In the hothouse belonging to the Counts N. a sale of flowers was in progress. There were few buyers: myself, my neighbor a landowner, and a young merchant who dealt in timber. While the workmen carried out our splendid purchases and loaded them onto the carts, we sat by the entrance to the hothouse and talked of this and that. On a warm April morning it is exceedingly pleasant to sit in a garden, listen to the birds, and watch the flowers, carried out into freedom, basking in the sun.

В оранжерее графов N. происходила распродажа цветов. Покупателей было немного: я, мой сосед-помещик и молодой купец, торгующий лесом. Пока работники выносили наши великолепные покупки и укладывали их на телеги, мы сидели у входа в оранжерею и беседовали о том, о сём. В теплое апрельское утро сидеть в саду, слушать птиц и видеть, как вынесенные на свободу цветы нежатся на солнце, чрезвычайно приятно.

The loading of the plants was directed by the gardener himself, Mikhail Karlovich, a respectable old man with a full, clean-shaven face, in a fur waistcoat, without a frock coat. He was silent the whole time, but he listened to our conversation and waited to see whether we would say something new. He was an intelligent man, very kind, respected by everyone. For some reason everyone took him for a German, though on his father’s side he was a Swede, on his mother’s side Russian, and he went to the Orthodox church. He knew Russian, Swedish, and German, read a great deal in these languages, and there was no greater pleasure one could give him than to let him read some new little book, or to talk with him, say, about Ibsen.

Укладкой растений распоряжался сам садовник, Михаил Карлович, почтенный старик, с полным бритым лицом, в меховой жилетке, без сюртука. Он всё время молчал, но прислушивался к нашему разговору и ждал, не скажем ли мы чего-нибудь новенького. Это был умный, очень добрый, всеми уважаемый человек. Все почему-то считали его немцем, хотя по отцу он был швед, по матери русский и ходил в православную церковь. Он знал по-русски, по-шведски и по-немецки, много читал на этих языках, и нельзя было доставить ему большего удовольствия, как дать почитать какую-нибудь новую книжку или поговорить с ним, например, об Ибсене.

He had his weaknesses, but they were innocent ones; thus he called himself the head gardener, though there were no junior gardeners; the expression of his face was unusually consequential and haughty; he tolerated no contradiction, and liked to be listened to seriously and with attention.

Были у него слабости, но невинные; так, он называл себя старшим садовником, хотя младших не было; выражение лица у него было необыкновенно важное и надменное; он не допускал противоречий и любил, чтобы его слушали серьезно и со вниманием.

“This young fellow here, I recommend him to you, a dreadful scoundrel,” said my neighbor, pointing to a workman with a swarthy, gypsyish face who drove past on a water barrel. “Last week he was tried in town for robbery and acquitted. They found him mentally deranged, and yet look at that mug – he’s healthy as a horse. Lately in Russia they’ve taken to acquitting scoundrels far too often, explaining everything away by morbid conditions and states of passion, and meanwhile these acquittals, this obvious indulgence and connivance, lead to no good. They demoralize the masses, everyone’s sense of justice has grown blunted, since people have grown used to seeing vice go unpunished, and, you know, one can say boldly of our own time, in Shakespeare’s words: ‘In this wicked, depraved age, even virtue must ask pardon of vice.”’

– Этот вот молодчик, рекомендую, ужасный негодяй, – сказал мой сосед, указывая на работника со смуглым цыганским лицом, который проехал мимо на бочке с водой. – На прошлой неделе его судили в городе за грабеж и оправдали. Признали его душевнобольным, а между тем, взгляните на рожу, он здоровёхонек. В последнее время в России уж очень часто оправдывают негодяев, объясняя всё болезненным состоянием и аффектами, между тем эти оправдательные приговоры, это очевидное послабление и потворство, к добру не ведут. Они деморализуют массу, чувство справедливости притупилось у всех, так как привыкли уже видеть порок безнаказанным, и, знаете ли, про наше время смело можно сказать словами Шекспира: "В наш злой, развратный век и добродетель должна просить прощенья у порока".

“That’s true, quite true,” agreed the merchant. “Because they acquit them in the courts, there’s been far more murder and arson. Just ask the peasants.”

– Это верно, верно, – согласился купец. – Оттого, что оправдывают в судах, убийств и поджогов стало гораздо больше. Спросите-ка у мужиков.

The gardener Mikhail Karlovich turned to us and said:

Садовник Михаил Карлович обернулся к нам и сказал:

“As for myself, gentlemen, I always greet an acquittal with delight. I have no fear for morality or for justice when they say ‘not guilty’ – on the contrary, I feel pleasure. Even when my conscience tells me that in acquitting a criminal the jury has made a mistake, even then I rejoice. Judge for yourselves, gentlemen: if judges and jurymen believe a man more than they believe the evidence, the material proofs, and the speeches, then isn’t this faith in man, in itself, higher than any worldly consideration? To believe in God is not hard. The inquisitors believed in Him, and so did Biron, and Arakcheyev. No, you must believe in man! That faith is granted only to the few who understand and feel Christ.”

– Что же касается меня, господа, то я всегда с восторгом встречаю оправдательные приговоры. Я не боюсь за нравственность и за справедливость, когда говорят "невиновен", а, напротив, чувствую удовольствие. Даже когда моя совесть говорит мне, что, оправдав преступника, присяжные сделали ошибку, то и тогда я торжествую. Судите сами, господа: если судьи и присяжные более верят человеку, чем уликам, вещественным доказательствам и речам, то разве эта вера в человека сама по себе не выше всяких житейских соображений? Веровать в бога нетрудно. В него веровали и инквизиторы, и Бирон, и Аракчеев. Нет, вы в человека уверуйте! Эта вера доступна только тем немногим, кто понимает и чувствует Христа.

“A good thought,” I said.

– Мысль хорошая, – сказал я.

“But it is not a new thought. I recall that once, long ago, I even heard a legend on this very subject. A very charming legend,” said the gardener, and smiled. “It was told to me by my late grandmother, my father’s mother, an excellent old woman. She told it in Swedish, but in Russian it will come out not so beautifully, not so classically.”

– Но это не новая мысль. Помнится, когда-то очень давно я слышал даже легенду на эту тему. Очень милая легенда, – сказал садовник и улыбнулся. – Мне рассказывала ее моя покойная бабушка, мать моего отца, отличная старуха. Она рассказывала по-шведски, но по-русски это выйдет не так красиво, не так классично.

But we asked him to tell it, and not to trouble himself over the coarseness of the Russian tongue. Very pleased, he slowly lit his little pipe, gave the workmen an angry look, and began:

Но мы попросили его рассказывать и не стесняться грубостью русского языка. Он, очень довольный, медленно закурил трубочку, сердито посмотрел на рабочих и начал:

“In a certain small town there settled an elderly, solitary, and homely gentleman by the name of Thomson, or Wilson – well, it makes no difference. It’s not a matter of the name. His profession was a noble one: he treated the sick. He was always gloomy and unsociable, and spoke only when his profession demanded it. He called on no one, extended his acquaintance with no one beyond a silent bow, and lived modestly, like a hermit. The fact was that he was a scholar, and in those days scholars did not resemble ordinary people. They spent their days and nights in contemplation, in reading books and treating illnesses, and looked upon everything else as vulgarity, and had no time for idle words. The townsfolk understood this perfectly and tried not to bother him with their visits and empty chatter. They were very glad that God had at last sent them a man who knew how to cure diseases, and were proud that such a remarkable man lived in their town.

– В одном маленьком городке поселился пожилой, одинокий и некрасивый господин по фамилии Томсон или Вильсон, – ну, это всё равно. Дело не в фамилии. Профессия у него была благородная: он лечил людей. Он был всегда угрюм и несообщителен и говорил только, когда этого требовала его профессия. Ни к кому он не ходил в гости, ни с кем не распространял своего знакомства далее молчаливого поклона и жил скромно, как схимник. Дело в том, что он был ученый, а в ту пору ученые не были похожи на обыкновенных людей. Они проводили дни и ночи в созерцании, в чтении книг и лечении болезней, на всё же остальное смотрели как на пошлость и не имели времени говорить лишних слов. Жители города отлично понимали это и старались не надоедать ему своими посещениями и пустой болтовней. Они были очень рады, что бог наконец послал им человека, умеющего лечить болезни, и гордились, что в их городе живет такой замечательный человек.

‘He knows everything,’ they used to say of him.

– Он знает всё, – говорили они про него.

“But that was not enough. One had also to say: ‘He loves everyone!’ In this scholar’s breast beat a wondrous, angelic heart. However it may have been, the townsfolk were, after all, strangers to him, not his own kin, yet he loved them as his children, and did not spare even his own life for their sake. He himself had consumption, he coughed, but when he was called to a patient he forgot his own illness, did not spare himself, and, gasping for breath, climbed mountains, however high they might be. He disdained heat and cold, scorned hunger and thirst. He took no money, and, strange to say, when a patient of his died, he walked behind the coffin together with the relatives, and wept.

Но этого было недостаточно. Надо было еще говорить: "он любит всех!" В груди этого ученого человека билось чудное, ангельское сердце. Как бы ни было, ведь жители города были для него чужие, не родные, но он любил их, как детей, и не жалел для них даже своей жизни. У него самого была чахотка, он кашлял, но, когда его звали к больному, забывал про свою болезнь, не щадил себя и, задыхаясь, взбирался на горы, как бы высоки они ни были. Он пренебрегал зноем и холодом, презирал голод и жажду. Денег не брал, и, странное дело, когда у него умирал пациент, то он шел вместе с родственниками за гробом и плакал.

“And soon he became so necessary to the town that the inhabitants marveled at how they had ever managed before without this man. Their gratitude knew no bounds. Grown-ups and children, the good and the wicked, the honest and the crooked – in a word, all respected him and knew his worth. In the little town and its surroundings there was no person who would have allowed himself even to think of doing him some unpleasantness, let alone actually do it. Going out of his lodgings, he never locked his doors or windows, in the full assurance that there was no thief who would resolve to wrong him. Often, by the duty of his calling, he had to walk the high roads, through forests and mountains, where hungry vagrants wandered in great numbers, but he felt himself in complete safety. Once at night he was returning from a patient, and robbers set upon him in the forest, but, recognizing him, they respectfully took off their hats before him and asked whether he cared to eat. When he said he was not hungry, they gave him a warm cloak and escorted him all the way to the town, happy that fate had sent them a chance to repay, if only in some small way, this magnanimous man. Well, further on, understandably enough, my grandmother used to tell how even the horses, cows, and dogs knew him, and showed joy whenever they met him.

И скоро он стал для города так необходим, что жители удивлялись, как это они могли ранее обходиться без этого человека. Их признательность не имела границ. Взрослые и дети, добрые и злые, честные и мошенники – одним словом, все уважали его и знали ему цену. В городке и в его окрестностях не было человека, который позволил бы себе не только сделать ему что-нибудь неприятное, но даже подумать об этом. Выходя из своей квартиры, он никогда не запирал дверей и окон, в полной уверенности, что нет такого вора, который решился бы обидеть его. Часто ему приходилось, по долгу врача, ходить по большим дорогам, через леса и горы, где во множестве бродили голодные бродяги, но он чувствовал себя в полной безопасности. Однажды ночью он возвращался от больного, и на него напали в лесу разбойники, но, узнав его, они почтительно сняли перед ним шляпы и спросили, не хочет ли он есть. Когда он сказал, что он сыт, они дали ему теплый плащ и проводили его до самого города, счастливые, что судьба послала им случай хотя чем-нибудь отблагодарить великодушного человека. Ну, далее, понятное дело, бабушка рассказывала, что даже лошади, коровы и собаки знали его и при встрече с ним изъявляли радость.

“And this man, who seemed by his very holiness to have fenced himself off from all evil, whose well-wishers were reckoned to include even robbers and madmen, was found murdered one fine morning. Covered in blood, his skull broken open, he lay in a ravine, and his pale face expressed astonishment. Yes, not horror, but astonishment had frozen on his face when he saw his murderer before him. You may imagine now what grief overcame the people of the town and its surroundings. Everyone, in despair, not believing their own eyes, asked themselves: who could have killed this man? The judges who conducted the inquiry and examined the doctor’s body said this: ‘Here we have all the signs of murder, but since there exists in the world no man who could have killed our doctor, evidently there is no murder here, and this combination of signs is merely a simple accident. We must suppose that the doctor fell into the ravine himself in the dark, and was hurt to death.”’

И этот человек, который, казалось, своею святостью оградил себя от всего злого, доброжелателями которого считались даже разбойники и бешеные, в одно прекрасное утро был найден убитым. Окровавленный, с пробитым черепом, он лежал в овраге, и бледное лицо его выражало удивление. Да, не ужас, а удивление застыло на его лице, когда он увидел перед собою убийцу. Можете же представить себе теперь ту скорбь, какая овладела жителями города и окрестностей. Все в отчаянии, не веря своим глазам, спрашивали себя: кто мог убить этого человека? Судьи, которые производили следствие и осматривали труп доктора, сказали так: "Здесь мы имеем все признаки убийства, но так как нет на свете такого человека, который мог бы убить нашего доктора, то, очевидно, убийства тут нет и совокупность признаков является только простою случайностью. Нужно предположить, что доктор в потемках сам упал в овраг и ушибся до смерти".

“The whole town agreed with this opinion. They buried the doctor, and no one spoke any longer of a violent death. That there should exist a man base and vile enough to kill the doctor seemed incredible. After all, even vileness has its limits. Isn’t that so?

С этим мнением согласился весь город. Доктора погребли, и уже никто не говорил о насильственной смерти. Существование человека, у которого хватило бы низости и гнусности убить доктора, казалось невероятным. Ведь и гнусность имеет свои пределы. Не так ли?

“But then suddenly, imagine, chance leads to the murderer. Someone was seen – a certain good-for-nothing, already tried many times before, notorious for his depraved life – pawning for drink, in a tavern, a snuffbox and a watch that had belonged to the doctor. When they began to accuse him, he grew confused and told some obvious lie. They searched his room and found in his bed a shirt with bloodstained sleeves and the doctor’s lancet in its gold mounting. What further evidence could be needed? The villain was thrown into prison. The townsfolk were indignant, and at the same time said:

Но вдруг, можете себе представить, случай наводит на убийцу. Увидели, как один шалопай, уже много раз судившийся, известный своею развратною жизнью, пропивал в кабаке табакерку и часы, принадлежавшие доктору. Когда стали его уличать, он смутился и сказал какую-то очевидную ложь. Сделали у него обыск и нашли в постели рубаху с окровавленными рукавами и докторский ланцет в золотой оправе. Каких же еще нужно улик? Злодея посадили в тюрьму. Жители возмущались и в то же время говорили:

‘It’s unbelievable! It cannot be! Watch that there isn’t some mistake; it does happen that the evidence lies!’

– Невероятно! Не может быть! Смотрите, как бы не вышло ошибки; ведь случается, что улики говорят неправду!

“At the trial the murderer stubbornly denied his guilt. Everything spoke against him, and to be convinced of his guilt was as easy as being convinced that the earth is black, but the judges seemed to have gone out of their minds: they weighed each piece of evidence ten times over, looked at the witnesses with distrust, blushed, drank water... The trial began early in the morning, and did not end until evening.

На суде убийца упорно отрицал свою вину. Всё говорило против него, и убедиться в его виновности было так же нетрудно, как в том, что эта земля черная, но судьи точно с ума сошли: они по десяти раз взвешивали каждую улику, недоверчиво посматривали на свидетелей, краснели, пили воду... Судить начали рано утром, а кончили только вечером.

‘Defendant!’ the presiding judge addressed the murderer. ‘The court has found you guilty of the murder of the doctor so-and-so, and sentences you to...’

– Обвиняемый! – обратился главный судья к убийце. – Суд признал тебя виновным в убийстве доктора такого-то и приговорил тебя к...

“The presiding judge meant to say: ‘to death,’ but he dropped from his hands the paper on which the sentence was written, wiped away a cold sweat, and cried out:

Главный судья хотел сказать: "к смертной казни", но выронил из рук бумагу, на которой был написан приговор, вытер холодный пот и закричал:

‘No! If I judge wrongly, then let God punish me, but I swear he is not guilty! I cannot admit the thought that there could be found a man who would dare kill our friend the doctor! A man is incapable of falling so low!’

– Нет! Если я неправильно сужу, то пусть меня накажет бог, но, клянусь, он не виноват! Я не допускаю мысли, чтобы мог найтись человек, который осмелился бы убить нашего друга доктора! Человек неспособен пасть так глубоко!

‘Yes, there is no such man,’ the other judges agreed.

– Да, нет такого человека, – согласились прочие судьи.

‘No!’ the crowd responded. ‘Let him go!’

– Нет! – откликнулась толпа. – Отпустите его!

“The murderer was released to all four winds, and not a single soul reproached the judges for injustice. And God, my grandmother used to say, for such faith in man forgave the sins of all the townsfolk. He rejoices when people believe that man is His image and likeness, and grieves when, forgetting human dignity, people are judged worse than dogs. Let the acquittal bring the townsfolk harm – but consider, all the same, what a beneficial influence this faith in man had upon them, a faith that, after all, does not remain dead; it cultivates in us magnanimous feelings, and always moves us to love and respect every man. Every one! And that is what matters.”

Убийцу отпустили на все четыре стороны, и ни одна душа не упрекнула судей в несправедливости. И бог, говорила моя бабушка, за такую веру в человека простил грехи всем жителям городка. Он радуется, когда веруют, что человек – его образ и подобие, и скорбит, если, забывая о человеческом достоинстве, о людях судят хуже, чем о собаках. Пусть оправдательный приговор принесет жителям городка вред, но зато, посудите, какое благотворное влияние имела на них эта вера в человека, вера, которая ведь не остается мертвой; она воспитывает в нас великодушные чувства и всегда побуждает любить и уважать каждого человека. Каждого! А это важно.

Mikhail Karlovich finished. My neighbor wanted to object to something, but the head gardener made a gesture signifying that he did not care for objections, then walked off to the carts and, with an expression of consequence on his face, went on with the loading.

Михаил Карлович кончил. Мой сосед хотел что-то возразить ему, но старший садовник сделал жест, означавший, что он не любит возражений, затем отошел к телегам и с выражением важности на лице продолжал заниматься укладкой.

Chekhov, A. P.

Чехов А. П.

Complete Collected Works and Letters in Thirty Volumes. Works in Eighteen Volumes. Volume Eight (1892–1894). – Moscow: Nauka, 1985.

Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах. Сочинения в восемнадцати томах. Том восьмой (1892 – 1894). – М.: Наука, 1985.

The Head Gardener's Story

Cite this passage

Support this project