsky, and they all understood it.

Не зная, как усмирить в себе тяжелую ревность, от которой даже в висках ломило, и думая, что еще можно поправить дело, она умывалась, пудрила заплаканное лицо и летела к знакомой даме. Не застав у нее Рябовского, она ехала к другой, потом к третьей... Сначала ей было стыдно так ездить, но потом она привыкла, и случалось, что в один вечер она объезжала всех знакомых женщин, чтобы отыскать Рябовского, и все понимали это.

Once she said to Ryabovsky, of her husband:

Однажды она сказала Рябовскому про мужа:

"That man crushes me with his generosity!"

– Этот человек гнетет меня своим великодушием!

This phrase pleased her so much that afterward, meeting painters who knew of her affair with Ryabovsky, she would say it every time of her husband, making an emphatic gesture with her hand:

Эта фраза ей так понравилась, что, встречаясь с художниками, которые знали об ее романе с Рябовским, она всякий раз говорила про мужа, делая энергический жест рукой:

"That man crushes me with his generosity!"

– Этот человек гнетет меня своим великодушием!

The order of life was the same as the year before. On Wednesdays there were evening parties. The actor read aloud, the painters drew, the cellist played, the singer sang, and unfailingly at half past eleven the door into the dining room would open and Dymov, smiling, would say:

Порядок жизни был такой же, как в прошлом году. По средам бывали вечеринки. Артист читал, художники рисовали, виолончелист играл, певец пел, и неизменно в половине двенадцатого открывалась дверь, ведущая в столовую, и Дымов, улыбаясь, говорил:

"Please, gentlemen, come and have a bite."

– Пожалуйте, господа, закусить.

As before, Olga Ivanovna went on searching for great men, finding them, never satisfied, and searching again. As before, she came home late every night, but Dymov no longer slept, as he had the year before, but sat in his study working at something. He would go to bed at about three and rise at eight.

По-прежнему Ольга Ивановна искала великих людей, находила и не удовлетворялась и опять искала. По-прежнему она каждый день возвращалась поздно ночью, но Дымов уже не спал, как в прошлом году, а сидел у себя в кабинете и что-то работал. Ложился он часа в три, а вставал в восемь.

One evening, as she stood before the pier glass getting ready for the theater, Dymov came into the bedroom in a tailcoat and white tie. He was smiling gently and, as before, looked his wife joyfully straight in the eyes. His face was radiant.

Однажды вечером, когда она, собираясь в театр, стояла перед трюмо, в спальню вошел Дымов во фраке и в белом галстуке. Он кротко улыбался и, как прежде, радостно смотрел жене прямо в глаза. Лицо его сияло.

"I’ve just defended my dissertation," he said, sitting down and stroking his knees.

– Я сейчас диссертацию защищал, – сказал он, садясь и поглаживая колена.

"Did you pass it?" asked Olga Ivanovna.

– Защитил? – спросила Ольга Ивановна.

"Ha!" he laughed, and craned his neck to catch his wife’s face in the mirror, where she went on standing with her back to him, fixing her hair. "Ha!" he repeated. "You know, it’s quite possible they’ll offer me a docentship in general pathology. That’s the way it’s shaping up."

– Ого! – засмеялся он и вытянул шею, чтобы увидеть в зеркале лицо жены, которая продолжала стоять к нему спиной и поправлять прическу. – Ого! – повторил он. – Знаешь, очень возможно, что мне предложат приват-доцентуру по общей патологии. Этим пахнет.

It was plain from his blissful, radiant face that if Olga Ivanovna had shared his joy and his triumph with him, he would have forgiven her everything, the present and the future both, and forgotten it all; but she did not understand what a docentship or general pathology meant, and besides, she was afraid of being late for the theater, and said nothing.

Видно было по его блаженному, сияющему лицу, что если бы Ольга Ивановна разделила с ним его радость и торжество, то он простил бы ей всё, и настоящее и будущее, и всё бы забыл, но она не понимала, что значит приват-доцентура и общая патология, к тому же боялась опоздать в театр и ничего не сказала.

He sat there another two minutes, gave a guilty smile, and went out.

Он посидел две минуты, виновато улыбнулся и вышел.

VII

It was the most restless of days.

Это был беспокойнейший день.

Dymov had a bad headache: he had not had tea that morning, had not gone to the hospital, and had spent the whole time lying in his study on the Turkish divan. Olga Ivanovna, as usual, set off after twelve to see Ryabovsky, to show him her still-life study and ask him why he had not come yesterday. The study seemed worthless to her, and she had painted it only to have one more excuse for going to the painter’s.

У Дымова сильно болела голова: он утром не пил чаю, не пошел в больницу и всё время лежал у себя в кабинете на турецком диване. Ольга Ивановна, по обыкновению, в первом часу отправилась к Рябовскому, чтобы показать ему свой этюд nature morte и спросить его, почему он вчера не приходил. Этюд казался ей ничтожным, и написала она его только затем, чтобы иметь лишний предлог сходить к художнику.

She went in to him without ringing, and as she was taking off her galoshes in the hall, she thought she heard something run quietly across the studio, rustling a dress the way a woman does, and when she hurried to look into the studio she caught only a glimpse of a brown skirt, which flashed for an instant and vanished behind a large canvas that was curtained, along with the easel, down to the floor in black calico. There was no doubting it: a woman was hiding there. How often Olga Ivanovna herself had found refuge behind that same canvas! Ryabovsky, visibly quite embarrassed, seemed startled by her arrival, held out both hands to her, and said with a strained smile:

Она вошла к нему без звонка, и когда в передней снимала калоши, ей послышалось, как будто в мастерской что-то тихо пробежало, по-женски шурша платьем, и когда она поспешила заглянуть в мастерскую, то увидела только кусок коричневой юбки, который мелькнул на мгновение и исчез за большою картиной, занавешенной вместе с мольбертом до пола черным коленкором. Сомневаться нельзя было, это пряталась женщина. Как часто сама Ольга Ивановна находила себе убежище за этой картиной! Рябовский, по-видимому, очень смущенный, как бы удивился ее приходу, протянул к ней обе руки и сказал, натянуто улыбаясь:

"A-a-a-ah! Delighted to see you. What good news do you have to tell?"

– А-а-а-а! Очень рад вас видеть. Что скажете хорошенького?

Olga Ivanovna’s eyes filled with tears. She was ashamed, bitter, and not for a million would she have agreed to speak in front of the stranger, the rival, the liar, who stood now behind the canvas and was, no doubt, snickering with malicious glee.

Глаза у Ольги Ивановны наполнились слезами. Ей было стыдно, горько, и она за миллион не согласилась бы говорить в присутствии посторонней женщины, соперницы, лгуньи, которая стояла теперь за картиной и, вероятно, злорадно хихикала.

"I brought you a study," she said timidly, in a thin little voice, and her lips trembled, "a still life."

– Я принесла вам этюд... – сказала она робко, тонким голоском, и губы ее задрожали, – nature morte.

"A-a-a... a study?"

– А-а-а... этюд?

The painter took the study in his hands and, examining it, walked as if mechanically into the other room.

Художник взял в руки этюд и, рассматривая его, как бы машинально прошел в другую комнату.

Olga Ivanovna followed him meekly.

Ольга Ивановна покорно шла за ним.

"Still life... first-rate," he muttered, hunting for a rhyme, "a night in flight... quite right..."

– Nature morte... первый сорт, – бормотал он, подбирая рифму, – курорт... чёрт... порт...

From the studio came hurried footsteps and the rustle of a dress. So she had gone. Olga Ivanovna wanted to cry out, to strike the painter over the head with something heavy, and leave, but she could see nothing through her tears, was crushed by her own shame, and felt herself no longer Olga Ivanovna, no longer a painter, but a little bug.

Из мастерской послышались торопливые шаги и шуршанье платья. Значит, она ушла. Ольге Ивановне хотелось громко крикнуть, ударить художника по голове чем-нибудь тяжелым и уйти, но она ничего не видела сквозь слезы, была подавлена своим стыдом и чувствовала себя уж не Ольгой Ивановной и не художницей, а маленькою козявкой.

"I’m tired..." the painter said languidly, looking at the study and shaking his head to fight off drowsiness. "It’s charming, of course, but it’s a study today, and it was a study last year, and in a month it will be a study again. Doesn’t it wear on you? If I were you I’d give up painting and take up music seriously, or something. You’re not a painter, after all, you’re a musician. But you know, how tired I am! I’ll have them bring tea in a moment... All right?"

– Я устал... – томно проговорил художник, глядя на этюд и встряхивая головой, чтобы побороть дремоту. – Это мило, конечно, но и сегодня этюд, и в прошлом году этюд, и через месяц будет этюд... Как вам не наскучит? Я бы на вашем месте бросил живопись и занялся серьезно музыкой или чем-нибудь. Ведь вы не художница, а музыкантша. Однако, знаете, как я устал! Я сейчас скажу, чтоб дали чаю... А?

He went out of the room, and Olga Ivanovna heard him giving some order to his manservant. So as not to say goodbye, not to explain herself, and, above all, not to burst into sobs, she hurried, before Ryabovsky came back, into the hall, put on her galoshes, and went out into the street. There she breathed easily and felt herself free forever both of Ryabovsky and of painting and of the heavy shame that had weighed on her so in the studio. It was over!

Он вышел из комнаты, и Ольга Ивановна слышала, как он что-то приказывал своему лакею. Чтоб не прощаться, не объясняться, а главное не зарыдать, она, пока не вернулся Рябовский, поскорее побежала в переднюю, надела калоши и вышла на улицу. Тут она легко вздохнула и почувствовала себя навсегда свободной и от Рябовского, и от живописи, и от тяжелого стыда, который так давил ее в мастерской. Всё кончено!

She went to her dressmaker, then to Barnay, who had arrived only the day before, and from Barnay’s to a music shop, and the whole time she was thinking of how she would write Ryabovsky a cold, hard letter, full of self-respect, and how in spring or summer she would go with Dymov to the Crimea, free herself there once and for all of the past, and begin a new life.

Она поехала к портнихе, потом к Барнаю, который только вчера приехал, от Барная – в нотный магазин, и всё время она думала о том, как она напишет Рябовскому холодное, жесткое, полное собственного достоинства письмо и как весною или летом она поедет с Дымовым в Крым, освободится там окончательно от прошлого и начнет новую жизнь.

Coming home late in the evening, she sat down in the drawing room without changing and began composing the letter. Ryabovsky had told her she was not a painter, and in revenge she would now write to him that every year he painted the same thing and every day said the same thing, that he had gone stale and that nothing more would come of him than had already come. She wanted to write, too, that he owed a great deal to her good influence, and that if he behaved badly it was only because her influence was being paralyzed by various dubious persons, such as the one who had hidden behind the canvas today.

Вернувшись домой поздно вечером, она, не переодеваясь, села в гостиной сочинять письмо. Рябовский сказал ей, что она не художница, и она в отместку напишет ему теперь, что он каждый год пишет всё одно и то же и каждый день говорит одно и то же, что он застыл и что из него не выйдет ничего, кроме того, что уже вышло. Ей хотелось написать также, что он многим обязан ее хорошему влиянию, а если он поступает дурно, то это только потому, что ее влияние парализуется разными двусмысленными особами, вроде той, которая сегодня пряталась за картину.

"Mama!" Dymov called from the study, without opening the door. "Mama!"

– Мама! – позвал из кабинета Дымов, не отворяя двери. – Мама!

"What is it?"

– Что тебе?

"Mama, don’t come in, just come to the door. Here’s the thing... The day before yesterday I caught diphtheria at the hospital, and now... I’m not well. Send for Korostelev quickly."

– Мама, ты не входи ко мне, а только подойди к двери. – Вот что... Третьего дня я заразился в больнице дифтеритом, и теперь... мне нехорошо. Пошли поскорее за Коростелевым.

Olga Ivanovna always called her husband, as she called all the men she knew, by his surname, not his first name; his name Osip she did not like, because it reminded her of Gogol’s Osip, and the pun: "Osip is hoarse, and Arkhip is Osip." But now she cried out:

Ольга Ивановна всегда звала мужа, как всех знакомых мужчин, не по имени, а по фамилии; его имя Осип не нравилось ей, потому что напоминало гоголевского Осипа и каламбур: "Осип охрип, а Архип осип". Теперь же она вскрикнула:

"Osip, that can’t be!"

– Осип, это не может быть!

"Send for him! I’m not well..." Dymov said behind the door, and she could hear him go to the couch and lie down. "Send!" his voice came, muffled.

– Пошли! Мне нехорошо... – сказал за дверью Дымов, и слышно было, как он подошел к дивану и лег. – Пошли! – глухо послышался его голос.

"What is this?" thought Olga Ivanovna, turning cold with dread. "This is dangerous!"

"Что же это такое? – подумала Ольга Ивановна, холодея от ужаса. – Ведь это опасно!"

For no reason at all she took a candle and went to her bedroom, and there, trying to think what she needed to do, she happened to glance at herself in the pier glass. With her pale, frightened face, in the jacket with the high sleeves, with the yellow flounces on the bodice and the odd slant of the stripes on the skirt, she struck herself as frightful and ugly. Suddenly she felt a piercing pity for Dymov, for his boundless love for her, for his young life, and even for that bed of his, orphaned now, in which he had not slept for so long, and she remembered his usual mild, submissive smile. She wept bitterly and wrote Korostelev an imploring letter. It was two o’clock in the morning.

Без всякой надобности она взяла свечу и пошла к себе в спальню, и тут, соображая, что ей нужно делать, нечаянно поглядела на себя в трюмо. С бледным, испуганным лицом, в жакете с высокими рукавами, с желтыми воланами на груди и с необыкновенным направлением полос на юбке, она показалась себе страшной и гадкой. Ей вдруг стало до боли жаль Дымова, его безграничной любви к ней, его молодой жизни и даже этой его осиротелой постели, на которой он давно уже не спал, и вспоминалась ей его обычная, кроткая, покорная улыбка. Она горько заплакала и написала Коростелеву умоляющее письмо. Было два часа ночи.

VIII

When, at about eight in the morning, Olga Ivanovna came out of the bedroom, her head heavy from want of sleep, her hair uncombed, plain- looking, with a guilty expression, some gentleman with a black beard, a doctor by the look of him, passed her on his way to the hall. There was a smell of medicine. Korostelev was standing by the study door, twisting his left mustache with his right hand.

Когда в восьмом часу утра Ольга Ивановна, с тяжелой от бессонницы головой, непричесанная, некрасивая и с виноватым выражением, вышла из спальни, мимо нее прошел в переднюю какой-то господин с черною бородой, по-видимому, доктор. Пахло лекарствами. Около двери в кабинет стоял Коростелев и правею рукой крутил левый ус.

"I won’t let you in to him, excuse me," he said gloomily to Olga Ivanovna. "You might catch it. And there’s no point anyway, really. He’s delirious as it is."

– К нему, извините, я вас не пущу, – угрюмо сказал он Ольге Ивановне. – Заразиться можно. Да и не к чему вам, в сущности. Он всё равно в бреду.

"Is it really diphtheria?" Olga Ivanovna asked in a whisper.

– У него настоящий дифтерит? – спросила шёпотом Ольга Ивановна.

"People who go looking for trouble ought by rights to be put on trial for it," Korostelev muttered, not answering Olga Ivanovna’s question. "You know how he caught it? On Tuesday he was sucking diphtheria membranes out of a boy’s throat through a tube. What for? Foolishness... plain foolishness..."

– Тех, кто на рожон лезет, по-настоящему под суд отдавать надо, – пробормотал Коростелев, не отвечая на вопрос Ольги Ивановны. – Знаете, отчего он заразился? Во вторник у мальчика высасывал через трубочку дифтеритные пленки. А к чему? Глупо... Так, сдуру...

"Is it dangerous? Very?" asked Olga Ivanovna.

– Опасно? Очень? – спросила Ольга Ивановна.

"Yes, they say it’s a severe form. We really ought to send for Schreck."

– Да, говорят, что форма тяжелая. Надо бы за Шреком послать, в сущности.

A small man came, red-haired, with a long nose and a Jewish accent, then a tall, stooped, shaggy one who looked like an archdeacon, then a young one, very stout, with a red face and spectacles. These were doctors coming to sit with their colleague. Korostelev, having sat out his turn, did not go home but stayed on, wandering through all the rooms like a shadow. The maid served tea to the doctors on duty and kept running to the pharmacy, and there was no one to tidy the rooms. It was quiet and dismal.

Приходил маленький, рыженький, с длинным носом и с еврейским акцентом, потом высокий, сутулый, лохматый, похожий на протодьякона, потом молодой, очень полный, с красным лицом и в очках. Это врачи приходили дежурить около своего товарища. Коростелев, отдежурив свое время, не уходил домой, а оставался и, как тень, бродил по всем комнатам. Горничная подавала дежурившим докторам чай и часто бегала в аптеку, и некому было убрать комнат. Было тихо и уныло.

Olga Ivanovna sat in her bedroom thinking that God was punishing her for deceiving her husband. That silent, uncomplaining, incomprehensible being, effaced by his own mildness, characterless, weakened by an excess of kindness, was suffering dumbly somewhere over there on his couch and not complaining. And if he had complained, even in delirium, the doctors on duty would have learned that diphtheria alone was not to blame. They could have asked Korostelev: he knew everything, and it was not for nothing that he looked at his friend’s wife the way he did, as if she, and not the diphtheria, were the real villain, and the diphtheria only her accomplice. She no longer remembered the moonlit evening on the Volga, nor the declarations of love, nor the poetic life in the hut; she remembered only that out of empty caprice, out of self-indulgence, she had smeared herself all over, hands and feet, with something filthy and sticky that could never be washed off...

Ольга Ивановна сидела у себя в спальне и думала о том, что это бог ее наказывает за то, что она обманывала мужа. Молчаливое, безропотное, непонятное существо, обезличенное своею кротостью, бесхарактерное, слабое от излишней доброты, глухо страдало где-то там у себя на диване и не жаловалось. А если бы оно пожаловалось, хотя бы в бреду, то дежурные доктора узнали бы, что виноват тут не один только дифтерит. Спросили бы они Коростелева: он знает все и недаром на жену своего друга смотрит такими глазами, как будто она-то и есть самая главная, настоящая злодейка, а дифтерит только ее сообщник. Она уже не помнила ни лунного вечера на Волге, ни объяснений в любви, ни поэтической жизни в избе, а помнила только, что Она из пустой прихоти, из баловства, вся, с руками и с ногами, вымазалась во что-то грязное, липкое, от чего никогда уж не отмоешься...

"Ah, how terribly I lied!" she thought, recalling the restless love affair she had had with Ryabovsky. "Curse it all!.."

"Ах, как я страшно солгала! – думала она, вспоминая о беспокойной любви, какая у нее была с Рябовским. – Будь оно всё проклято!.."

At four o’clock she dined with Korostelev. He ate nothing, only drank red wine and frowned. She, too, ate nothing. At one moment she was silently praying and making a vow to God that if Dymov recovered she would love him again and be a faithful wife. Then, forgetting herself for a minute, she would look at Korostelev and think: "Isn’t it dull, being a simple, quite unremarkable, unknown man, and with such a battered face and bad manners besides?" Then it seemed to her that God would strike her dead that very instant for never once having gone in to her husband’s study, for fear of catching the disease. And overall there was a dull, dismal feeling and a certainty that life was already ruined and nothing could mend it...

В четыре часа она обедала вместе с Коростелевым. Он ничего не ел, пил только красное вино и хмурился. Она тоже ничего не ела. То она мысленно молилась и давала обет богу, что если Дымов выздоровеет, то она полюбит его опять и будет верною женой. То, забывшись на минуту, она смотрела на Коростелева и думала: "Неужели не скучно быть простым, ничем не замечательным, неизвестным человеком, да еще с таким помятым лицом и с дурными манерами?" То ей казалось, что ее сию минуту убьет бог за то, что она, боясь заразиться, ни разу еще не была в кабинете у мужа. А в общем было тупое унылое чувство и уверенность, что жизнь уже испорчена и что ничем ее не исправишь...

After dinner darkness came on. When Olga Ivanovna went out into the drawing room, Korostelev was asleep on the couch, his head on a gold-embroidered silk cushion. "Khee-poo-ah..." he snored, "khee-poo-ah."

После обеда наступили потемки. Когда Ольга Ивановна вышла в гостиную, Коростелев спал на кушетке, подложив под голову шелковую подушку, шитую золотом. "Кхи-пуа... – храпел он, – кхи-пуа".

And the doctors who came to sit and then left did not notice this disorder. That a stranger was asleep and snoring in the drawing room, and the studies on the walls, and the whimsical furnishings, and that the mistress of the house was uncombed and untidily dressed – none of it now aroused the slightest interest. One of the doctors happened to laugh at something, and the laugh sounded so strange and timid that it was almost frightening.

И доктора, приходившие дежурить и уходившие, не замечали этого беспорядка. То, что чужой человек спал в гостиной и храпел, и этюды на стенах, и причудливая обстановка, и то, что хозяйка была непричесана и неряшливо одета – всё это не возбуждало теперь ни малейшего интереса. Один из докторов нечаянно чему-то засмеялся, и как-то странно и робко прозвучал этот смех, даже жутко сделалось.

When Olga Ivanovna came out into the drawing room the next time, Korostelev was no longer asleep but sat smoking.

Когда Ольга Ивановна в другой раз вышла в гостиную, Коростелев уже не спал, а сидел и курил.

"He has diphtheria of the nasal cavity," he said in a low voice. "The heart is already not working well either. Things are bad, really."

– У него дифтерит носовой полости, – сказал он вполголоса. – Уже и сердце неважно работает. В сущности, плохи дела.

"Then send for Schreck," said Olga Ivanovna.

– А вы пошлите за Шреком, – сказала Ольга Ивановна.

"Already sent. He was the one who noticed it had gone into the nose. Eh, what good is Schreck! Really, nothing much, Schreck. He’s Schreck, I’m Korostelev – and nothing more."

– Был уже. Он-то и заметил, что дифтерит перешел в нос. Э, да что Шрек! В сущности, ничего Шрек. Он Шрек, я Коростелев – и больше ничего.

Time dragged on horribly. Olga Ivanovna lay dressed on her unmade bed and dozed. She fancied that the whole apartment, floor to ceiling, was filled with an enormous slab of iron, and that if only the iron could be carried out, everyone would feel light and cheerful again. Coming to herself, she remembered that it was not iron, but Dymov’s illness.

Время тянулось ужасно долго. Ольга Ивановна лежала одетая в неубранной с утра постели и дремала. Ей чудилось, что вся квартира от полу до потолка занята громадным куском железа и что стоит только вынести вон железо, как всем станет весело и легко. Очнувшись, она вспомнила, что это не железо, а болезнь Дымова.

"Still life, a night in flight..." she thought, sinking again into oblivion, "...quite right... take flight. And how is Schreck? Schreck, wreck, trek... check. And where are my friends now? Do they know we have this grief? Lord, save him... deliver him. Schreck, wreck..."

"Nature morte, порт... – думала она, опять впадая в забытье, – спорт... курорт... А как Шрек? Шрек, грек, врек... крек. А где-то теперь мои друзья? Знают ли они, что у нас горе? Господи, спаси... избави. Шрек, грек..."

And again the iron... Time dragged on and on, and downstairs a clock struck often. Again and again the doorbell rang; doctors kept arriving... The maid came in with an empty glass on a tray and asked:

И опять железо... Время тянулось длинно, а часы в нижнем этаже били часто. И то и дело слышались звонки; приходили доктора... Вошла горничная с пустым стаканом на подносе и спросила:

"Ma’am, shall I make up the bed?"

– Барыня, постель прикажете постлать?

And getting no answer, she went out. The clock struck downstairs, she dreamed of rain on the Volga, and again someone came into the bedroom, a stranger, it seemed. Olga Ivanovna started up and recognized Korostelev.

И, не получив ответа, вышла. Пробили внизу часы, приснился дождь на Волге, и опять кто-то вошел в спальню, кажется, посторонний. Ольга Ивановна вскочила и узнала Коростелева.

"What time is it?" she asked.

– Который час? – спросила она.

"Around three."

– Около трех.

"Well, what?"

– Ну что?

"What indeed! I came to tell you: he’s going..."

– Да что! Я пришел сказать: кончается...

He gave a sob, sat down on the bed beside her, and wiped his tears with his sleeve. At first she did not understand, but she went cold all over and began slowly crossing herself.

Он всхлипнул, сел на кровать рядом с ней и вытер слезы рукавом. Она сразу не поняла, но вся похолодела и стала медленно креститься.

"He’s going..." he repeated in a thin voice, and sobbed again. "He’s dying, because he sacrificed himself... What a loss for science!" he said bitterly. "Compared to him, all the rest of us – he was a great, an extraordinary man! What gifts! What hopes he gave us all!" Korostelev went on, wringing his hands. "Lord God, he would have been such a scholar as you couldn’t find now with a lamp. Oska Dymov, Oska Dymov, what have you done! Ay-ay, my God!"

– Кончается... – повторил он тонким голоском и опять всхлипнул. – Умирает, потому что пожертвовал собой... Какая потеря для науки! – сказал он с горечью. – Это, если всех нас сравнить с ним, был великий, необыкновенный человек! Какие дарования! Какие надежды он подавал нам всем! – продолжал Коростелев, ломая руки. – Господи боже мой, это был бы такой ученый, какого теперь с огнем не найдешь. Оська Дымов, Оська Дымов, что ты наделал! Ай-ай, боже мой!

Korostelev covered his face with both hands in despair and shook his head.

Коростелев в отчаянии закрыл обеими руками лицо и покачал головой.

"And what moral strength!" he went on, growing more and more furious at someone. "A good, pure, loving soul – not a man, glass, plain glass! He served science and died of science. And he worked like an ox, day and night, no one spared him, and the young scholar, the future professor, had to go hunting for private patients and do translations at night to pay for... these vile rags!"

– А какая нравственная сила! – продолжал он, всё больше и больше озлобляясь на кого-то. – Добрая, чистая, любящая душа – не человек, а стекло! Служил науке и умер от науки. А работал, как вол, день и ночь, никто его не щадил, и молодой ученый, будущий профессор, должен был искать себе практику и по ночам заниматься переводами, чтобы платить вот за эти... подлые тряпки!

Korostelev looked at Olga Ivanovna with hatred, seized the sheet with both hands, and gave it an angry wrench, as if she were to blame.

Коростелев поглядел с ненавистью на Ольгу Ивановну, ухватился за простыню обеими руками и сердито рванул, как будто она была виновата.

"And he never spared himself, and no one spared him. Ah, but what does it matter now, really!"

– И сам себя не щадил, и его не щадили. Э, да что, в сущности!

"Yes, a rare man!" someone said in a bass voice in the drawing room.

– Да, редкий человек! – сказал кто-то басом в гостиной.

Olga Ivanovna recalled her whole life with him, from beginning to end, in every detail, and suddenly understood that he had truly been an extraordinary, rare, and, compared with those she knew, a great man. And remembering how her late father and all his fellow doctors had regarded him, she understood that they had all seen in him a future celebrity. The walls, the ceiling, the lamp, and the carpet on the floor seemed to wink at her mockingly, as if wanting to say: "You missed it! You missed it!" She rushed weeping out of the bedroom, slipped past some stranger in the drawing room, and ran into her husband’s study. He lay motionless on the Turkish divan, covered to the waist with a blanket. His face had grown terribly gaunt and thin and had taken on a grayish-yellow color such as the living never have; and only by his forehead, his black eyebrows, and the familiar smile could one tell that this was Dymov. Olga Ivanovna quickly felt his chest, his forehead, his hands. His chest was still warm, but his forehead and hands were unpleasantly cold. And his half-open eyes looked not at Olga Ivanovna but at the blanket.

Ольга Ивановна вспомнила всю свою жизнь с ним, от начала до конца, со всеми подробностями, и вдруг поняла, что это был в самом деле необыкновенный, редкий и, в сравнении с теми, кого она знала, великий человек. И вспомнив, как к нему относились ее покойный отец и все товарищи-врачи, она поняла, что все они видели в нем будущую знаменитость. Стены, потолок, лампа и ковер на полу замигали ей насмешливо, как бы желая сказать: "Прозевала! прозевала!" Она с плачем бросилась из спальни, шмыгнула в гостиной мимо какого-то незнакомого человека и вбежала в кабинет к мужу. Он лежал неподвижно на турецком диване, покрытый до пояса одеялом. Лицо его страшно осунулось, похудело и имело серовато-желтый цвет, какого никогда не бывает у живых; и только по лбу, по черным бровям да по знакомой улыбке можно было узнать, что это Дымов. Ольга Ивановна быстро ощупала его грудь, лоб и руки. Грудь еще была тепла, но лоб и руки были неприятно холодны. И полуоткрытые глаза смотрели не на Ольгу Ивановну, а на одеяло.

"Dymov!" she called loudly. "Dymov!"

– Дымов! – позвала она громко. – Дымов!

She wanted to explain to him that it had all been a mistake, that not everything was lost yet, that life could still be beautiful and happy, that he was a rare, extraordinary, great man, and that she would revere him her whole life long, pray to him, and feel a sacred awe of him...

Она хотела объяснить ему, что то была ошибка, что не всё еще потеряно, что жизнь еще может быть прекрасной и счастливой, что он редкий, необыкновенный, великий человек и что она будет всю жизнь благоговеть перед ним, молиться и испытывать священный страх...

"Dymov!" she called to him, shaking him by the shoulder and not believing that he would never wake again. "Dymov, Dymov, do answer!"

– Дымов! – звала она его, трепля его за плечо и не веря тому, что он уже никогда не проснется. – Дымов, Дымов же!

And in the drawing room Korostelev was saying to the maid:

А в гостиной Коростелев говорил горничной:

"What is there to ask? Go to the church watch-house and ask where the almswomen live. They’ll wash the body and lay it out – they’ll do everything that’s needed."

– Да что тут спрашивать? Вы ступайте в церковную сторожку и спросите, где живут богаделки. Они и обмоют тело и уберут – всё сделают, что нужно.

The Grasshopper

Cite this passage

Support this project