A Work of Art
Произведение искусства
Headnote
1 "A Work of Art" (1886) is a brisk comic anecdote built on a single running gag: an object nobody can bear to keep and nobody can bear to refuse. Sasha Smirnov, "his mother’s only son," presents his doctor, Koshelkov, with a heartfelt gift of thanks for saving his life – a fine antique bronze candelabrum, inherited from his late father, an antiques dealer. The candelabrum turns out to be a strikingly indecent piece of statuary: two nude female figures in poses the narrator declines to describe. Unable to refuse the earnest young man without wounding him, the doctor accepts it, then spends the story passing the embarrassing object along – to a lawyer friend, who passes it to a comic actor, who is finally advised to sell it to a secondhand bronze dealer. That dealer turns out to be Sasha’s own mother, and the story closes with Sasha triumphantly presenting the doctor with a matching second candelabrum, believing he has done him yet another kindness.
2 The story is a compact piece of social comedy rather than character study: each recipient is trapped by the same combination of politeness, gratitude, and propriety that makes the object impossible to keep and impossible to reject outright, and Chekhov lets the joke complete its circuit back to its starting point without any of the characters learning anything. It is frequently read as a light satire of provincial manners and the social pressure to perform gratitude and good taste simultaneously.
Holding something under his arm, wrapped in issue No. 223 of the Stock Exchange Gazette, Sasha Smirnov, his mother’s only son, made a sour face and walked into the office of Doctor Koshelkov.
Держа под мышкой что-то, завернутое в 223-й нумер "Биржевых ведомостей", Саша Смирнов, единственный сын у матери, сделал кислое лицо и вошел в кабинет доктора Кошелькова.
"Ah, my dear young man!" the doctor greeted him. "Well, how are we feeling? What good news do you have for me?"
– А, милый юноша! – встретил его доктор. – Ну, как мы себя чувствуем? Что скажете хорошенького?
Sasha blinked, pressed his hand to his heart, and said in an agitated voice:
Саша заморгал глазами, приложил руку к сердцу и сказал взволнованным голосом:
"Mamma sends her regards, Ivan Nikolaich, and told me to thank you... I am my mother’s only son, and you saved my life... cured me of a dangerous illness, and... neither of us knows how to thank you enough."
– Кланялась вам, Иван Николаевич, мамаша и велела благодарить вас... Я единственный сын у матери, и вы спасли мне жизнь... вылечили от опасной болезни, и... мы оба не знаем, как благодарить вас.
"Enough of that, young man!" the doctor interrupted, melting with pleasure. "I only did what anyone else would have done in my place."
– Полно, юноша! – перебил доктор, раскисая от удовольствия. – Я сделал только то, что всякий другой сделал бы на моем месте.
"I am my mother’s only son... We are poor people, and of course we cannot pay you for your work, and... we feel very ashamed, doctor, although, still, Mamma and I... her only son... earnestly beg you to accept, as a token of our gratitude... this thing here, which... It’s a very valuable thing, of old bronze... a rare work of art."
– Я единственный сын у своей матери... Мы люди бедные и, конечно, не можем заплатить вам за ваш труд, и... нам очень совестно, доктор, хотя, впрочем, мамаша и я... единственный сын у матери, убедительно просим вас принять в знак нашей благодарности... вот эту вещь, которая... Вещь очень дорогая, из старинной бронзы... редкое произведение искусства.
"There was no need!" the doctor winced. "Now, what’s this for?"
– Напрасно! – поморщился доктор. – Ну, к чему это?
"No, please, you mustn’t refuse," Sasha went on muttering, unwrapping the parcel. "You would wound both me and Mamma with a refusal... It’s a very fine thing... of old bronze... It came down to us from our late father, and we kept it as a precious memento... My father used to buy up old bronzes and sell them to collectors... Now Mamma and I carry on the same trade..."
– Нет, уж вы, пожалуйста, не отказывайтесь, – продолжал бормотать Саша, развертывая сверток. – Вы обидите отказом и меня и мамашу... Вещь очень хорошая... из старинной бронзы... Досталась она нам от покойного папаши, и мы хранили ее, как дорогую память... Мой папаша скупал старинную бронзу и продавал ее любителям... Теперь мамаша и я этим же занимаемся...
Sasha unwrapped the object and set it triumphantly on the table. It was a low candelabrum of old bronze, of artistic workmanship. It depicted a group: on a pedestal stood two female figures in the costume of Eve, and in poses for the description of which I have neither the boldness nor the requisite temperament. The figures smiled coquettishly and altogether had such an air that, one felt, were they not obliged to hold up the candle-branches, they would have leapt down from the pedestal and set about such a debauch in the room as, reader, it would be improper even to contemplate.
Саша развернул вещь и торжественно поставил ее на стол. Это был невысокий канделябр старой бронзы, художественной работы. Изображал он группу: на пьедестале стояли две женские фигуры в костюмах Евы и в позах, для описания которых у меня не хватает ни смелости, ни подобающего темперамента. Фигуры кокетливо улыбались и вообще имели такой вид, что, кажется, если бы не обязанность поддерживать подсвечник, то они спрыгнули бы с пьедестала и устроили бы в комнате такой дебош, о котором, читатель, даже и думать неприлично.
Having looked over the gift, the doctor slowly scratched behind his ear, grunted, and blew his nose in some indecision.
Поглядев на подарок, доктор медленно почесал за ухом, крякнул и нерешительно высморкался.
"Yes, it’s a fine thing, truly," he mumbled, "but... how shall I put it... it’s not quite... it’s a bit too unliterary... This isn’t even low-cut, it’s the devil knows what..."
– Да, вещь, действительно, прекрасная, – пробормотал он, – но... как бы выразиться, не того... нелитературна слишком... Это уж не декольте, а чёрт знает что...
"How do you mean?"
– То есть почему же?
"The serpent-tempter himself couldn’t have devised anything more indecent. Why, to set such a phantasmagoria on one’s table would be to foul the whole apartment!"
– Сам змий-искуситель не мог бы придумать ничего сквернее. Ведь поставить на столе такую фантасмагорию значит всю квартиру загадить!
"How strangely you look at art, doctor!" Sasha said, offended. "Why, it’s an artistic thing, just look at it! Such beauty and grace that the soul is filled with reverent feeling and tears rise to the throat! When one sees such beauty, one forgets all that is earthly... Just look how much movement there is, what a wealth of atmosphere, expression!"
– Как вы странно, доктор, смотрите на искусство! – обиделся Саша. – Ведь это художественная вещь, вы поглядите! Столько красоты и изящества, что душу наполняет благоговейное чувство и к горлу подступают слезы! Когда видишь такую красоту, то забываешь всё земное... Вы поглядите, сколько движения, какая масса воздуху, экспрессии!
"I understand all that perfectly well, my dear fellow," the doctor interrupted, "but I am, after all, a family man, I have children running about here, and ladies call on me."
– Всё это я отлично понимаю, милый мой, – перебил доктор, – но ведь я человек семейный, у меня тут детишки бегают, дамы бывают.
"Of course, if one looks at it from the point of view of the crowd," said Sasha, "then, naturally, this highly artistic object appears in a different light... But, doctor, rise above the crowd, all the more since your refusal would deeply grieve both me and Mamma. I am my mother’s only son... you saved my life... We are giving you the most precious thing we own, and... and I only regret that you have no matching pair for this candelabrum..."
– Конечно, если смотреть с точки зрения толпы, – сказал Саша, – то, конечно, эта высокохудожественная вещь представляется в ином свете... Но, доктор, будьте выше толпы, тем более, что своим отказом вы глубоко огорчите и меня и мамашу. Я единственный сын у матери... вы спасли мне жизнь... Мы отдаем вам самую дорогую для нас вещь, и... и я жалею только, что у вас нет пары для этого канделябра...
"Thank you, my dear boy, I am very grateful... Give my regards to Mamma, but, upon my word, judge for yourself, I have children running about here, ladies call on me... Well, never mind, let it stay! There’s no arguing with you."
– Спасибо, голубчик, я очень благодарен... Кланяйтесь мамаше, но, ей-богу, сами посудите, у меня тут детишки бегают, дамы бывают... Ну, впрочем, пусть остается! Ведь вам не втолкуешь.
"And there’s nothing to argue about," Sasha said, delighted. "Set this candelabrum right here, by the vase. What a pity there’s no pair! Such a pity! Well, goodbye, doctor."
– И толковать нечего, – обрадовался Саша. – Этот канделябр вы тут поставьте, вот около вазы. Эка жалость, что пары нет! Такая жалость! Ну, прощайте, доктор.
After Sasha had gone, the doctor gazed for a long while at the candelabrum, scratching behind his ear, and pondered.
По уходе Саши доктор долго глядел на канделябр, чесал у себя за ухом и размышлял.
"It’s a superb thing, there’s no denying it," he thought, "and it would be a shame to throw it out... But to keep it here is impossible... Hm!.. Now here’s a puzzle! Whom could I give it to, or donate it to?"
"Вещь превосходная, спора нет, – думал он, – и бросать ее жалко... Оставить же у себя невозможно... Гм!.. Вот задача! Кому бы ее подарить или пожертвовать?"
After long reflection he remembered his good friend, the lawyer Ukhov, to whom he was indebted for handling a case of his.
После долгого размышления он вспомнил про своего хорошего приятеля, адвоката Ухова, которому был должен за ведение дела.
"Splendid," the doctor decided. "As a friend, it would be awkward for him to take money from me, and it would be quite proper if I presented him with the thing instead. I’ll take this devilish object over to him! Besides, he’s a bachelor and none too serious..."
– И отлично, – решил доктор. – Ему, как приятелю, неловко взять с меня деньги, и будет очень прилично, если я презентую ему вещь. Отвезу-ка я ему эту чертовщину! Кстати же он холост и легкомыслен...
Without putting the matter off, the doctor got dressed, took the candelabrum, and drove off to Ukhov’s.
Не откладывая дела в дальний ящик, доктор оделся, взял канделябр и поехал к Ухову.
"Greetings, old friend!" he said, finding the lawyer at home. "I’ve come... come to thank you, my boy, for your labors... You won’t take money, so at least take this little item... here, my dear fellow... it’s a real treasure!"
– Здорово, приятель! – сказал он, застав адвоката дома. – Я к тебе... Пришел благодарить, братец, за твои труды... Денег не хочешь брать, так возьми хоть эту вот вещицу... вот, братец ты мой... Вещица – роскошь!
On seeing the item, the lawyer fell into indescribable raptures.
Увидев вещицу, адвокат пришел в неописанный восторг.
"Now that’s a piece!" he burst out laughing. "Ah, devil take it entirely, the things they think up, the devils! Marvelous! Ravishing! Where did you get hold of such a beauty?"
– Вот так штука! – захохотал он. – Ах, чёрт подери его совсем, придумают же, черти, такую штуку! Чудесно! Восхитительно! Где ты достал такую прелесть?
Having poured out his delight, the lawyer glanced timidly at the door and said:
Излив свой восторг, адвокат пугливо поглядел на двери и сказал:
"Only, brother, take your gift back. I won’t accept it..."
– Только ты, брат, убери свой подарок. Я не возьму...
"Why not?" the doctor asked, alarmed.
– Почему? – испугался доктор.
"Well, because... My mother comes here, clients too... and I’d be ashamed even before the servants."
– А потому... У меня бывают тут мать, клиенты... да и от прислуги совестно.
"No, no, no... You mustn’t refuse!" the doctor said, waving his arms. "That would be swinish of you! It’s an artistic piece... such movement... such expression!... I won’t hear of it! You’d offend me!"
– Ни-ни-ни... Не смеешь отказываться! – замахал руками доктор. – Это свинство с твоей стороны! Вещь художественная... сколько движения... экспрессии... И говорить не хочу! Обидишь!
"If only it were painted over, or had a few fig leaves stuck on..."
– Хоть бы замазано было, или фиговые листочки нацепить...
But the doctor waved his arms all the more vigorously, dashed out of Ukhov’s apartment, and, pleased at having managed to unload his gift, drove home...
Но доктор еще пуще замахал руками, выскочил из квартиры Ухова и, довольный, что сумел сбыть с рук подарок, поехал домой...
After he had gone, the lawyer examined the candelabrum, felt it over with his fingers on every side, and, like the doctor before him, racked his brains for a long while over the question of what to do with the gift.
По уходе его адвокат осмотрел канделябр, потрогал его со всех сторон пальцами и, подобно доктору, долго ломал голову над вопросом: что делать с подарком?
"It’s a beautiful thing," he reasoned, "and it would be a pity to throw it out, yet it’s improper to keep it here. Best of all would be to give it to someone else... I know, I’ll present this candelabrum this evening to Shashkin the comedian. The rascal loves this sort of thing, and besides, it’s his benefit performance tonight..."
"Вещь прекрасная, – рассуждал он, – и бросить жалко, и держать у себя неприлично. Самое лучшее – это подарить кому-нибудь... Вот что, поднесу-ка я этот канделябр сегодня вечером комику Шашкину. Каналья любит подобные штуки, да и кстати же у него сегодня бенефис..."
No sooner said than done. That evening the carefully wrapped candelabrum was presented to Shashkin the comedian. All evening long the comedian’s dressing room was besieged by men who came to admire the gift; the whole time an ecstatic hubbub and laughter, like the neighing of horses, filled the room. Whenever one of the actresses came to the door and asked, "May I come in?" the comedian’s hoarse voice would at once be heard:
Сказано – сделано. Вечером тщательно завернутый канделябр был поднесен комику Шашкину. Весь вечер уборную комика брали приступом мужчины, приходившие полюбоваться на подарок; всё время в уборной стоял восторженный гул и смех, похожий на лошадиное ржанье. Если какая-нибудь из актрис подходила к двери и спрашивала: "Можно войти?", то тотчас же слышался хриплый голос комика:
"No, no, my dear! I’m not decent!"
– Нет, нет, матушка! Я не одет!
After the performance the comedian shrugged his shoulders, threw up his hands, and said:
После спектакля комик пожимал плечами, разводил руками и говорил:
"Well, now where am I to put this filth? I live in rented rooms, after all! I have actresses calling on me! It’s not a photograph, you can’t just tuck it into a drawer!"
– Ну, куда я эту гадость дену? Ведь я на частной квартире живу! У меня артистки бывают! Это не фотография, в стол не спрячешь!
"Why, sir, sell it," advised the barber, helping the comedian out of his costume. "There’s an old woman living out in the suburbs who buys up old bronzes... Go and ask for Smirnova... Everyone knows her."
– А вы, сударь, продайте, – посоветовал парикмахер, разоблачая комика. – Тут в предместье живет старуха, которая покупает старинную бронзу... Поезжайте и спросите Смирнову... Ее всякий знает.
The comedian took the advice... Two days later Doctor Koshelkov was sitting in his office, finger pressed to his forehead, thinking about bile acids. Suddenly the door flew open and Sasha Smirnov burst into the office. He was beaming, radiant, his whole figure breathing happiness... In his hands he held something wrapped in newspaper.
Комик послушался... Дня через два доктор Кошельков сидел у себя в кабинете и, приложив палец ко лбу, думал о желчных кислотах. Вдруг отворилась дверь и в кабинет влетел Саша Смирнов. Он улыбался, сиял и вся его фигура дышала счастьем... В руках он держал что-то завернутое в газету.
"Doctor!" he began, breathless. "Imagine my joy! To your good fortune, we’ve managed to obtain the matching pair for your candelabrum!... Mamma is so happy... I am my mother’s only son... you saved my life..."
– Доктор! – начал он, задыхаясь. – Представьте мою радость! На ваше счастье, нам удалось приобрести пару для вашего канделябра!.. Мамаша так счастлива... Я единственный сын у матери... вы спасли мне жизнь...
And Sasha, trembling with grateful feeling, set the candelabrum down before the doctor. The doctor’s mouth fell open, he tried to say something, but said nothing at all: his tongue had failed him.
И Саша, дрожа от чувства благодарности, поставил перед доктором канделябр. Доктор разинул рот, хотел было что-то сказать, но не сказал ничего: у него отнялся язык.