(A CHRISTMAS STORY)

(СВЯТОЧНЫЙ РАССКАЗ)

There are kinds of weather when winter, as if furious at man’s

Бывают погоды, когда зима, словно озлившись на человеческую

frailty, calls harsh autumn to its aid and works together with it. In

немощь, призывает к себе на помощь суровую осень и работает с нею сообща. В

the murky, foggy air, snow and rain whirl about. The wind, damp, cold,

беспросветном, туманном воздухе кружатся снег и дождь. Ветер, сырой, холодный,

piercing, beats against the windows and roofs with a savage malice. It howls in the chimneys and

пронизывающий, с неистовой злобой стучит в окна и в кровли. Он воет в трубах и

weeps in the ventilation shafts. In the air, black as soot, an anguish hangs... Nature

плачет в вентиляциях. В темном, как сажа, воздухе висит тоска... Природу

is troubled... It is damp, cold, and eerie...

мутит... Сыро, холодно и жутко...

Just such weather it was on the night before Christmas, eighteen hundred and

Точно такая погода была в ночь под Рождество тысяча восемьсот

eighty-two, when I was not yet in the convict battalions, but served

восемьдесят второго года, когда я еще не был в арестантских ротах, а служил

as an pawnshop-appraiser/">appraiser in the pawnshop of the retired staff-captain Tupaev.

оценщиком в ссудной кассе отставного штабс-капитана Тупаева.

It was twelve o’clock. The storeroom, where by my employer’s will I

Было двенадцать часов. Кладовая, в которой я по воле хозяина

had my nightly lodging and played the part of a watchdog, was faintly

имел свое ночное местопребывание и изображал из себя сторожевую собаку, слабо

lit by a blue lamp-flame before an icon. It was a large square room,

освещалась синим лампадным огоньком. Это была большая квадратная комната,

piled with bundles, trunks, whatnots... On the gray wooden walls, from the cracks

заваленная узлами, сундуками, этажерками... На серых деревянных стенах, из щелей

of which frayed tow peeped out, hung rabbit-fur coats, short coats, guns,

которых глядела растрепанная пакля, висели заячьи шубки, поддевки, ружья,

pictures, wall-brackets, a guitar... I, charged with guarding these goods at night, lay

картины, бра, гитара... Я, обязанный по ночам сторожить это добро, лежал на

on the large red trunk behind the display case with the precious items and gazed pensively at

большом красном сундуке за витриной с драгоценными вещами и задумчиво глядел на

the little lamp-flame...

лампадный огонек...

For some reason I felt fear. The things kept in the storerooms of

Почему-то я чувствовал страх. Вещи, хранящиеся в кладовых

pawnshops are frightening... At night, in the dim light of the lamp, they seem

ссудных касс, страшны... В ночную пору при тусклом свете лампадки они кажутся

alive... Now, when the rain grumbled outside the window, and in the stove and above the ceiling

живыми... Теперь же, когда за окном роптал дождь, а в печи и над потолком

the wind wailed plaintively, it seemed to me that they too were giving off howling sounds. All of them, before

жалобно выл ветер, мне казалось, что они издавали воющие звуки. Все они, прежде

they came to be here, had to pass through the appraiser’s hands, that is, through mine, and

чем попасть сюда, должны были пройти через руки оценщика, то есть через мои, а

so I knew everything about each of them... I knew, for instance, that with the money earned

потому я знал о каждой из них все... Знал, например, что за деньги, вырученные

for this guitar, powders had been bought against a consumptive cough... I knew that with this

за эту гитару, куплены порошки от чахоточного кашля... Знал, что этим

revolver a certain drunkard had shot himself; his wife had hidden the revolver from the police, pawned

револьвером застрелился один пьяница; жена скрыла револьвер от полиции, заложила

it with us, and bought a coffin. The bracelet looking at me from the display case had been pawned by

его у нас и купила гроб. Браслет, глядящий на меня из витрины, заложен

a man who had stolen it... Two lace shifts, marked 178 N, had been pawned

человеком, укравшим его... Две кружевные сорочки, помеченные 178 N, заложены

by a girl who needed a ruble to get into a certain establishment, where she meant

девушкой, которой нужен был рубль для входа в Salon, где она собиралась

to earn it back... In short, in every object I read hopeless grief, sickness,

заработать... Короче говоря, на каждой вещи читал я безвыходное горе, болезнь,

crime, venal depravity...

преступление, продажный разврат...

On the night before Christmas these things were somehow especially

В ночь под Рождество эти вещи были как-то особенно

eloquent.

красноречивы.

"Let us go home!..." they seemed to weep, together

– Пусти нас домой!.. – плакали они, казалось мне, вместе

with the wind. "Let us go!"

с ветром. – Пусти!

But it was not only the things that stirred a feeling of fear in me. When I

Но не одни вещи возбуждали во мне чувство страха. Когда я

put my head out from behind the display case and cast a timid glance at the dark, sweating

высовывал голову из-за витрины и бросал робкий взгляд на темное, вспотевшее

window, it seemed to me that from the street human faces were looking into the storeroom.

окно, мне казалось, что в кладовую с улицы глядели человеческие лица.

"What nonsense!" I told myself bracingly. "What foolish sentimentality!"

"Что за чушь! – бодрил я себя. – Какие глупые нежности!"

The thing was, a man endowed by nature with an appraiser’s

Дело в том, что человека, наделенного от природы нервами

nerves, on the night before Christmas, was being tormented by conscience – an event improbable and even

оценщика, в ночь под Рождество мучила совесть – событие невероятное и даже

fantastic. In pawnshops conscience exists only against a pledge. Here it

фантастическое. Совесть в ссудных кассах имеется только под закладом. Здесь она

is understood as an item of sale and purchase, and no other function is

понимается, как предмет продажи и купли, других же функций за ней не

allowed it... It was astonishing where it could have come from in me. I tossed from side

признается... Удивительно, откуда она могла у меня взяться? Я ворочался с боку

to side on my hard trunk and, squinting from the flickering lamp, with all my

на бок на своем жестком сундуке и, щуря глаза от мелькавшей лампадки, всеми

strength tried to smother in myself this new, unbidden feeling. But my efforts

силами старался заглушить в себе новое, непрошеное чувство. Но старания мои

remained in vain...

оставались тщетны...

Of course, part of the blame lay with the physical and moral

Конечно, тут отчасти было виновато физическое и нравственное

exhaustion after a hard day’s toil. On the eve of Christmas the poor had come pouring

утомление после тяжкого, целодневного труда. В канун Рождества бедняки ломились

into the pawnshop in crowds. On a great holiday, and in foul weather besides,

в ссудную кассу толпами. В большой праздник и вдобавок еще в злую погоду

poverty is not a vice, but a terrible misfortune! At such a time the drowning pauper

бедность не порок, но страшное несчастье! В это время утопающий бедняк ищет в

seeks a straw in the pawnshop and gets a stone instead... Over the whole

ссудной кассе соломинку и получает вместо нее камень... За весь сочельник у нас

Christmas Eve so many people had passed through that three-quarters of the pledges, for lack of room

перебывало столько народу, что три четверти закладов, за неимением места в

in the storeroom, we had been forced to carry out to the shed. From early morning until late

кладовой, мы принуждены были снести в сарай. От раннего утра до позднего вечера,

evening, without a moment’s rest, I had haggled with ragged wretches, squeezed coppers and

не переставая ни на минуту, я торговался с оборвышами, выжимал из них гроши и

kopecks out of them, watched their tears, listened to their futile pleadings... By the end of the day I could barely stand

копейки, глядел слезы, выслушивал напрасные мольбы... К концу дня я еле стоял на

on my feet: soul and body were spent. Small wonder that I now could not sleep, tossed from

ногах: изнемогли душа и тело. Heмудрено, что я теперь не спал, ворочался сбоку

side to side, and felt uneasy...

набок и чувствовал себя жутко...

Someone knocked cautiously at my door... Following the knock I

Кто-то осторожно постучался в мою дверь... Вслед за стуком я

heard my employer’s voice:

услышал голос хозяина:

"Are you asleep, Pyotr Demyanych?"

– Вы спите, Петр Демьяныч?

"Not yet – what is it?"

– Нет еще, а что?

"I was thinking, you know, shouldn’t we open the door early

– Я, знаете ли, думаю, не отворить ли нам завтра рано

tomorrow morning? It’s a great holiday, and the weather is vicious. The poor will come swarming in like flies to

утречком дверь? Праздник большой, а погода злющая. Беднота нахлынет, как муха на

honey. So don’t go to mass tomorrow – sit in the shop instead. Good night!"

мед. Так вы уж завтра не идите к обедне, а посидите в кассе... Спокойной ночи!

"It’s the lamp flickering that makes me so uneasy," I decided once my employer had gone. "

"Мне оттого так жутко, – решил я по уходе хозяина, – что

I ought to put it out..."

лампадка мелькает... Надо ее потушить..."

I got up from bed and went to the corner where the lamp hung. The blue

Я встал с постели и пошел к углу, где висела лампадка. Синий

flame, flaring and flickering weakly, was visibly struggling with death. Each flicker

огонек, слабо вспыхивая и мелькая, видимо боролся со смертью. Каждое мельканье

lit for an instant the icon, the walls, the bundles, the dark window... And in the window two pale

на мгновение освещало образ, стены, узлы, темное окно... А в окне две бледные

faces, pressed to the glass, were looking into the storeroom.

физиономии, припав к стеклам, глядели в кладовую.

"There’s no one there..." I reasoned. "It only seems that way to me."

"Никого там нет... – рассудил я. – Это мне представляется".

And as I, having put out the lamp, was groping my way to my bed,

И когда я, потушив лампадку, пробирался ощупью к своей постели,

a small incident occurred, one that had no little influence on my later

произошел маленький казус, имевший немалое влияние на мое дальнейшее

mood... Above my head there suddenly rang out, unexpectedly, a loud, wildly

настроение... Над моей головой вдруг, неожиданно раздался громкий, неистово

shrieking crack, lasting no more than a second. Something snapped and, as if

визжащий треск, продолжавшийся не долее секунды. Что-то треснуло и, словно

feeling a terrible pain, gave a loud shriek.

почувствовав страшную боль, громко взвизгнуло.

It was the fifth string bursting on the guitar, while I, seized by panic

То лопнула на гитаре квинта, я же, охваченный паническим

fear, stopped my ears and, like a madman, stumbling over trunks and bundles, ran to

страхом, заткнул уши и, как сумасшедший, спотыкаясь о сундуки и узлы, побежал к

the bed... I buried my head under the pillow and, barely breathing, faint with fear, began

постели... Я уткнул голову под подушку и, еле дыша, замирая от страха, стал

to listen.

прислушиваться.

"Let us out!" the wind howled together with the things. "For the sake of

– Отпусти нас! – выл ветер вместе с вещами. – Ради

the holiday, let us out! You yourself are a pauper, you understand! You yourself have known hunger and cold!

праздника отпусти! Ведь ты сам бедняк, понимаешь! Сам испытал голод и холод!

Let us out!"

Отпусти!

Yes, I myself was a pauper and knew what hunger and cold meant. Poverty

Да, я сам был бедняк и знал, что значит голод и холод. Бедность

had driven me into this accursed post of appraiser, poverty had made me, for the

толкнула меня на это проклятое место оценщика, бедность заставила меня ради

sake of a piece of bread, despise grief and tears. If not for poverty, would I ever have had

куска хлеба презирать горе и слезы. Если бы не бедность, разве у меня хватило бы

the nerve to appraise for kopecks what is worth health, warmth, and the joys of the holiday?

храбрости оценивать в гроши то, что стоит здоровья, тепла, праздничных радостей?

Then why does the wind blame me, why does my conscience torment me?

За что же винит меня ветер, за что терзает меня моя совесть?

But however my heart pounded, however fear and the pangs

Но как ни билось мое сердце, как ни терзали меня страх и

of conscience tormented me, exhaustion took its toll. I fell asleep. My sleep was light... I heard,

угрызения совести, утомление взяло свое. Я уснул. Сон был чуткий... Я слышал,

as my employer knocked once more, as the bells rang for matins... I heard how the

как ко мне еще раз стучался хозяин, как ударили к заутрене... Я слышал, как выл

wind howled and the rain beat on the roof. My eyes were closed, but I saw the things,

ветер и стучал по кровле дождь. Глаза мои были закрыты, но я видел вещи,

the display case, the dark window, the icon. The things crowded around me and, blinking, begged

витрину, темное окно, образ. Вещи толпились вокруг меня и, мигая, просили

to be let go home. On the guitar, strings burst one after another with a shriek, burst

отпустить их домой. На гитаре с визгом одна за другой лопались струны, лопались

without end... In the window beggars, old women, prostitutes looked in, waiting for me to open

без конца... В окно глядели нищие, старухи, проститутки, ожидая, пока я отопру

the pawnshop and give them back their things.

ссуду и возвращу им их вещи.

I heard, through my sleep, something scratching, like a mouse. It scratched

Слышал я сквозь сон, как что-то заскребло, как мышь. Скребло

long and monotonously. I turned over and hunched up, because a strong draft of

долго, монотонно. Я заворочался и съежился, потому что на меня сильно подуло

cold and damp blew over me. Pulling the blanket over myself, I heard a rustling and human

холодом и сыростью. Натягивая на себя одеяло, я слышал шорох и человеческий

whispering.

шепот.

"What an unpleasant dream!" I thought. "How eerie! If only I could wake."

"Какой нехороший сон! – думал я. – Как жутко! Проснуться бы".

Something made of glass fell and broke. Behind the display case a light

Что-то стеклянное упало и разбилось. За витриной мелькнул

flickered, and light played on the ceiling.

огонек, и на потолке заиграл свет.

"Don’t knock!" a whisper was heard. "You’ll wake that

– Не стучи! – послышался шепот. – Разбудишь того

Herod... Take off your boots!"

Ирода... Сними сапоги!

Someone came up to the display case, glanced at me, and touched the hanging

Кто-то подошел к витрине, взглянул на меня и потрогал висячий

padlock. It was a bearded old man with a pale, wasted face, in a torn

замочек. Это был бородатый старик с бледной, испитой физиономией, в порванном

soldier’s coat and worn-out boots. A tall, thin fellow with terribly

солдатском сюртучишке и в опорках. К нему подошел высокий худой парень с ужасно

long arms, in a loose-hanging shirt and a short, ragged jacket, came up to him. The two of them

длинными руками, в рубахе навыпуск и в короткой, рваной жакетке. Оба они что-то

whispered something and busied themselves around the display case.

пошептали и завозились около витрины.

"They’re robbing us!" flashed through my mind.

"Грабят!" – мелькнуло у меня в голове.

Though I was asleep, I remembered that under my pillow there always lay

Хотя я спал, но помнил, что под моей подушкой всегда лежал

a revolver. I quietly felt for it and gripped it in my hand. In the display case glass jingled.

револьвер. Я тихо нащупал его и сжал в руке. В витрине звякнуло стекло.

"Quiet, you’ll wake him. Then we’ll have to finish him off."

– Тише, разбудишь. Тогда уколошматить придется.

Then I dreamed that I cried out in a deep, wild voice and,

Далее мне снилось, что я вскрикнул грудным, диким голосом и,

startled by my own voice, jumped up. The old man and the young fellow, spreading their hands,

испугавшись своего голоса, вскочил. Старик и молодой парень, растопырив руки,

rushed at me, but seeing the revolver, backed away. I remember that a

набросились на меня, но, увидев револьвер, попятились назад. Помнится, что через

minute later they stood before me, pale, and, blinking tearfully, begged me

минуту они стояли передо мной бледные и, слезливо мигая глазами, умоляли меня

to let them go. Through the broken window the wind burst in with force and played with the flame of the candle

отпустить их. В поломанное окно с силою ломил ветер и играл пламенем свечки,

that the thieves had lit.

которую зажгли воры.

"Your honor!" someone began to say under the window in a tearful

– Ваше благородие! – заговорил кто-то под окном плачущим

voice. "Our benefactors! Our gracious ones!"

голосом. – Благодетели вы наши! Милостивцы!

I glanced at the window and saw an old woman’s face, pale,

Я взглянул на окно и увидел старушечью физиономию, бледную,

gaunt, drenched by the rain.

исхудалую, вымокшую на дожде.

"Don’t touch them! Let them go!" she wept, looking at me with

– Не трожь их! Отпусти! – плакала она, глядя на меня

pleading eyes. "It’s poverty, after all!"

умоляющими глазами. – Бедность ведь!

"Poverty!" the old man confirmed.

– Бедность! – подтвердил старик.

"Poverty!" sang the wind.

– Бедность! – пропел ветер.

My heart clenched with pain, and, to wake myself, I pinched

У меня сжалось от боли сердце, и я, чтобы проснуться, защипал

myself... But instead of waking, I stood at the display case, taking things out of it

себя... Но вместо того, чтобы проснуться, я стоял у витрины, вынимал из нее вещи

and convulsively stuffing them into the pockets of the old man and the fellow.

и судорожно пихал их в карманы старика и парня.

"Take them, quick!" I gasped. "Tomorrow’s the holiday, and

– Берите, скорей! – задыхался я. – Завтра праздник, а

you’re beggars! Take them!"

вы нищие! Берите!

Having stuffed their beggarly pockets, I tied the rest of the valuables into a

Набив нищенские карманы, я завязал остальные драгоценности в

bundle and flung it to the old woman. Through the window I handed the old woman a fur coat, a bundle with a black suit,

узел и швырнул их старухе. Подал я в окно старухе шубу, узел с черной парой,

lace shifts, and, for good measure, the guitar too. What strange dreams do happen! Then,

кружевные сорочки и кстати уж и гитару. Бывают же такие странные сны! Засим,

I remember, the door crackled. As if sprung from the earth, my employer stood before me,

помню, затрещала дверь. Точно из земли выросши, предстали предо мной хозяин,

a police officer, constables. My employer stands beside me, and I seem not to see him and go on

околоточный, городовые. Хозяин стоит около меня, а я словно не вижу и продолжаю

tying bundles.

вязать узлы.

"What are you doing, you scoundrel?"

– Что ты, негодяй, делаешь?

"Tomorrow’s the holiday," I answer. "They must have something to eat."

– Завтра праздник, – отвечаю я. – Надо им есть.

Here the curtain falls, rises again, and I see new

Тут занавес опускается, вновь поднимается, и я вижу новые

scenery. I am no longer in the storeroom, but somewhere else. A

декорации. Я уже не в кладовой, а где-то в другом месте. Около меня ходит

constable walks near me, sets down a mug of water for the night, and mutters: "Well, look at that! Look at that! What he went and thought up before

городовой, ставит мне на ночь кружку воды и бормочет: "Ишь ты! Ишь ты! Что под

the holiday!" When I woke, it was already light. The rain no longer beat at

праздник задумал!" Когда я проснулся, было уже светло. Дождь уже не стучал в

the window, the wind no longer howled. On the wall the festive sun played merrily. The first

окно, ветер не выл. На стене весело играло праздничное солнышко. Первый, кто

to wish me a happy holiday was the senior constable.

поздравил меня с праздником, был старший городовой.

"And a happy housewarming too..." he added.

– И с новосельем... – добавил он.

A month later I was tried. For what? I assured the judges that it had been

Через месяц меня судили. За что? Я уверял судей, что то был

a dream, that it was unjust to try a man for a nightmare. Judge for yourselves, could I have given away

сон, что несправедливо судить человека за кошмар. Судите сами, мог ли я отдать

other people’s things to thieves and scoundrels, for no reason at all? And besides, where has it ever been seen,

ни с того ни с сего чужие вещи ворам и негодяям? Да и где это видано, чтоб

that one gives back pledges without receiving the redemption money? But the court took the dream for reality

отдавать вещи, не получив выкупа? Но суд принял сон за действительность и осудил

and convicted me. In the convict battalions, as you see. Could you not, your

меня. В арестантских ротах, как видите. Не можете ли вы, ваше благородие,

honor, put in a good word for me somewhere? I swear before God, I am not guilty.

замолвить за меня где-нибудь словечко? Ей-богу, не виноват.

Notes

Примечания

A Dream

Cite this passage

Support this project