The Guard Under Guard
Стража под стражей. (сценка)
Headnote
1 The Guard Under Guard (“Strazha pod strazhey” in the original, subtitled “a sketch”) is a short comic scene from 1885, belonging to the great run of miniature farces Chekhov turned out for the humor press in the mid-1880s while writing under a schedule that demanded volume and speed. It is built on a single, tidy irony announced in its title and repeated as the story’s punchline: a criminal prosecutor, the man whose profession is to put others under guard, discovers over the course of a train journey abroad exactly what it feels like to be a prisoner himself – of his own domineering wife.
The comedy is broad and physical from its opening image, in which the overloaded prosecutor Balbinsky is compared to a pack-donkey buried under baggage. From there the story proceeds as a sequence of complaints, delivered to his traveling companion Flyazhkin at each stop along the line from Russia into Germany, charting the prosecutor’s mounting misery, his brief ecstatic joy when his wife seems to have vanished at Königsberg, and the deflating return to captivity when she turns out only to have boarded the wrong carriage. Chekhov gets comic mileage from the prosecutor’s own courtroom vocabulary turned against himself – bail, hard labor, personal liberty – as he applies the language of criminal justice to his marriage.
(A SKETCH)
(СЦЕНКА)
Have you ever seen how a donkey is loaded up? Ordinarily everything imaginable is piled onto the poor donkey, with no restraint as to quantity or bulk: kitchen gear, furniture, beds, barrels, sacks with nursing infants in them... so that the loaded-up ass turns into an enormous, shapeless lump, out of which only the tips of the donkey’s hooves can be seen. Something rather similar was the case with the prosecutor of the Khlamovsky district court, Alexei Timofeyevich Balbinsky, when, after the third bell, he hurried to take his seat in the railway car. He was loaded from head to foot... Little bundles of provisions, hatboxes, tin cans, small suitcases, a bottle of something, a woman’s mantle, and... the devil only knows what else was not on him! Sweat streamed down his red face, his legs bent under him, and his eyes shone with suffering. Behind him, carrying a parti-colored parasol, walked his wife, Nastasya Lvovna, a small, freckled blonde with a lower jaw jutting forward and with bulging eyes – the very image of a young pike being pulled out of the water on a hook... Having, after long wanderings through the carriages, secured a place and dumped the baggage onto the benches, the prosecutor wiped the sweat from his brow and set off toward the exit.
Видали ли вы когда-нибудь, как навьючивают ослов? Обыкновенно на бедного осла валят всё, что вздумается, не стесняясь ни количеством, ни громоздкостью: кухонный скарб, мебель, кровати, бочки, мешки с грудными младенцами... так что навьюченный азинус представляет из себя громадный, бесформенный ком, из которого еле видны кончики ослиных копыт. Нечто подобное представлял из себя и прокурор Хламовского окружного суда, Алексей Тимофеевич Балбинский, когда после третьего звонка спешил занять место в вагоне. Он был нагружен с головы до ног... Узелки с провизией, картонки, жестянки, чемоданчики, бутыль с чем-то, женская тальма и... чёрт знает чего только на нем не было! С его красного лица лился ручьями пот, ноги гнулись, в глазах светилось страдание. За ним с пестрым зонтичном шла его жена Настасья Львовна, маленькая весноватая блондинка с выдающеюся вперед нижнею челюстью и с выпуклыми глазами – точь-в-точь молодая щука, когда ее тянут крючком из воды... Заняв после долгих странствований по вагонам место и свалив на скамьи багаж, прокурор вытер со лба пот и направился к выходу.
"Where are you off to?" his wife asked him.
– Куда это ты? – спросила его жена.
"I want to step into the station, my dear... have a glass of vodka..."
– Хочу, душенька, в вокзал сходить... рюмку водки выпить...
"Nothing of the sort. Sit down..."
– Нечего там выдумывать... Сиди...
Balbinsky sighed and obediently sat down.
Балбинский вздохнул и покорно сел.
"Take this basket on your lap. There’s crockery in it..."
– Возьми на руки эту корзину... Тут посуда...
Balbinsky took the large basket onto his lap and glanced with anguish at the window... At the fourth station his wife sent him to the station house for hot water, and there, near the buffet, he ran into his friend, the deputy chairman of the Plinsky district court, Flyazhkin, who had agreed to travel abroad together with him.
Балбинский взял на руки большую корзину и с тоской взглянул на окно... На четвертой станции жена послала его в вокзал за горячей водой, и тут около буфета он встретился со своим приятелем, товарищем председателя Плинского окружного суда Фляжкиным, уговорившимся вместе с ним ехать за границу.
"My dear fellow, what on earth is this?" Flyazhkin pounced on him. "It’s swinish, to put it mildly. We agreed to travel together in one carriage, and here the devil’s carried you off into third class! Why are you riding third class? Are you short of money, or what?"
– Батенька, да что же это такое? – налетел на него Фляжкин. – Ведь это свинство по меньшей мере. Уговорились вместе в одном вагоне ехать, а вас нелегкая в III класс понесла! Зачем вы в III классе едете? Денег у вас нет, что ли?
Balbinsky waved his hand and blinked his eyes.
Балбинский махнул рукой и замигал глазами.
"It’s all the same to me now," he muttered, "I might as well ride on the tender. I look and I look, and it seems I’ll end by doing away with myself... throwing myself under the train... You cannot imagine, my dear fellow, how thoroughly my lawfully wedded has worn me down! Worn down to such a degree, that is, that it’s a wonder I’m still alive. My God! The weather is glorious... this air... the open country, nature... every condition for a serene existence. The mere thought that we’re going abroad ought, it would seem, to send one into calf-like raptures... But no! Fate, the wicked thing, had to saddle me with this treasure! And what a mockery of fate it is! On purpose, so as to get rid of my spouse, I invented a liver ailment... wanted to slip off abroad... All winter I dreamed of freedom, saw myself alone both waking and sleeping. And what came of it? She insisted on coming with me! I tried this way and that – nothing worked! ’I’ll go, and that’s that,’ burst yourself if you like. Well, off we went... I propose we travel second class... Not for anything! How, she says, can one spend so much? I lay out every argument for her... I tell her we have the money, and that our standing will suffer if we go about riding third class, that it’s stifling, that it stinks... she won’t listen! The demon of thrift has possessed her... Now take this baggage... What in the world do we need to drag such a mass of it along for? What are all these bundles, hatboxes, little trunks, and other rubbish for? It’s not enough that we checked ten poods into the baggage car, we’ve gone and taken up four benches in our own carriage besides. The conductors keep asking us to clear space for the other passengers, the passengers get angry, she gets into arguments with them... I’m mortified! Would you believe it? I burn with shame! And to step away from her – God forbid! She won’t let me a single pace from her side. Sit beside her and hold an enormous basket on your knees. Just now she’s sent me for hot water. Well, is it seemly for a court prosecutor to be walking about with a copper kettle? And here, mind you, on this very train there are no doubt witnesses and defendants of mine riding! My standing’s gone to the devil! But this, my dear fellow, will be a lesson to me from now on! So that I’ll know what personal liberty means! Sometimes one gets carried away and, you know, locks a fellow human being up under guard for no reason at all. Well, now I understand... it’s sunk in... Now I understand what it means to be under guard! Oh, how well I understand it!"
– Мне теперь всё равно... – проворчал он, – хоть на тендере ехать. Гляжу, гляжу да, кажется, кончу тем, что с собой порешу... под поезд брошусь... Вы не можете себе, голубчик, представить, до чего заездила меня моя благоверная! То есть так заездила, что удивительно, как я еще жив до сих пор. Боже мой! Погода великолепная... воздух этот... ширь, природа... все условия для безмятежного жития. Одна мысль, что за границу едем, должна была бы, кажется, приводить в телячий восторг... Так нет! Нужно было злому року навязать мне на шею это сокровище! И ведь какая насмешка судьбы! Нарочно, чтоб избавиться от супруги, придумал я болезнь печенок... за границу хотел удрать... Всю зиму о свободе мечтал и во сне и наяву себя одиноким видел. И что же? Навязалась со мной ехать! Уж я и так и этак – ничего! "Поеду да поеду", хоть ты тресни! Ну, вот, поехали... Предлагаю ехать во II классе... Ни за что! Как это, мол, можно так тратиться? Я ей все резоны представляю... Говорю, что и деньги у нас есть, и престиж наш падет, ежели мы будем в III классе ездить, что и душно, и вонь... не слушает! Бес экономии обуял... Теперь хоть этот багаж взять... Ну для чего мы такую массу с собой тащим? Для чего все эти узелки, картонки, сундучки и прочая дрянь? Мало того, что в багажный вагон десять пудов сдали, мы еще в нашем вагоне четыре скамьи заняли. Кондуктора то и дело просят расчистить место для публики, пассажиры сердятся, она с ними в пререкания вступает... Совестно! Верите ли? В огне горю! А отойти от нее – сохрани бог! Ни на шаг от себя не отпускает. Сиди около нее и на коленях громадную корзину держи. Сейчас вот за горячей водой послала. Ну, прилично ли прокурору суда с медным чайником ходить? Ведь тут в поезде, небось, свидетели и подсудимые мои едут! Пропал к чёрту престиж! А это, батенька, впредь мне наука! Чтоб знал, что значит личная свобода! Иной раз увлечешься и, знаете ли, ни за что ни про что человечину под стражу упечешь. Ну, теперь я понимаю... проникся... Понимаю, что значит быть под стражей! Ох, как понимаю!
"No doubt you’d be glad to be released on bail?" Flyazhkin smirked.
– Небось, рады бы пойти на поруки? – усмехнулся Фляжкин.
"With delight! Would you believe it? For all my poverty I’d put up ten thousand in bail money... But I must run along... She’s likely working herself into a fury already... There’ll be a scolding for this!"
– С восторгом! Верите ли? При всей своей бедности десять тысяч залога внес бы... Но однако бегу... Небось, уж горячку порет... Быть головомойке!
At Verzhbolovo, strolling early in the morning along the platform, Flyazhkin caught sight, in the window of one of the third-class carriages, of Balbinsky’s sleepy face.
В Вержболово Фляжкин, гуляя рано утром по платформе, увидел в окне одного из вагонов III класса сонную физиономию Балбинского.
"Just a moment," the prosecutor nodded to him. "Mine’s still asleep, hasn’t woken yet. When she’s asleep I’m relatively free... I can’t step out of the carriage, but at least I can set the basket down on the floor for a while. Thank God for that much. Ah, yes! Did I tell you? I have good news!"
– На минуточку, – закивал ему прокурор. – Моя еще спит, не просыпалась. Когда она спит, я относительно свободен... Выйти-то из вагона нельзя, но зато корзинку можно пока на пол поставить... Хоть за это спасибо. Ах, да! Я вам не говорил? У меня радость!
"What’s that?"
– Какая?
"They’ve stolen two of our hatboxes and one little sack... it’s a relief all the same... Yesterday we finished off a goose and all the little pies. I ate more than I needed to on purpose, so there’d be less baggage left... And the air in our carriage, I tell you! You could hang an axe on it... Phew... It isn’t traveling, it’s outright torment..."
– Две картонки и один мешочек у нас украли... Все-таки легче... Вчера съели гуся и все пирожки... Нарочно больше ел, чтоб меньше багажа осталось... Да и воздух же у нас в вагоне! Хоть топор вешай... Пфф... Не езда, а чистая мука...
The prosecutor turned around and glanced with malice at his sleeping wife.
Прокурор повернулся назад и поглядел со злобой на свою спавшую супругу.
"You barbarian, you!" he whispered. "My tormentor, my very Herodias! How soon, wretched man that I am, shall I be rid of you, my Xanthippe? Would you believe it, Ivan Nikitich? Sometimes I close my eyes and dream: what if, by some chance, she should fall into my clutches as a defendant? I do believe I’d have her sent to hard labor! But... she’s waking... Shh..."
– Варварка ты моя! – зашептал он. – Мучительница, Иродиада ты этакая! Скоро ли я, несчастный, избавлюсь от тебя, Ксантиппа? Верите ли, Иван Никитич? Иной раз закрою глаза и мечтаю: а что, если бы да кабы она да попала бы ко мне в когти в качестве подсудимой? Кажется, в каторгу бы упек! Но... просыпается... Тссс...
In the blink of an eye the prosecutor composed his face into an innocent expression and took the basket onto his lap.
Прокурор в мгновение ока состроил невинную физиономию и взял на руки корзину.
At Eydtkuhnen, going for hot water, he looked more cheerful.
В Эйдкунене, идя за горячей водой, он глядел веселее.
"Two more hatboxes stolen!" he boasted to Flyazhkin. "And we’ve already eaten up all the rolls... it’s a relief all the same..."
– Еще две картонки украли! – похвастался он перед Фляжкиным. – И уже мы все калачи съели... Все-таки легче...
At Königsberg, though, he was quite transformed. Running into Flyazhkin’s carriage in the morning, he flopped down onto the sofa and dissolved into happy laughter.
В Кенигсберге же он совсем преобразился. Вбежав утром в вагон к Фляжкину, он повалился на диван и валился счастливым смехом.
"My dear fellow! Ivan Nikitich! Let me embrace you! Forgive me for addressing you familiarly, but I’m so glad, so wickedly happy! I am fr-ee! Do you understand? Fr-ee! My wife has run off!"
– Голубчик! Иван Никитич! Дай обнять! Извини, что я тебе "ты" говорю, но я так рад, так ехидно счастлив! Я сво-бо-ден! Понимаешь? Сво-бо-ден! Жена бежала!
"What do you mean, run off?"
– То есть как бежала?
"She got out of the carriage in the night, and she hasn’t turned up since. Whether she ran off, or fell under the carriage, or perhaps stayed behind at some station... In a word, she’s gone!.. You’re an angel, you are!"
– Вышла ночью из вагона, и до сих пор ее нет. Бежала ли она, свалилась ли под вагон, или, быть может, на станции где-нибудь осталась... Одним словом, нет ее!.. Ангел ты мой!
"But listen here," Flyazhkin said, growing alarmed. "In that case we must telegraph!"
– Но послушай же, – встревожился Фляжкин. – В таком случае телеграфировать надо!
"Heaven forbid! That is, I feel this freedom now so intensely that I can’t describe it to you! Let’s walk along the platform... let’s breathe some free air!"
– Храни меня создатель! То есть так я теперь эту свободу чувствую, что описать тебе не могу! Пойдем по платформе пройдемся... на свободе подышим!
The two friends left the carriage and set off walking along the platform. The prosecutor walked along, and accompanied every breath with exclamations: "How good it is! How easily one breathes! Can it really be that there are people who always live like this?"
Приятели вышли из вагона и зашагали по платформе. Прокурор шагал и каждый свой вздох сопровождал восклицаниями: "Как хорошо! Как легко дышится! Неужели же есть такие люди, которым всегда так живется?"
"You know what, brother?" he decided. "I’ll move my things into your carriage this minute. We’ll spread out and live it up like bachelors."
– Знаешь что, брат? – решил он. – Я сейчас к тебе в вагон переберусь. Развалимся и заживем на холостую ногу.
And the prosecutor dashed headlong back to his carriage for his things. In a couple of minutes he came out of his carriage, but no longer beaming – pale now, thunderstruck, a copper kettle in his hands. He staggered and clutched at his heart.
И прокурор опрометью побежал в свой вагон за вещами. Минуты через две он вышел из своего вагона, но уже не сияющий, а бледный, ошеломленный, с медным чайником в руках. Он пошатывался и держался за сердце.
"She’s back!" he said with a wave of the hand, meeting Flyazhkin’s questioning look. "It turns out that in the night she mixed up the carriages and got into the wrong one by mistake. That’s the end of it, brother!"
– Вернулась! – махнул он рукой, встретив вопросительный взгляд Фляжкина. – Оказывается, что ночью вагоны перепутала и по ошибке в чужой попала. Шабаш, брат!
The prosecutor stopped in front of Flyazhkin and fixed him with a gaze full of anguish and despair. Tears welled up in his eyes. A minute passed in silence.
Прокурор остановился перед Фляжкиным и вперил в него взгляд, полный тоски и отчаяния. На глазах его навернулись слезы. Минута прошла в молчании.
"You know what?" Flyazhkin said to him, tenderly taking hold of his button. "In your place... I’d run off myself..."
– Знаешь что? – сказал ему Фляжкин, нежно беря его за пуговицу. – Я на твоем месте... сам бы бежал...
"What do you mean?"
– То есть как?
"Run off – that’s all... Otherwise you’ll waste away, just looking at you!"
– Беги – вот и всё... А то ведь этак зачахнешь, на тебя глядючи!
"Run off... run off..." the prosecutor mused. "But you know, that’s an idea! So here’s what I’ll do, brother: I’ll get on the oncoming train and off I go! I’ll tell her afterward that I got on it by mistake. Well, farewell... We’ll meet in Paris..."
– Бежать... бежать... – задумался прокурор. – А ведь это идея! Так я, братец, вот что сделаю: сяду на встречный поезд и айда! Скажу ей потом, что по ошибке сел. Ну, прощай... В Париже встретимся...
Notes
Примечания