The Pink Stocking
Розовый чулок
Headnote
1 "The Pink Stocking" (1886) is a brisk domestic scene-sketch, one of the early "small talk" pieces Chekhov turned out rapidly for the comic press under deadline. On a dreary rainy day with nothing to do, the bored landowner Ivan Petrovich Somov reads a long letter his pretty young wife Lidochka is writing to her sister – and is appalled to find it a formless, badly spelled ramble with "not one little thought" in it. He lectures her at length on her ignorance, her poor education, even her fitness as a mother, reducing her to tears at dinner.
2 The story’s turn is its irony: fed and mellowed by dinner and a glass of vodka, Somov talks himself out of his own outburst, deciding that a woman’s "want of thought" is simply her natural calling, and that he in fact prefers an unlearned wife to a "bluestocking" – a woman with intellectual pretensions, a stock figure of contempt in the period’s popular press. He congratulates himself on Lidochka’s very simplicity, the fault he had just savaged her for. Chekhov’s target is not Lidochka but Somov: the self-satisfied male double standard that first demands a woman’s intelligence and then, once appeased by comfort, prizes her lack of it. The story includes a stray untranslated Latin tag ("audiatur et altera pars," glossed in the original text) typical of the period’s educated-class idiom.
A gloomy, rainy day. The sky has been overcast for a long stretch of clouds, and there is no end to the rain in sight. Outside, slush, puddles, wet jackdaws, while indoors it is dim and so cold that one might as well light the stoves.
Пасмурный, дождливый день. Небо надолго заволокло тучами, и дождю конца не предвидится. На дворе слякоть, лужи, мокрые галки, а в комнатах сумерки и такой холод, что хоть печи топи.
Ivan Petrovich Somov paces his study from corner to corner, grumbling at the weather. The rain’s tears on the windowpanes and the dimness of the room bring on a fit of boredom. He is unbearably bored, and there is nothing with which to kill the time... The newspapers have not yet been brought, there is no possibility of going out shooting, and dinner is still a long way off...
Иван Петрович Сомов шагает по своему кабинету из угла в угол и ворчит на погоду. Дождевые слезы на окнах и комнатные сумерки нагоняют на него тоску. Ему невыносимо скучно, а убить время нечем... Газет еще не привозили, на охоту идти нет возможности, обедать еще не скоро...
Somov is not alone in the study. At his writing desk sits Madame Somov, a small, pretty little woman in a light blouse and pink stockings. She is diligently scratching out a letter. Passing by her, Ivan Petrovich, as he paces, glances each time over her shoulder at the writing. He sees large, limping letters, narrow and scrawny, with impossible tails and squiggles. There is a great abundance of blots, smudges, and fingermarks. Madame Somov does not care for hyphenation, and each of her lines, on reaching the edge of the page, tumbles downward in a terrible convulsion, like a waterfall...
В кабинете Сомов не один. За его письменным столом сидит m-me Сомова, маленькая, хорошенькая дамочка в легкой блузе и в розовых чулочках. Она усердно строчит письмо. Проходя мимо нее, шагающий Иван Петрович всякий раз засматривает через ее плечо на писанье. Он видит крупные хромающие буквы, узкие и тощие, с невозможными хвостами и закорючками. Клякс, помарок и следов от пальцев многое множество. Переносов m-me Сомова не любит, и каждая строка ее, дойдя до края листка, со страшными корчами, водопадом падает вниз...
"Lidochka, to whom are you writing so much?" asks Somov, seeing his wife begin scratching away at the sixth sheet.
– Лидочка, кому это ты так много пишешь? – спрашивает Сомов, видя, как его жена начинает строчить по шестому листку.
– К сестре Варе...
"Hm... a long one! Let me have a read, just for the tedium of it!"
– Гм... длинно! Дай-ка скуки ради почитать!
"Take it, read it, only there’s nothing interesting in it..."
– Возьми, читай, только тут ничего нет интересного...
Somov takes the covered sheets and, continuing to pace, sets about reading. Lidochka leans her elbows on the back of the armchair and watches the expression on his face. After the very first little page his face lengthens and takes on something resembling bewilderment... On the third page Somov winces and slowly scratches the back of his head. On the fourth he stops, glances at his wife with a timid look, and falls to thinking. After a moment’s thought he takes up the reading again with a sigh... His face expresses perplexity, even fright...
Сомов берет исписанные листки и, продолжая шагать, принимается за чтение. Лидочка облокачивается о спинку кресла и следит за выражением его лица. После первой же странички лицо его вытягивается и выражает что-то похожее на оторопь... На третьей страничке Сомов морщится и медленно чешет затылок. На четвертой он останавливается, пугливо взглядывает на жену и задумывается. Немного подумав, он со вздохом опять принимается за чтение... Лицо его выражает недоумение и даже испуг...
"No, it’s impossible!" he mutters, finishing the reading and flinging the sheets onto the table. "Absolutely impossible!"
– Нет, это невозможно! – бормочет он, кончив чтение и швыряя листки на стол. – Решительно невозможно!
"What is it?" Lidochka takes fright.
– Что такое? – пугается Лидочка.
"What is it! You’ve scrawled six little pages, spent a solid two hours on the writing of it, and... and not a thing to show for it! Not one little thought! You read and read, and a kind of fog descends, as if you were puzzling out Chinese gibberish on tea-boxes! Phew!"
– Что такое! Исписала шесть страничек, потратила на писанье битых два часа и... и хоть бы тебе что! Хоть бы одна мыслишка! Читаешь-читаешь, и какое-то затмение находит, словно на чайных ящиках китайскую тарабарщину разбираешь! Уф!
"Yes, that’s true, Vanya..." says Lidochka, blushing. "I wrote it carelessly..."
– Да, это правда, Ваня... – говорит Лидочка, краснея. – Я небрежно писала...
"What the devil, carelessly? In a careless letter there’s still sense and order, there’s content, but in yours... forgive me, I can’t even find a name for it! Sheer nonsense! Words and phrases, but not the slightest content. Your whole letter is the very image of a conversation between two small boys: ’We’re having pancakes today!’ – ’A soldier came to our house!’ You’re chewing on rope! You drag things out, you repeat yourself... Your little thoughts jump about like devils in a sieve: you can’t make out where one begins and another ends... Now, is that any way to write?"
– Кой чёрт небрежно? В небрежном письме смысл и лад есть, есть содержание, а у тебя... извини, даже названия подобрать не могу! Сплошная белиберда! Слова и фразы, а содержания ни малейшего. Всё твое письмо похоже точь-в-точь на разговор двух мальчишек: "А у нас блины ноне!" – "А к нам солдат пришел!" Мочалу жуешь! Тянешь, повторяешься... Мысленки прыгают, как черти в решете: не разберешь, где что начинается, где что кончается... Ну, можно ли так?
"If I had written with attention," Lidochka excuses herself, "then there wouldn’t have been mistakes..."
– Если б я со вниманием писала, – оправдывается Лидочка, – тогда бы не было ошибок...
"Ah, I’m not even speaking of the mistakes! Poor grammar cries out! Every line is a personal insult to it! Not a comma, not a period, and the letter yat... brr! ’Zemlya’ is not spelled with a yat, but with an ye! And the handwriting? That’s not handwriting, that’s despair! I’m not joking, Lida... This letter of yours has both astonished and struck me... Don’t be angry, my dear, but I, God is my witness, never thought you were such a bungler at grammar... And yet by your very position you belong to an educated, cultivated circle, you are the wife of a university man, the daughter of a general! Tell me, did you study anywhere?"
– Ах, об ошибках я уж и не говорю! Кричит бедная грамматика! Что ни строчка, то личное для нее оскорбление! Ни запятых, ни точек, а ять... бррр! Земля пишется не через ять, а через е! А почерк? Это не почерк, а отчаяние! Не шутя говорю, Лида... Меня и изумило и поразило это твое письмо... Ты не сердись, голубчик, но я, ей-богу, не думал, что в грамматике ты такая сапожница... А между тем ты по своему положению принадлежишь к образованному, интеллигентному кругу, ты жена университетского человека, дочь генерала! Послушай, ты училась где-нибудь?
"Of course I did! I finished at the von Mebke boarding school..."
– А как же? Я в пансионе фон Мебке кончила...
Somov shrugs his shoulders and, sighing, continues to pace. Lidochka, conscious of her ignorance and ashamed of it, sighs too and lowers her little eyes... Some ten minutes pass in silence...
Сомов пожимает плечами и, вздохнув, продолжает шагать. Лидочка, сознавая свое невежество и стыдясь, тоже вздыхает и потупляет глазки... Минут десять проходит в молчании...
"Listen, Lidochka, this is, in point of fact, dreadful!" says Somov, suddenly stopping before his wife and looking at her face with horror. "After all you are a mother... do you understand? A mother! How are you going to teach children if you yourself know nothing? Your brain is a good one, but what use is it if it hasn’t absorbed even the most elementary knowledge? Well, never mind knowledge... the children will get their knowledge at school too, but you’re also lame on the side of morals! You sometimes blurt out things that make the ears wilt!"
– Послушай, Лидочка, ведь это, в сущности, ужасно! – говорит Сомов, вдруг останавливаясь перед женой и с ужасом глядя на ее лицо. – Ведь ты мать... понимаешь? мать! Как же ты будешь детей учить, если сама ничего не знаешь? Мозг у тебя хороший, но что толку в нем, если он не усвоил себе даже элементарных знаний? Ну, плевать на знания... знания дети и в школе получат, но ведь ты и по части морали хромаешь! Ты ведь иногда такое ляпнешь, что уши вянут!
Somov again shrugs his shoulders, wraps himself in the skirts of his dressing gown, and continues pacing... He feels both vexation and hurt, and at the same time pity for Lidochka, who does not protest but only blinks her eyes... Both of them feel heavy and bitter... And in their grief neither notices how time is running on and the dinner hour drawing near...
Сомов опять пожимает плечами, запахивается в полы халата и продолжает шагать... Ему и досадно, и обидно, и в то же время жаль Лидочку, которая не протестует, а только глазами моргает... Обоим тяжело и горько... Оба и не замечают за горем, как бежит время и приближается час обеда...
Sitting down to dinner, Somov, who likes to eat well and in peace, drinks off a large glass of vodka and starts up a conversation on another subject. Lidochka listens to him, murmuring agreement, but suddenly, during the soup, her eyes fill with tears, and she begins to whimper.
Садясь обедать, Сомов, любящий поесть вкусно и покойно, выпивает большую рюмку водки и начинает разговор на другую тему. Лидочка слушает его, поддакивает, но вдруг во время супа глаза ее наливаются слезами, и она начинает хныкать.
"It’s Mother’s fault!" she says, wiping away her tears with her napkin. "Everyone advised her to send me to the gymnasium, and from the gymnasium I would surely have gone on to the Higher Courses!"
– Это мать виновата! – говорит она, вытирая слезы салфеткой. – Все советовали ей отдать меня в гимназию, а из гимназии я наверное бы пошла на курсы!
"The Higher Courses... the gymnasium..." Somov mutters. "That’s going to extremes, my dear! What good is there in being a bluestocking? A bluestocking... the devil only knows what that is! Neither woman nor man, just something betwixt and between, neither one thing nor the other... I can’t abide bluestockings! I’d never in my life have married a learned woman..."
– На курсы... в гимназию... – бормочет Сомов. – Это уж крайности, матушка! Что хорошего быть синим чулком? Синий чулок... чёрт знает что! Не женщина и не мужчина, а так, середка на половине, ни то ни сё... Ненавижу синих чулков! Никогда бы не женился на ученой...
"There’s no making you out..." says Lidochka. "You’re angry that I’m unlearned, and at the same time you detest learned women; you take offense that there are no thoughts in my letter, and at the same time you’re against my studying..."
– Тебя не разберешь... – говорит Лидочка. – Сердишься, что я неученая, и в то же время ненавидишь ученых; обижаешься, что у меня мыслей нет в письме, а сам против того, чтоб я училась...
"You’re picking at a phrase, my dear," yawns Somov, pouring himself, out of boredom, a second glass...
– Ты к фразе придираешься, милочка, – зевает Сомов, наливая себе от скуки вторую рюмку...
Under the influence of the vodka he has drunk and a hearty dinner, Somov grows merrier, kinder, and softer of heart... He watches his pretty wife, her face full of concern, preparing the salad, and a wave of tenderness toward women, of indulgence, of all-forgiveness sweeps over him...
Под влиянием выпитой водки и сытного обеда Сомов становится веселей, добрей и мягче... Он глядит, как его хорошенькая жена с озабоченным лицом приготовляет салат, и на него набегает порыв женолюбия, снисходительности, всепрощения...
"I was wrong to discourage the poor thing today..." he thinks. "Why did I say so many wretched things to her? True, she is a bit of a silly thing, uncivilized, narrow, but... a medal has two sides after all, and audiatur et altera pars... let the other side also be heard... (Latin). Perhaps those are a thousand times right who say that a woman’s want of thought is rooted in her calling as a woman... She is called, let us say, to love her husband, bear children, and cut up the salad, so what the devil does she need learning for? Of course!"
"Напрасно я ее, бедняжку, обескуражил сегодня... – думает он. – Зачем я наговорил ей столько жалких слов? Она, правда, глупенькая у меня, нецивилизованная, узенькая, но... ведь медаль имеет две стороны и audiatur et altera pars... да будет выслушана и другая сторона... (лат.). Быть может, тысячу раз правы те, которые говорят, что женское недомыслие зиждется на призвании женском... Призвана она, положим, мужа любить, детей родить и салат резать, так на кой чёрт ей знания? Конечно!"
He recalls, at this, how tiresome clever women are in general, how exacting, strict, and unyielding, and how, by contrast, it is easy to live with a silly little Lidochka, who does not meddle in anything, understands little, and does not come pestering one with criticism. With Lidochka one is at peace and runs no risk of running into supervision...
Вспоминается ему при этом, как умные женщины вообще тяжелы, как они требовательны, строги и неуступчивы, и как, напротив, легко жить с глупенькой Лидочкой, которая ни во что не суется, многого не понимает и не лезет с критикой. С Лидочкой и покойно и не рискуешь нарваться на контроль...
"God be with them, with these clever and learned women! Life is simpler and calmer with the simple ones," he thinks, accepting from Lidochka a plate with chicken on it...
"Бог с ними, с этими умными и учеными женщинами! С простенькими лучше и спокойнее живется", – думает он, принимая от Лидочки тарелку с цыпленком...
He recalls that a civilized man sometimes feels the desire to have a chat and share his thoughts with a clever, learned woman...
Вспоминает он, что у цивилизованного мужчины является иногда желание поболтать и поделиться мыслями с умной и ученой женщиной...
"Well, what of it?" thinks Somov. "Should I feel like chatting about clever things, I’ll go to Natalya Andreyevna... or to Marya Frantsovna... Very simple!"
"Что ж? – думает Сомов. – Захочется поболтать об умном, пойду к Наталье Андреевне... или к Марье Францовне... Очень просто!"