It was a sunny August afternoon when I drove up, together with a poor threadbare little Russian prince, to the vast so-called Shabelsky wood, where we meant to hunt hazel grouse. My little prince, given the part he plays in this story, deserves a detailed description. He was a tall, slender brunette, not yet old but already a good deal battered by life, with long police-inspector mustaches, black bulging eyes, and the mannerisms of a retired military man. He was not a clever man, of an easterly cast of mind, but honest and straightforward – not a duelist, not a fop, not a carouser: virtues which, in the eyes of the public, earn a man a certificate of colorlessness and insignificance. The public did not care for him (in the district he was known by no other name than "the illustrious blockhead"), but I myself found the little prince exceedingly sympathetic, on account of his misfortunes and failures, of which his whole life had been an unbroken succession. To begin with, he was poor. He did not gamble, did not carouse, did not occupy himself with business, poked his nose in nowhere, and was perpetually silent, yet he had somehow contrived to squander the thirty or forty thousand left him by his father. God alone knows where the money went; all I know is that a great deal, for want of oversight, was plundered by stewards, bailiffs, and even footmen, and a great deal more went on loans, handouts, and sureties. There was scarcely a landowner in the district who did not owe him money. He gave to all who asked, not so much out of kindness or trust in people as out of an assumed gentlemanliness: here, take it, and feel my comme-il-faut! I made his acquaintance after he had already got himself into debt, acquired a taste for second mortgages, and tangled himself up past any hope of untangling. There were days when he did not dine and walked about with an empty cigarette case, but he was always to be seen neat, dressed in the fashion, and always giving off a thick scent of ylang-ylang.

Был солнечный августовский полдень, когда я с одним русским захудалым князьком подъехал к громадному, так называемому Шабельскому бору, где мы намеревались поискать рябчиков. Мой князек, в виду роли, которую он играет в этом рассказе, заслуживал бы подробного описания. Это высокий, стройный брюнет, еще не старый, но уже достаточно помятый жизнью, с длинными полицеймейстерскими усами, с черными глазами навыкате и с замашками отставного военного. Человек он недалекий, восточного пошиба, но честный и прямой, не бреттер, не фат и не кутила – достоинства, дающие в глазах публики диплом на бесцветность и мизерность. Публике он не нравился (в уезде иначе не называли его, как "сиятельным балбесом"), мне же лично князек был до крайности симпатичен своими несчастьями и неудачами, из которых без перерыва состояла вся его жизнь. Прежде всего, он был беден. В карты он не играл, не кутил, делом не занимался, никуда не совал своего носа и вечно молчал, но сумел каким-то образом растранжирить 30 – 40 тысяч, оставшиеся ему после отца. Один бог знает, куда девались эти деньги; мне известно только, что много, за отсутствием досмотра, было расхищено управляющими, приказчиками и даже лакеями, много пошло на займы, подачки и поручительства. В уезде редкий помещик не состоял ему должным. Всем просящим он давал и не столько из доброты или доверия к людям, сколько из напускного джентльменства: возьми, мол, и чувствуй мою комильфотность! Я познакомился с ним, когда уж он сам залез в долги, узнал вкус во вторых закладных и запутался до невозможности выпутаться. Бывали дни, когда он не обедал и ходил с пустым портсигаром, но всегда его видели чистеньким, одетым по моде, и всегда от него шел густой запах иланг-иланга.

The prince’s second misfortune was his utter loneliness. He was not married, and had neither relatives nor friends. A silent, secretive disposition, and a comme-il-faut manner that stood out all the more sharply the more desperately he wished to hide his poverty, kept him from growing close to people. For romances he was too heavy, too listless, too cold, and so he rarely took up with women...

Вторым несчастьем князя было его круглое одиночество. Женат он не был, родных и друзей не имел. Молчаливый, скрытный характер и комильфотность, которая тем резче выступала на первый план, чем сильнее хотелось скрыть бедность, мешали ему сближаться с людьми. Для романов он был тяжел, вял и холоден, а потому редко сходился с женщинами...

Having driven up to the forest, my little prince and I climbed down from the trap and set off along a narrow woodland path that hid itself in the shade of enormous fern leaves. But we had not gone a hundred paces when, from behind a young, waist-high stand of fir, as though sprung up out of the earth itself, there rose a tall, spindly figure with a long oval face, in a threadbare jacket, a straw hat, and patent-leather top-boots. In one hand the stranger held a basket of mushrooms; with the other he playfully toyed with a cheap little chain on his waistcoat. Catching sight of us, he grew flustered, straightened his waistcoat, coughed politely, and smiled a pleasant smile, as though delighted to see such fine people as ourselves. Then, quite unexpectedly, shuffling through the grass with his long legs, writhing with his whole body, and never ceasing to smile pleasantly, he came up to us, raised his hat, and pronounced, in a saccharine voice with something of the whine of a howling dog in it:

Подъехав к лесу, я и этот князек вылезли из брички и пошли по узкой лесной тропинке, прятавшейся в тени громадных листьев папоротника. Но не прошли мы и ста шагов, как из-за молодого, аршинного ельника, точно из земли выросши, поднялась высокая, жидкая фигура с длинным овальным лицом, в потертом пиджаке, в соломенной шляпе и в лакированных ботфортах. В одной руке незнакомца была корзинка с грибами, другою он игриво теребил дешевенькую цепочку на жилетке. Увидав нас, он сконфузился, поправил жилетку, вежливо кашлянул и приятно улыбнулся, точно рад был видеть таких хороших людей, как мы. Потом, совершенно неожиданно для нас, он, шаркая по траве длинными ногами, изгибаясь всем телом и не переставая приятно улыбаться, подошел к нам, приподнял шляпу и произнес слащавым голосом, в котором слышалась интонация воющей собаки:

"Er-r-r... gentlemen, however painful it may be for me, I am obliged to warn you that hunting is forbidden in this forest. Forgive me for troubling you without an introduction, but... allow me to present myself: I am Grontovsky, head clerk of the estate of Madame Kandurina!"

– Э-э-э... господа, как мне ни тяжело, но я должен предупредить вас, что в этом лесу охота воспрещается. Извините, что, не будучи знаком, осмеливаюсь беспокоить вас, но... позвольте представиться: я – Гронтовский, главный конторщик при экономии госпожи Кандуриной!

"Delighted, but why is it that one may not hunt here?"

– Очень приятно, но почему же нельзя охотиться?

"Such is the will of the mistress of this forest!"

– Такова воля владетельницы этого леса!

The prince and I exchanged glances. A minute passed in silence. The prince stood gazing pensively down at his feet, at a large toadstool that had been knocked over by a stick. Grontovsky went on smiling pleasantly. His whole face beamed and oozed sweetness, and it seemed even the little chain on his waistcoat was smiling and trying to impress us with its delicacy. Awkwardness flitted through the air like a soft angel: all three of us felt uncomfortable.

Я и князь переглянулись. Минута прошла в молчании. Князь стоял и задумчиво глядел себе под ноги на большой мухомор, сбитый палкой. Гронтовский продолжал приятно улыбаться. Всё лицо его моргало, медоточило, и казалось, даже цепочка на жилетке улыбалась и старалась поразить нас своею деликатностью. В воздухе на манер тихого ангела пролетел конфуз: всем троим было неловко.

"Nonsense!" I said. "No later than last week I was hunting here myself!"

– Пустое! – сказал я. – Не дальше как на прошлой неделе я тут охотился!

"Very possibly!" Grontovsky tittered through his teeth. "As a matter of fact everyone hunts here, disregarding the prohibition, but since I have had the misfortune to meet you, it is my duty... my sacred obligation, to warn you. I am a dependent man. If the forest were mine, then, upon my word of honor as Grontovsky, I would not stand in the way of your pleasant amusement. But whose fault is it that Grontovsky is a dependent?"

– Очень может быть! – захихикал сквозь зубы Гронтовский. – Фактически здесь все охотятся, не глядя на запрещение, но раз я с вами встретился, моя обязанность... священный долг предупредить вас. Я человек зависимый. Если бы лес был мой, то, честное слово Гронтовского, я не противился бы вашему приятному удовольствию. Но кто виноват, что Гронтовский зависим?

The lanky fellow sighed and shrugged his shoulders. I began to argue, to grow heated, to reason with him, but the louder and more forcefully I spoke, the more honeyed and syrupy Grontovsky’s face became. Evidently the consciousness of a certain power over us afforded him the keenest delight. He was savoring his own condescending tone, his courtesy, his manners, and pronounced his sonorous surname with particular relish, a name he was, no doubt, very fond of. Standing before us, he felt more than at ease with himself. Only, to judge by the sidelong, embarrassed glances he occasionally cast at his basket, one thing spoiled his mood – those mushrooms, that womanish, peasant prose which offended his grandeur.

Долговязый субъект вздохнул и пожал плечами. Я начал спорить, кипятиться и доказывать, но чем громче и убедительнее я говорил, тем медовее и приторнее становилось лицо Гронтовского. Очевидно, сознание некоторой власти над нами доставляло ему величайшее наслаждение. Он наслаждался своим снисходительным тоном, любезностью, манерами и с особенным чувством произносил свою звучную фамилию, которую он, вероятно, очень любил. Стоя перед нами, он чувствовал себя больше чем в своей тарелке. Только судя по косым, конфузливым взглядам, которые он изредка бросал на свою корзинку, одно лишь портило его настроение – это грибы, бабья, мужицкая проза, оскорблявшая его величие.

"We’re hardly going to turn back!" I said. "We’ve driven fifteen versts!"

– Не ворочаться же нам назад! – сказал я. – Мы пятнадцать верст проехали!

"What’s to be done!" sighed Grontovsky. "If you had been pleased to drive not fifteen but a hundred thousand versts, if even a king had come here from America or from some other far-off country, even then I would consider it my duty... my sacred, so to speak, obligation..."

– Что делать! – вздохнул Гронтовский. – Если бы вы изволили проехать не пятнадцать, а сто тысяч верст, если бы даже король приехал сюда из Америки или из другой какой-нибудь далекой страны, то и тогда бы я счел за долг... священную, так сказать, обязанность...

"This forest belongs to Nadezhda Lvovna?" asked the prince.

– Этот лес принадлежит Надежде Львовне? – спросил князь.

"Yes, sir, to Nadezhda Lvovna..."

– Да-с, Надежде Львовне...

"Is she at home now?"

– Она теперь дома?

"Yes, sir... Here’s what you might do – you could drive over to her, half a verst from here, no more – and if she gives you a little note, then I... naturally! Ha-ha... hee-hee, sir!.."

– Да-с... Вот что, вы съездите к ней – полверсты отсюда, не больше – если она даст вам записочку, то я... понятно! Ха-ха... хи-хи-с!..

"Very well," I agreed. "It’s a good deal nearer to drive over to her than to turn back... You go to her, Sergei Ivanych," I said, turning to the prince. "You’re acquainted with her."

– Пожалуй, – согласился я. – Съездить к ней гораздо ближе, чем ворочаться... Съездите к ней, Сергей Иваныч, – обратился я к князю. – Вы с ней знакомы.

The prince, who had been staring the whole time at the fallen toadstool, raised his eyes to me, thought a moment, and said:

Князь, глядевший всё время на сбитый мухомор, поднял на меня глаза, подумал и сказал:

"I was acquainted with her once, but... I’m not quite comfortable going to see her. And besides, I’m poorly dressed... You go, you’re not acquainted with her... it’s easier for you."

– Я когда-то был с ней знаком, но... мне не совсем ловко к ней идти. И к тому же я плохо одет... Съездите вы, вы с ней незнакомы... Вам удобнее.

I agreed. We got into the char-a-banc and, seen off by Grontovsky’s smiles, rolled along the edge of the forest toward the manor house. I was not acquainted with Nadezhda Lvovna Kandurina, née Shabelskaya; I had never before seen her up close and knew her only by hearsay. I knew that she was fabulously rich, richer than anyone else in the province... After the death of her father, the landowner Shabelsky, of whom she had been the only daughter, several estates, a stud farm, and a great deal of money had been left to her. I had heard that, notwithstanding her twenty-five or twenty-six years, she was plain, colorless, insignificant, like everyone else, and stood out from the ordinary run of provincial ladies only by virtue of her enormous fortune.

Я согласился. Мы сели в шарабан и, провожаемые улыбками Гронтовского, покатили по краю леса к барской усадьбе. С Надеждой Львовной Кандуриной, урожденной Шабельской, знаком я не был, никогда раньше вблизи не видал ее и знал ее только понаслышке. Я знал, что она была невылазно богата, как никто в губернии... После смерти отца, помещика Шабельского, у которого она была единственной дочерью, осталось ей несколько имений, конский завод и много денег. Слышал я, что она, несмотря на свои 25 – 26 лет, некрасива, бесцветна, ничтожна, как все, и выделяется из ряда обыкновенных уездных барынь только своим громадным состоянием.

It had always seemed to me that wealth must be something one could sense, that the rich must possess some particular feeling unknown to the poor. Often, driving past Nadezhda Lvovna’s great orchard, out of which rose the huge, heavy house with its perpetually curtained windows, I used to think: "What is she feeling at this moment? Is there happiness there, behind those blinds?" and so on. Once I saw her at a distance, driving somewhere in a pretty light cabriolet, handling a beautiful white horse, and – sinner that I am – I not only envied her but even found that in her seat, in her movements, there was something particular, something that people of no fortune do not have, much as people who are servile by nature contrive, at first glance, to detect "breeding" in the ordinary appearance of those more highly placed than themselves. Of Nadezhda Lvovna’s inner life I knew only through gossip. It was said in the district that some five or six years before, before her marriage, in her father’s lifetime, she had been passionately in love with Prince Sergei Ivanovich, who now sat beside me in the trap. The prince had been fond of visiting the old man and would spend whole days in his billiard room, playing pyramid tirelessly, until his arms and legs ached, but half a year before the old man’s death he had suddenly stopped calling at the Shabelskys’ altogether. Such an abrupt change in relations district gossip, lacking any definite facts, explained in various ways. Some said that the prince, noticing the plain little Nadenka’s feelings and being unable to return them, had considered it the duty of a decent man to break off his visits; others maintained that old Shabelsky, learning the cause of his daughter’s pining, had proposed that the not-wealthy prince marry her, and that the prince, imagining in his simplicity that they meant to buy him along with his title, had taken offense, said some foolish things, and broken things off. What in this idle talk was true and what was not is hard to say, but that there was some grain of truth in it was evident from the fact that the prince always avoided any conversation about Nadezhda Lvovna.

Мне всегда казалось, что богатство ощущается и что у богачей должно быть свое особенное чувство, неизвестное беднякам. Часто, проезжая мимо большого фруктового сада Надежды Львовны, из которого высился громадный, тяжелый дом с всегда занавешенными окнами, я думал: "Что чувствует она в данную минуту? Есть ли там за сторами счастье?" и т. д. Раз я видел издалека, как она ехала откуда-то на хорошеньком легком кабриолете и правила красивой белой лошадью и – грешный человек – я не только позавидовал ей, но даже нашел, что в ее посадке, в ее движениях есть что-то особенное, чего нет у людей небогатых, подобно тому, как люди, по натуре раболепные, в обыкновенной наружности людей познатнее себя умудряются с первого взгляда находить породу. Внутренняя жизнь Надежды Львовны была известна мне только по сплетням. В уезде говорили, что лет пять-шесть тому назад, еще до своего замужества, при жизни отца, она была страстно влюблена в князя Сергея Ивановича, который ехал теперь рядом со мной в шарабане. Князь любил ездить к старику и, бывало, целые дни проводил у него в бильярдной, где неутомимо, до боли в руках и ногах, играл в пирамидку, за полгода же до смерти старика он вдруг перестал бывать у Шабельских. Такую резкую перемену в отношениях уездная сплетня, не имея положительных данных, объясняет всячески. Одни рассказывают, что князь, заметив будто бы чувство некрасивой Наденьки и не будучи в состоянии отвечать взаимностью, почел долгом порядочного человека прекратить свои посещения; другие утверждают, что старик Шабельский, узнав, отчего чахнет его дочь, предложил небогатому князю жениться на ней, князь же, вообразив по своей недалекости, что его хотят купить вместе с титулом, возмутился, наговорил глупостей и рассорился. Что в этом вздоре правда и что неправда – трудно сказать, а что доля правды есть, видно из того, что князь всегда избегал разговоров о Надежде Львовне.

I know that soon after her father’s death Nadezhda Lvovna married a certain Kandurin, a visiting law graduate, a man of no fortune but resourceful. She married not for love, but touched by the love of the law graduate, who, they say, played the part of a man in love to perfection. At the time of which I am writing, her husband, Kandurin, was living, for some reason, in Cairo, and wrote "travel notes" from there to a friend, the district marshal of nobility, while she, surrounded by parasitic hangers-on, languished behind lowered blinds and whiled away her tedious days in petty philanthropy.

Мне известно, что вскоре после смерти отца Надежда Львовна вышла замуж за некоего Кандурина, заезжего кандидата прав, человека небогатого, но ловкого. Вышла она не по любви, а тронутая любовью кандидата прав, который, как говорят, прекрасно разыгрывал влюбленного. В описываемое мною время муж ее, Кандурин, жил для чего-то в Каире и писал оттуда своему приятелю, уездному предводителю, "путевые записки", а она, окруженная тунеядицами-приживалками, томилась за спущенными сторами и коротала свои скучные дни мелкой филантропией.

On the way to the estate the prince fell to talking.

На пути к усадьбе князь разговорился.

"It’s three days now that I haven’t been home," he said in a half whisper, glancing sidelong at the driver. "I’m grown up, it seems, no old woman, and free of prejudices, and yet I cannot stomach bailiffs. When I see a court bailiff in my house, I turn pale, I tremble, I even get cramps in my calves. Do you know, Rogozhin has protested my promissory note!"

– Уж три дня, как я не был у себя дома, – сказал он полушёпотом, косясь на возницу. – Кажется, вот и велик вырос, не баба и без предрассудков, а не перевариваю судебных приставов. Когда я вижу у себя в доме судебного пристава, то бледнею, дрожу и даже судороги в икрах делаются. Знаете, Рогожин протестовал мой вексель!

The prince, as a rule, did not like to complain of hard circumstances; where his poverty was concerned he was secretive, touchy to the last degree, and fastidious, and so this admission of his surprised me. He gazed for a long while at the yellow stubble field, warmed by the sun, followed with his eyes a long line of cranes sailing across the blue of the sky, and turned his face to me.

Князь вообще не любил жаловаться на плохие обстоятельства; где касалось бедности, там он был скрытен, до крайности самолюбив и щепетилен, а потому это его заявление меня удивило. Он долго глядел на желтую сечу, согреваемую солнцем, проводил глазами длинную вереницу журавлей, плывших в лазу ревом поднебесье, и повернулся лицом ко мне.

"And by the sixth of September I must have money ready for the bank... interest on the estate!" he said aloud, no longer troubling himself over the coachman’s presence. "And where am I to get it? In general, my dear fellow, things are tight! Devilishly tight!"

– А к шестому сентября нужно готовить деньги в банк... проценты за именье! – сказал он вслух, уже не стесняясь присутствием кучера. – А где их взять? Вообще, батенька, круто приходится! Ух как круто!

The prince examined the hammers of his gun, blew on them for no particular reason, and began to search with his eyes for the cranes he had lost sight of.

Князь оглядел курки своего ружья, для чего-то подул на них и стал искать глазами потерянных из виду журавлей.

"Sergei Ivanych," I asked, after a moment’s silence, "if, let’s say, they were to sell your Shatilovka, what would you do then?"

– Сергей Иваныч, – спросил я после минутного молчания, – если, представьте, продадут вашу Шатиловку, то что вы будете делать?

"I? I don’t know! Shatilovka isn’t going to survive, that’s as certain as two times two, but I can’t even imagine such a calamity. I can’t imagine myself without my daily bread ready-made. What would I do? I’ve had scarcely any education, I’ve never tried working, and it’s too late to start in the civil service... And where would I serve, anyway? Where could I possibly be of use? Granted, it’s no great trick to serve, say, in the zemstvo, but I... the devil knows what it is, some sort of faintheartedness, not a grain of courage in me. I’d take a post and it would seem to me the whole time that I’d climbed into a sleigh that wasn’t mine. I’m no idealist, no utopian, no particular man of principle, but simply, I suppose, a fool, knocked sideways by some sack around a corner. A neurotic and a coward. Not like other people at all. Everyone else is like everyone else, and only I go about playing at being something... something or other. I ran into Naryagin on Wednesday. You know him – drunk, slovenly... doesn’t pay his debts, none too bright" (the prince winced and shook his head) "– a dreadful person! He staggers up and says to me: ’I’m putting myself up for justice of the peace!’ They won’t elect him, of course, but he believes he’s fit for the office, considers the thing well within his powers. He has both boldness and self-assurance. I call too on our examining magistrate. The man draws two hundred and fifty a month, but has hardly any work to do, does nothing all day but pace from corner to corner in his shirtsleeves – yet ask him, and he’s certain he’s doing important work, honestly fulfilling his duty. I could never do that! I’d be ashamed to look the treasurer in the eye."

– Я? Не знаю! Шатиловке не уцелеть, это как дважды два, но не могу и представить себе такой беды. Я не могу представить себя без готового куска хлеба. Что я буду делать? Образования у меня почти никакого, работать я еще не пробовал, служить – начинать поздно... Да и где служить? Где бы я мог сгодиться? Допустим, не велика хитрость служить, хоть у нас бы, например, в земстве, но у меня... чёрт его знает, малодушие какое-то, ни на грош смелости. Поступлю я на службу и все мне будет казаться, что я не в свои сани сел. Я не идеалист, не утопист, не принципист какой-нибудь особенный, а просто, должно быть, глуп и из-за угла мешком прибит. Психопат и трус. Вообще не похож на людей. Все люди, как люди, один только я изображаю из себя что-то такое... этакое... Встретил я в среду Нарягина. Вы его знаете, пьян, неряшлив... долгов не платит, глуповат (князь поморщился и мотнул головой)... личность ужасная! Качается и говорит мне: "Я в мировые баллотируюсь!" Его, конечно, не выберут, но ведь он верит, что годится в мировые, считает это дело по плечу себе. И смелость есть и самоуверенность. Также заезжаю я к нашему судебному следователю. Человек получает 250 в месяц, но дела почти никакого, только и знает, что целые дни в одном нижнем белье шагает из угла в угол, но спросите его, он уверен, что дело делает, честно исполняет долг. Я бы не мог так! Мне бы совестно было в глаза казначею глядеть.

At this moment Grontovsky went galloping past us with a flourish on a chestnut nag. On his left arm dangled the basket, in which the white mushrooms bounced about. Drawing level with us, he bared his teeth and waved his hand as to old acquaintances.

В это время мимо нас на рыжей лошадке с шиком проскакал Гронтовский. В левой руке его на локте болталась корзинка, в которой прыгали белые грибы. Поравнявшись с нами, он оскалил зубы и сделал ручкой, как давнишним знакомым.

"Blockhead!" the prince muttered through his teeth, watching him go. "It’s astonishing how repulsive a contented face can sometimes look. A stupid, animal feeling, and probably born of hunger, at that... Where was I? Ah, yes, about service... It would shame me to draw a salary, though in point of fact that’s foolish. If you look at it more broadly, seriously, why, even now I’m eating bread that isn’t mine. Isn’t that so? But somehow that isn’t shameful... Habit, I suppose... or a failure to think through my real situation... And that situation, in all likelihood, is a terrible one!"

– Болван! – процедил князь сквозь зубы, глядя ему вслед. – Удивительно, как противно иногда бывает видеть довольные физиономии. Глупое, животное чувство и, должно быть, с голодухи... На чем я остановился? Ах, да, о службе... Жалованье получать мне было бы стыдно, а в сущности говоря, это глупо. Если взглянуть пошире, серьезно, то ведь и теперь я ем не свое. Не так ли? Но тут почему-то не стыдно... Привычка тут, что ли... или неуменье вдумываться в свое настоящее положение... А положение это, вероятно, ужасно!

I glanced at him: was the prince posturing? But his face was gentle, and his eyes followed the movements of the retreating chestnut horse with sorrow, as though his happiness were running away along with it.

Я посмотрел: не рисуется ли князь? Но лицо его было кротко и глаза с грустью следили за движениями убегавшей рыжей лошадки, точно вместе с нею убегало его счастье.

He seemed to be in that state of irritation and sadness in which women weep quietly and for no reason, and men feel the need to complain – of life, of themselves, of God...

По-видимому, он находился в том состоянии раздражения и грусти, когда женщины тихо и беспричинно плачут, а у мужчин является потребность жаловаться на жизнь, на себя, на бога...

At the gates of the estate, as I was climbing down from the trap, the prince was saying:

У ворот усадьбы, когда я вылезал из шарабана, князь говорил:

"Once a man, wishing to wound me, told me I had the face of a card sharp. I’ve noticed myself that card sharps are most often dark-haired men. It seems to me, listen, that if I really had been born a sharper, I would nonetheless have remained an honest man till my death, since I wouldn’t have had the nerve to do wrong. I’ll tell you frankly, I once had the chance in life to grow rich. Had I lied just once, lied only to myself and to one... to one person who, I know, would have forgiven me the lie, I could have put a clear million into my pocket. But I couldn’t do it! I didn’t have the spirit for it!"

– Раз один человек, желая уязвить меня, сказал, что у меня шулерская физиономия. Я и сам заметил, что шулера чаще всего брюнеты. Мне кажется, послушайте, что если бы я в самом деле родился шулером, то до смерти бы остался порядочным человеком, так как у меня не хватило бы смелости делать зло. Скажу нам откровенно, я имел в жизни случай разбогатеть. Солги я раз в жизни, солги только перед самим собой и одной... и одним человеком, который, я знаю, простил бы мне мою ложь, я положил бы к себе в карман чистоганом миллион. Но не смог! Духу не хватило!

From the gates to the house one had to walk through a grove, along a long, straight-as-a-ruler road, planted on both sides with thick, clipped lilac. The house presented something heavy, tasteless, with a façade resembling a theater. It rose awkwardly out of the mass of greenery and offended the eye, like a great boulder thrown down upon velvet turf. At the main entrance I was met by a stout old footman in a green frock coat and large silver spectacles; without any announcement, after fastidiously looking over my dust-covered figure, he led me into the rooms. As I went up the soft staircase, for some reason there was a strong smell of india-rubber, and upstairs, in the anteroom, I was enveloped by that atmosphere peculiar to archives, to grand manor houses, and to old merchant residences: it seems to smell of something long past, something that once lived and died, leaving its soul behind in the rooms. From the anteroom to the drawing room I passed through three or four rooms. I recall bright yellow, gleaming floors, chandeliers swathed in gauze, narrow striped runners that ran not straight from door to door, as is usual, but along the walls, so that I, not daring to set my coarse marsh-boots on the polished floor, had to trace a rectangle in every room. In the drawing room, where the footman left me, stood ancestral furniture, shrouded in twilight, draped in white covers. It had a stern, old-mannish look, and, as though out of respect for its repose, not a single sound was to be heard.

От ворот к дому нужно было идти рощей по длинной, ровной, как линейка, дороге, усаженной по обе стороны густой стриженой сиренью. Дом представлял из себя нечто тяжелое, безвкусное, похожее фасадом на театр. Он неуклюже высился из массы зелени и резал глаза, как большой булыжник, брошенный на бархатную траву. У парадного входа встретил меня тучный старик-лакей в зеленом фраке и больших серебряных очках; без всякого доклада, а только брезгливо оглядев мою запыленную фигуру, он проводил меня в покои. Когда я шел вверх по мягкой лестнице, то почему-то сильно пахло каучуком, наверху же в передней меня охватила атмосфера, присущая только архивам, барским хоромам и старинным купеческим домам: кажется, что пахнет чем-то давно прошедшим, что когда-то жило и умерло, оставив в комнатах свою душу. От передней до гостиной я прошел комнаты три-четыре. Помнятся мне ярко-желтые, блестящие полы, люстры, окутанные в марлю, узкие полосатые ковры, которые тянулись не прямо от двери до двери, как обыкновенно, а вдоль стен, так что мне, не рискнувшему касаться своими грубыми болотными сапогами яркого пола, в каждой комнате приходилось описывать четырехугольник. В гостиной, где оставил меня лакей, стояла окутанная сумерками старинная дедовская мебель в белых чехлах. Глядела она сурово, по-стариковски, и, словно из уважения к ее покою, не слышно было ни одного звука.

Even the clock was silent... Princess Tarakanova, it seemed, had fallen asleep in her golden frame, and the water and the rats had frozen still by some enchantment. The daylight, fearful of disturbing the general peace, barely broke through the lowered blinds and lay in pale, drowsy stripes on the soft carpets.

Даже часы молчали... Княжна Тараканова, казалось, уснула в золотой раме, а вода и крысы замерли по воле волшебства. Дневной свет, боясь нарушить общий покой, едва пробивался сквозь спущенные сторы и бледными, дремлющими полосами ложился на мягкие ковры.

Three minutes passed, and into the drawing room there came, without a sound, a large old woman in black, with her cheek bound up. She bowed to me and raised the blinds. At once, flooded with bright light, the rats and the water in the picture came alive, Tarakanova awoke, and the gloomy old armchairs screwed up their eyes.

Прошло три минуты, и в гостиную бесшумно вошла большая старуха в черном и с повязанной щекой. Она поклонилась мне и подняла сторы. Тотчас же, охваченные ярким светом, ожили на картине крысы и вода, проснулась Тараканова, зажмурились мрачные старики-кресла.

"They’ll be down directly, sir..." sighed the old woman, screwing up her own eyes as well.

– Оне сию минуту-с... – вздохнула старуха, тоже жмурясь.

A few more minutes of waiting, and I saw Nadezhda Lvovna. What struck me first of all was that she was, indeed, plain: small of stature, thin, somewhat stooped. Her hair, thick and chestnut-colored, was magnificent; her face, clear and intelligent, breathed youth, her eyes looked out sensibly and brightly, but all the charm of her head was lost on account of her large, heavy lips and a facial angle a shade too sharp.

Еще несколько минут ожидания, и я увидел Надежду Львовну. Что прежде всего мне бросилось в глаза, так это то, что она, действительно, была некрасива: мала ростом, тоща, сутуловата. Волосы ее, густые, каштановые, были роскошны, лицо, чистое и интеллигентное, дышало молодостью, глаза глядели умно и ясно, но вся прелесть головы пропадала благодаря большим, жирным губам и слишком острому лицевому углу.

I introduced myself and explained the purpose of my visit.

Я назвал себя и сообщил о цели своего прихода.

"Truly, I don’t know what to do!" she said reflectively, lowering her eyes and smiling. "I shouldn’t like to refuse, and yet at the same time..."

– Право, не знаю, как мне быть! – сказала она в раздумье, опуская глаза и улыбаясь. – Не хотелось бы отказывать и в то же время...

"Please, I beg you," I asked.

– Пожалуйста! – попросил я.

Nadezhda Lvovna looked at me and laughed. I laughed too. She was amused, evidently, by the very thing that had delighted Grontovsky – the right to permit and to forbid; while my visit had suddenly begun to seem to me curious and strange.

Надежда Львовна поглядела на меня и засмеялась. Я тоже засмеялся. Ее забавляло, вероятно, то, чем наслаждался Гронтовский, т. е. право разрешать и запрещать; мне же мой визит стал вдруг казаться курьезным и странным.

"I shouldn’t like to break a long-standing rule," said Madame Kandurina. "It’s six years now that hunting has been forbidden on our land. No!" – she shook her head decisively. "Forgive me, I must refuse you. If I allow it for you, I shall have to allow it for others too. I don’t like unfairness. Either everyone, or no one."

– Не хотелось бы мне нарушать давно заведенный порядок, – сказала Кандурина. – Уже шесть лет, как на нашей земле запрещена охота. Нет! – решительно мотнула она головой. – Извините, я должна отказать вам. Если разрешить вам, то придется разрешать и другим. Я не люблю несправедливости. Или всем, или никому.

"A pity!" I sighed. "All the more so as we’ve come fifteen versts. I’m not alone here," I added. "Prince Sergei Ivanych is with me."

– Жаль! – вздохнул я. – Грустно тем более, что мы проехали пятнадцать верст. Я не один здесь, – прибавил я. – Со мной князь Сергей Иваныч.

I spoke the prince’s name without any ulterior thought, prompted by no particular design or purpose, but let it slip out artlessly, from simplicity. On hearing the familiar name, Kandurina gave a start and fixed a long look on me. I noticed her nose go pale.

Имя князя произнес я без всякой задней мысли, не побуждаемый никакими особенными соображениями и целями, а сболтнул его не рассуждая, по простоте. Услыхав знакомое имя, Кандурина вздрогнула и остановила на мне долгий взгляд. Я заметил, как у нее побледнел нос.

"That makes no difference..." she said, lowering her eyes.

– Это всё равно... – сказала она, опуская глаза.

While talking with her I was standing by the window that looked out on the grove. I could see the whole grove, with its avenues, its ponds, and the road along which I had just come. At the end of the road, beyond the gates, the back of our char-a-banc showed black. Near the gates, his back to the house, legs planted apart, stood the prince, talking with the lanky Grontovsky.

Разговаривая с нею, я стоял у окна, выходившего в рощу. Мне видна была вся роща с аллеями, с прудами и дорогою, по которой я только что шел. В конце дороги за воротами чернел задок нашего шарабана. Около ворот, спиною к дому и расставив ноги, стоял князь и беседовал с долговязым Гронтовским.

Kandurina had all this while been standing at another window. She had glanced now and then toward the grove, but from the moment I spoke the prince’s name she no longer turned away from the window at all.

Кандурина всё время находилась у другого окна. Она изредка поглядывала на рощу, а когда я произнес имя князя, она уже не отворачивалась от окна.

"Forgive me," she said, narrowing her eyes at the road and the gates, "but it would be unfair to allow the hunt for you alone... And besides, what pleasure is there in killing birds? What for? Do they trouble you in any way?"

– Извините меня, – сказала она, щуря глаза на дорогу и на ворота, – но было бы несправедливо разрешить охоту только вам... И к тому же, что за удовольствие убивать птиц? За что? Разве они вам мешают?

A solitary life, immured within four walls, with its indoor twilight and the heavy smell of decaying furniture, disposes one toward sentimentality. The thought Kandurina had let fall was a worthy one, but I could not resist saying:

Жизнь одинокая, замуравленная в четырех стенах, с ее комнатными сумерками и тяжелым запахом гниющей мебели, располагает к сентиментальности. Мысль, оброненная Кандуриной, была почтенна, но я не удержался, чтобы не сказать:

"If one is to reason that way, one ought to go about barefoot. Boots are made of the hides of slaughtered animals."

– Если так рассуждать, то следует ходить босиком. Сапоги шьются из кожи убитых животных.

"One must distinguish necessity from caprice," Kandurina answered dully.

– Нужно отличать необходимость от прихоти, – глухо ответила Кандурина.

She had already recognized the prince and could not tear her eyes from his figure. It would be hard to describe the rapture and the suffering with which her plain face was lit! Her eyes smiled and shone, her lips trembled and laughed, and her face strained closer to the glass. Holding a flowerpot with both hands, one foot slightly raised, her breath caught, she put one in mind of a dog on point, waiting with passionate impatience for the word "fetch!"

Она уже узнала князя и не отрывала глаз от его фигуры. Трудно описать восторг и страдание, какими светилось ее некрасивое лицо! Ее глаза улыбались и блестели, губы дрожали и смеялись, а лицо тянулось ближе к стеклам. Держась обеими руками за цветочный горшок, немного приподняв одну ногу и притаив дыхание, она напоминала собаку, которая делает стойку и с страстным нетерпением ожидает "пиль!"

I looked at her, then at the prince, who had never in his life managed to tell a lie, and I felt a pang of vexation, of bitterness, at truth and falsehood, which play so elemental a part in the personal happiness of human beings.

Я поглядел на нее, на князя, не сумевшего солгать раз в жизни, и мне стало досадно, горько на правду и ложь, играющих такую стихийную роль в личном счастье людей.

The prince suddenly roused himself, took aim, and fired. A hawk flying overhead flapped its wings and shot away far to one side.

Князь вдруг встрепенулся, прицелился и выстрелил. Ястреб, летевший над ним, взмахнул крыльями и стрелой понесся далеко в сторону.

"Aimed too high!" I said. "Well then, Nadezhda Lvovna," I sighed, turning from the window, "you will not give your permission..."

– Высоко взял! – сказал я. – Итак, Надежда Львовна, – вздохнул я, отходя от окна, – вы не разрешаете...

Kandurina said nothing.

Кандурина молчала.

"I have the honor to take my leave," I said, "and beg you to forgive the trouble I’ve caused..."

– Честь имею кланяться, – сказал я, – и прошу извинить за беспокойство...

Kandurina made as if to turn and face me, and had already turned a quarter of the way round, but at once hid her face behind the drapery, as though she felt tears rising to her eyes that she wished to conceal...

Кандурина хотела было повернуться ко мне лицом и уже сделала четверть оборота, но тотчас же спрятала лицо за драпировку, как будто почувствовала на глазах слезы, которые хотела скрыть...

"Farewell... Forgive me..." she said quietly.

– Прощайте... Извините... – тихо сказала она.

I bowed to her back and, no longer troubling to pick my way among the runners, strode off across the bright yellow floors. It was a relief to me to leave that small kingdom of gilded tedium and grief, and I hurried along as though wishing to shake myself free of a heavy, fantastical dream, with its twilight, its Tarakanova, its chandeliers...

Я поклонился ее спине и, уже не разбирая ковров, зашагал по ярко-желтым полам. Мне приятно было уходить из этого маленького царства позолоченной скуки и скорби, и я спешил, точно желая встрепенуться от тяжелого, фантастического сна с его сумерками, Таракановой, люстрами...

At the door a maid caught up with me and handed me a note. "The bearers of this are permitted to hunt. N. K." – I read...

У выхода догнала меня горничная, и вручила мне записку. "Подателям сего охота дозволяется. Н. К." – прочел я...

A Trivial Incident

Cite this passage

Support this project