The Whistlers
Свистуны
Headnote
1 The Whistlers (“Svistuny” in the original) is a short comic sketch from 1885, one of the many brief pieces Chekhov turned out for the humor press in his mid-twenties. It belongs to a recognizable Chekhovian type: the landowner sketch, built almost entirely on a single sustained irony rather than plot.
The setup is simple. A provincial landowner, Vosmyorkin, gives his visiting brother – a university-trained “Master of Arts” – a tour of the estate, ending in the servants’ quarters at dinnertime. There, half drunk on both wine and his own rhetoric, Vosmyorkin delivers an increasingly fevered paean to the peasantry as the last repository of Russian truth, simplicity, and moral strength, in the language of the Slavophile and populist ideas then current among the educated gentry. He parades his serfs and hired hands one by one – the herdsman, the coachman, the dairymaid, the singer – as living exhibits, praising their bodies and their supposed wisdom in terms that treat them exactly as livestock or curiosities, never as people he might actually ask a question of. The comedy is that the servants play along in the only way available to them, with flattery and performance, while Vosmyorkin remains entirely deaf to what his own scene is: a rich man’s self-congratulation staged in front of the poor he owns.
Chekhov gives the piece no resolution beyond its final image – the brothers, still talking in worn abstractions about “the people” and “the intelligentsia,” calling the servants back after dinner for a dance, as if for a second performance. There is no authorial comment; the irony is left entirely in the gap between what Vosmyorkin says and what the reader can see.
Alexei Fyodorovich Vosmyorkin was leading his brother – a Master of Arts, come to stay with him for a visit – around his estate, showing him his household. Both had just had breakfast and were slightly tipsy.
Алексей Федорович Восьмеркин водил по своей усадьбе приехавшего к нему погостить брата – магистра и показывал ему свое хозяйство. Оба только что позавтракали и были слегка навеселе.
“This, brother mine, is the smithy...” Vosmyorkin explained. “On that gallows-looking rig there they shoe the horses... And this, brother mine, is the bathhouse... There’s a long bench inside, and under the bench sit turkeys in baskets, sitting on eggs... The moment you glance at that bench you remember no end of things... I only heat it up in winter... A grand contraption, brother, let me tell you! Only a Russian could have invented the bathhouse! In one hour on the top shelf you live through more than an Italian or a German lives through in a hundred years... You lie there as if in the pit of hell, and Avdotya’s at you with the birch switch, switch, switch-switch... switch-switch... You get up, drink some cold kvass, and it’s switch-switch again... Then you climb down off the shelf red as Satan... And this here is the servants’ quarters... My free hired hands are in there... Shall we go in?”
– Это, братец ты мой, кузница... – пояснял Восьмеркин. – На этой виселице лошадей подковывают... А вот это, братец ты мой, баня... Тут в бане длинный диван стоит, а под диваном индейки сидят в решетах на яйцах... Как взглянешь на диван, так и вспомнишь толикая многая... Баню только зимой топлю... Важная, брат, штукенция! Только русский человек и мог выдумать баню! За один час на верхней полочке столько переживешь, чего итальянцу или немцу в сто лет не пережить... Лежишь, как в пекле, а тут Авдотья тебя веником, веником, чики-чики... чики-чики... Встанешь, выпьешь холодного квасу и опять чики-чики... Слезешь потом с полки, как сатана красный... А вот это людская... Тут мои вольнонаемники... Зайдем?
The landowner and the Master of Arts stooped and went into a lopsided, unplastered hovel with a sagging roof and a broken window. As they entered they were struck by the smell of cooking. In the servants’ hall people were having dinner... Peasant men and women sat at a long table eating pea porridge with big spoons. Seeing the gentlemen, they stopped chewing and stood up.
Помещик и магистр нагнулись и вошли в похилившуюся, нештукатуренную развалюшку с продавленной крышей и разбитым окном. При входе их обдало запахом варева. В людской обедали... Мужики и бабы сидели за длинным столом и большими ложками ели гороховую похлебку. Увидев господ, они перестали жевать и поднялись.
“Here they are, my people...” Vosmyorkin began, running his eyes over the diners. “Bread and salt to you, lads!”
– Вот они, мои... – начал. Восьмеркин, окидывая глазами обедающих. – Хлеб да соль, ребята!
“Alalablblbl...”
– Алалаблблбл...
“There they are! Russia, brother mine! The real Russia! A people hand picked! And what a people! What German or Frenchman, God forgive me, could measure up to such swine? Next to our people all the rest are pigs, vermin!”
– Вот они! Русь, братец ты мой! Настоящая Русь! Народ на подбор! И что за народ! Какому, прости господи, скоту немцу или французу сравняться? Супротив нашего народа всё то свиньи, тля!
“Now, now...” the Master of Arts mumbled, lighting a cigar for the sake of clean air. “Every people has its own historical past... its own future...”
– Ну не говори... – залепетал магистр, закуривая для чистоты воздуха сигару. – У всякого народа свое историческое прошлое... свое будущее...
“You’re a Westernizer! Do you even understand? That’s just it, that’s the pity of it – you educated men have learned everything foreign and don’t want to know your own! You despise it, you shun it! But I’ve read, and I agree: the intelligentsia has gone rotten, and if there’s still anywhere to look for ideals, it’s only here, in these very loafers... Take Filka, for instance...”
– Ты западник! Разве ты понимаешь? Вот то-то и жаль, что вы, ученые, чужое выучили, а своего знать не хотите! Вы презираете, чуждаетесь! А я читал и согласен: интеллигенция протухла, а ежели в ком еще можно искать идеалов, так только вот в них, вот в этих лодырях... Взять хоть бы Фильку...
Vosmyorkin went up to Filka the herdsman and shook him by the shoulder. Filka grinned and let out a sound: “guh-h”...
Восьмеркин подошел к пастуху Фильке и потряс его за плечо. Филька ухмыльнулся и издал звук "гы-ы"...
“Take this Filka, for instance... Now what are you laughing at, you fool? I’m speaking seriously and you’re laughing... Take this blockhead... Look at him, Master! Shoulders a yard wide! A chest like an elephant’s! You couldn’t budge him from the spot, the devil take him! And what a store of moral strength is hidden in him! What a store! That strength alone would be enough for a dozen of you intellectuals... Dare on, Filka! Stand fast! Don’t give up what’s yours! Hold on tight! If anyone tries to talk you into anything, to lead you astray, spit on it, don’t listen... You’re stronger, better! It’s we who ought to imitate you!”
– Взять хоть бы этого Фильку... Ну, чего, дурак, смеешься? Я серьезно говорю, а ты смеешься... Взять хоть этого дурня... Погляди, магистр! В плечах – косая сажень! Грудища, словно у слона! С места, анафему, не сдвинешь! А сколько в нем силы-то этой нравственной таится! Сколько таится! Этой силы на десяток вас, интеллигентов, хватит... Дерзай, Филька! Бди! Не отступай от своего! Крепко держись! Ежели кто будет говорить тебе что-нибудь, совращать, то плюй, не слушай... Ты сильнее, лучше! Мы тебе подражать должны!
“Our gracious masters!” said the sedate coachman Antip, blinking his eyes. “As if he feels it! As if he understands the masters’ kindness! Bow at their feet, you simpleton, and kiss their hand... Our benefactors! Is there a worse man than Filka, and even so you forgive him, while an honest man, no carouser, gets no life at all, only paradise for the likes of him – God grant everyone such! You reward and you punish, both.”
– Господа наши милостивые! – замигал глазами степенный кучер Антип. – Нешто он это чувствует? Нешто понимает господскую ласку? Ты в ножки, простофиля, поклонись и ручку поцелуй... Милостивцы вы наши! На что хуже человека, как Филька, да и то вы ему прощаете, а ежели человек чверезый, не баловник, так такому не жисть, а рай... дай бог всякому... И награждаете и взыскиваете.
“There, now! Now the very essence speaks! A patriarch of the forests! Do you understand, Master! ‘You reward and you punish’... In plain words, the idea of justice!.. I bow before it, brother! Would you believe it? I’m learning from them! Learning!”
– Ввво! Самая суть заговорила! Патриарх лесов! Понимаешь, магистр! "И награждаете и взыскиваете"... В простых словах идея справедливости!.. Преклоняюсь, брат! Веришь ли? Учусь у них! Учусь!
“That’s true, sir...” Antip remarked.
– Это верно-с... – заметил Антип.
“What’s true?”
– Что верно?
“About the learning, sir...”
– Насчет ученья-с...
“What learning? What are you babbling about?”
– Какого ученья? Что ты мелешь?
“I mean about your words, sir... about learning, sir... That’s what you gentlefolk are for, to grasp all manner of learning... We’re the dark ones! We see a sign is written, but what it is, what meaning it holds, that’s beyond us... We understand mostly by the nose... If it smells of vodka, that means a tavern, if of tar, a shop...”
– Я насчет ваших слов-с... насчет учения-с... На то вы и господа, чтоб всякие учения постигать... Мы темень! Видим, что вывеска написана, а что она, какой смысл обозначает, нам и невдомек... Носом больше понимаем... Ежели водкой пахнет, то значит – кабак, ежели дегтем, то лавка...
“Master, eh? What do you say? What a people! Every word has a hook to it, every phrase a deep truth! A nest of truth, brother, in Antip’s own head! And look now at Dunyashka! Dunyashka, come here!”
– Магистр, а? Что скажешь? Каков народ? Что ни слово, то с закорючкой, что ни фраза, то глубокая истина! Гнездо, брат, правды в Антипкиной голове! А погляди-ка на Дуняшку! Дуняшка, пошла сюда!
Dunyasha the dairymaid, freckled, snub-nosed, grew embarrassed and began scratching at the table with her fingernail.
Скотница Дуняша, весноватая, с вздернутым носом, застыдилась и зацарапала стол ногтем.
“Dunyashka, you’re being spoken to, come here! What are you ashamed of, silly girl? We won’t bite!”
– Дуняшка, тебе говорят, пошла сюда! Чего, дура, стыдишься? Не укусим!
Dunyasha came out from behind the table and stood before the master.
Дуняша вышла из-за стола и остановилась перед барином.
“Now isn’t she something? Fairly bursting with strength! Have you seen the like back there in Petersburg? There you’ve got matchsticks, sinew and bone, but here, look, blood and milk! Simplicity, breadth! Look at that smile, that flush in the cheeks! All of it nature, truth, reality, not like what you’ve got up there! What have you got stuffed in your cheek there?”
– Какова? Так и дышит силищей! Видал ты таких у себя там, в Питере? Там у вас спички, жилы да кости, а эта, гляди, кровь с молоком! Простота, ширь! Улыбку погляди, румянец щек! Всё это натура, правда, действительность, не так, как у вас там! Что это у тебя за щеками набито?
Dunyasha chewed and swallowed something...
Дуняша пожевала и проглотила что-то...
“And look now, brother mine, at those shoulders, those legs!” Vosmyorkin went on. “I’ll wager, if she ever whacks that fist of hers into her sweetheart’s back, it’ll ring out like a blow on a barrel... What, still carrying on with Andryushka? Watch yourself, Andryushka, I’ll give you what for. Laugh, go on and laugh... Master, eh? What forms, what forms...”
– А погляди-ка, братец ты мой, на плечищи, на ножищи! – продолжал Восьмеркин. – Небось, как бултыхнет этим кулачищем в спинищу своего любезного, так звон пойдет, словно из бочки... Что, всё еще с Андрюшкой валандаешься? Смотри мне, Андрюшка, задам я тебе пфеферу. Смейся, смейся... Магистр, а? Формы-то, формы...
Vosmyorkin leaned to the Master’s ear and began whispering... The household servants started laughing.
Восьмеркин нагнулся к уху магистра и зашептал... Дворня стала смеяться.
“There now, you’ve gone and made them laugh at you, you shameless thing...” Antip remarked, looking reproachfully at Dunyasha. “What, red as a crayfish now? They wouldn’t talk that way about a decent girl...”
– Вот и дождалась, что тебя на смех подняли, непутящая... – заметил Антип, глядя с укоризной на Дуняшу. – Что, красней рака стала? Про путную девку не стали бы так рассказывать...
“Now, Master, take a look at Lyubka!” Vosmyorkin went on. “She’s our lead singer... You go around among your Finns collecting the fruits of folk creativity... No, you listen to ours! Let our people sing for you, you’ll drool with envy! Come now, lads! Come on! Lyubka, begin! Come on now, you swine! Obey!”
– Теперь, магистр, на Любку посмотри! – продолжал Восьмеркин. – Эта у нас первая запевала... Ты там ездишь меж своих чухонцев и собираешь плоды народного творчества... Нет, ты наших послушай! Пусть тебе наши споют, так слюной истечешь! Ну-кося, ребята! Нукося! Любка, начинай! Да ну же, свиньи! Слушаться!
Lyuba coughed bashfully into her fist and struck up a song in a harsh, hoarse voice. The others joined in... Vosmyorkin waved his arms, blinked his eyes, and, straining to read rapture on the Master’s face, clucked with delight.
Люба стыдливо кашлянула в кулак и резким, сиплым голосом затянула песню. Ей вторили остальные... Восьмеркин замахал руками, замигал глазами и, стараясь прочесть на лице магистра восторг, закудахтал.
The Master frowned, pressed his lips together, and began to listen with the air of a profound connoisseur.
Магистр нахмурился, стиснул губы и с видом глубокого знатока стал слушать.
“M-yes...” he said. “A variant of this song can be found in Kireyevsky, issue seven, category three, song eleven... M-yes... I must write it down...”
– М-да... – сказал он. – Вариант этой песни имеется у Киреевского, выпуск седьмой, разряд третий, песнь одиннадцатая... М-да... Надо записать...
The Master took a notebook from his pocket and, frowning still more deeply, began to write... Having finished one song, “the folk” started another... Meanwhile the porridge went cold, and the kasha, which had been taken out of the oven, had stopped giving off its steam.
Магистр вынул из кармана книжку и, еще больше нахмурившись, стал записывать... Пропев одну песню, "люди" начали другую... А похлебка между тем простыла, и каша, которую вынули из печи, перестала уже испускать из себя дымок.
“That’s it!” Vosmyorkin stamped his foot. “That’s the way! Splendid! I bow before it!”
– Так его! – притопывал Восьмеркин. – Так его! Важно! Преклоняюсь!
The matter would probably have gone as far as dancing had not the footman Pyotr come into the servants’ hall and announced to the gentlemen that dinner was served.
Дело, вероятно, дошло бы и до танцев, если бы не вошел в людскую лакей Петр и не доложил господам, что кушать подано.
“And we, the renegades, the castoffs, still dare to think ourselves better and higher!” Vosmyorkin fumed in a tearful voice, walking out of the servants’ quarters with his brother. “What are we? Who are we? No ideals, no learning, no labor... Do you hear them laughing? That’s at us!.. And they’re right! They sense the falseness! A thousand times right, and... and... Did you see Dunyashka, though? What a little devil of a girl! Just you wait, after dinner I’ll call her in...”
– А мы, отщепенцы, отбросы, осмеливаемся еще считать себя выше и лучше! – негодовал плаксивым голосом Восьмеркин, выходя с братом из людской. – Что мы? Кто мы? Ни идеалов, ни науки, ни труда... Ты слышишь, они хохочут? Это они над нами!.. И они правы! Чуют фальшь! Тысячу раз правы и... и... А видал Дуняшку? Ше-ельма девчонка! Ужо, погоди, после обеда я позову ее...
At dinner the two brothers talked the whole time about primal purity, untouchedness and wholeness, scolded themselves, and searched for meaning in the word “intelligentsia.”
За обедом оба брата всё время рассказывали о самобытности, нетронутости и целости, бранили себя и искали смысла в слове "интеллигент".
After dinner they lay down to sleep. Having slept their fill, they came out onto the porch, ordered seltzer water brought to them, and started up again on the same subject...
После обеда легли спать. Выспавшись, вышли на крыльцо, приказали подать себе зельтерской и опять начали о том же...
“Petka!” Vosmyorkin shouted to the footman. “Go call Dunyashka, Lyubka and the rest here! Tell them to dance a round dance! And be quick about it! Look lively!”
– Петька! – крикнул Восьмеркин лакею. – Поди позови сюда Дуняшку, Любку и прочих! Скажи, хороводы водить! Да чтоб скорей! Живо у меня!
Notes
Примечания