The Tapёr
Тапер
Headnote
1 "The Tapёr" (1885) is a frame story told entirely in dialogue: a first-person narrator, interrupted late at night while writing a commissioned verse feuilleton, listens as his roommate Pyotr Rublev – once a Conservatory student, now reduced to hiring himself out as a "tapёr" (a paid pianist for hire at weddings and parties) – recounts, in a fit of half-hysterical laughter, his humiliation that evening: a young lady flirted with him unaware he was mere hired help, was mortified when corrected, and Rublev himself, mocking his own downfall as a failed musician, breaks down in genuine hysterics on the piano bench and is thrown out of the house.
2 The story is a compact study in Chekhov’s early comic mode curdling into something darker: the laughter Rublev insists is funny is visibly a cover for real despair over a squandered musical ambition, and the narrator’s own hack feuilleton-writing (explicitly compared, within the story, to Rublev’s wasted talent) gives the piece a wry self-portrait of the commercial-hack writer’s condition that Chekhov himself, at this stage of his career, knew well. No ethnic slurs or offensive language appear in the source.
Past one in the morning. I am sitting in my room writing a verse feuilleton I’ve been commissioned to produce. Suddenly the door opens, and quite unexpectedly my roommate walks in – Pyotr Rublev, a former student of the M— Conservatory. In his top hat, his fur coat hanging open, he at first reminds me of Repetilov; but then, when I look more closely at his pale face and his strangely sharp, almost feverish eyes, the resemblance to Repetilov vanishes.
Второй час ночи. Я сижу у себя в номере и пишу заказанный мне фельетон в стихах. Вдруг отворяется дверь, и в номер совсем неожиданно входит мой сожитель, бывший ученик м-ой консерватории Петр Рублев. В цилиндре, в шубе нараспашку, он напоминает мне на первых порах Репетилова; потом же, когда я всматриваюсь в его бледное лицо и необыкновенно острые, словно воспаленные глаза, сходство с Репетиловым исчезает.
"Why are you back so early?" I ask. "It’s only just gone two! Is the wedding already over?"
– Отчего ты так рано? – спрашиваю я. – Ведь еще только два часа! Разве свадьба уже кончилась?
My roommate doesn’t answer. He goes off in silence behind the partition, undresses quickly, and lies down on his bed, breathing heavily.
Сожитель не отвечает. Он молча уходит за перегородку, быстро раздевается и с сопением ложится на свою кровать.
"Go to sleep, will you, b-beast!" I hear him whisper to himself ten minutes later. "You’ve lain down, so sleep! And if you don’t want to sleep, then... go to the devil with you!"
– Спи же, с-скотина! – слышу я через десять минут его шепот. – Лег, ну и спи! А не хочешь спать, так... ну тебя к чёрту!
"Can’t sleep, Petya?" I ask.
– Не спится, Петя? – спрашиваю я.
"Devil knows... can’t seem to sleep... Feel like laughing... The laughter won’t let me sleep! Ha-ha!"
– Да чёрт его знает... не спится что-то... Смех разбирает... Не дает смех уснуть! Ха-ха!
"What’s so funny?"
– Что же тебе смешно?
"A funny thing happened. It had to happen, this cursed business!"
– История смешная случилась. Нужно же было случиться этой анафемской истории!
Rublev comes out from behind the partition and sits down beside me, laughing.
Рублев выходит из-за перегородки и со смехом садится около меня.
"It’s funny, and... shameful too..." he says, ruffling his hair. "Never in my life, brother, have I gone through such a business... Ha-ha... A scandal – first class! A high-society scandal!"
– Смешно и... совестно... – говорит он, ероша свою прическу. – Отродясь, братец ты мой, не испытывал еще таких пассажей... Ха-ха... Скандал – первый сорт! Великосветский скандал!
Rublev strikes his fist against his knee, jumps up, and begins pacing barefoot over the cold floor.
Рублев бьет себя кулаком по колену, вскакивает и начинает шагать босиком по холодному полу.
"They threw me out by the scruff of the neck!" he says. "That’s why I’m back so early."
– В шею дали! – говорит он. – Оттого и пришел рано.
"Come now, quit your lying!"
– Полно, что врать-то!
"I swear to God... Threw me out by the scruff – literally!"
– Ей-богу... В шею дали – буквально!
I look at Rublev... His face is haggard and worn, but there is still enough decency, gentlemanly softness, and propriety left in his whole appearance that this coarse "threw me out by the scruff" simply doesn’t fit with his cultivated figure.
Я гляжу на Рублева... Лицо у него испитое и поношенное, но во всей его внешности уцелело еще столько порядочности, барской изнеженности и приличия, что это грубое "дали в шею" совсем не вяжется с его интеллигентной фигурой.
"A first-rate scandal... I walked home and laughed the whole way. Ah, do put down that rubbish you’re writing! Let me speak, let me pour it all out of my soul, maybe... it won’t seem so funny afterward!... Put it down! It’s an interesting story... Now listen... On the Arbat there lives a certain Prisvistov, a retired lieutenant colonel, married to the illegitimate daughter of Count von Krach... An aristocrat, in other words... He’s marrying off his daughter to a merchant’s son, Eskimosov... This Eskimosov is a parvenu an upstart – (French parvenu) and mauvais genre, a boor (French mauvais genre) a pig in a skullcap and thoroughly mauvais ton, but the papa and his daughter want to manger et boire eat and drink (French manger et boire), so there’s no time to be splitting hairs over mauvais genre. So this evening around eight I set off to Prisvistov’s to earn my keep as a tapёr. The streets a filthy mess, rain, fog... My spirits, as usual, foul."
– Скандал первостатейный... Шел домой и всю дорогу хохотал. Ах, да брось ты свою ерунду писать! Выскажусь, вылью всё из души, может, не так... смешно будет!.. Брось! История интересная... Ну, слушай же... На Арбате живет некий Присвистов, отставной подполковник, женатый на побочной дочери графа фон Крах... Аристократ, стало быть... Выдает он дочку за купеческого сына Ескимосова... Этот Ескимосов парвеню выскочка – (франц. parvenu). и мове-жанр, невежа (франц. mauvais genre). свинья в ермолке и моветон, но папаше с дочкой манже и буар есть и пить (франц. manger et boire) хочется, так что тут некогда рассуждать о мове-жанрах. Отправляюсь я сегодня в девятом часу к Присвистову таперствовать. На улицах грязища, дождь, туман... На душе, по обыкновению, гнусно.
"Get to the point," I tell Rublev. "Skip the psychology..."
– Ты покороче, – говорю я Рублеву. – Без психологии...
"All right... I arrive at Prisvistov’s... The young couple and the guests are stuffing themselves with fruit after the wedding. Waiting for the dancing to start, I go to my post – the grand piano – and sit down."
– Ладно... Прихожу к Присвистову... Молодые и гости после венца фрукты трескают. В ожидании танцев иду к своему посту – роялю – и сажусь.
"’Ah, ah... so you’ve come!’ the host spots me. ’Now see here, my good man: play properly, and above all – don’t get drunk’..."
"А, а... вы пришли! – увидел меня хозяин. – Так вы уж, любезный, смотрите: играть как следует, и главное – не напиваться"...
"I’m used to such greetings, brother, I don’t take offense... Ha-ha... Called yourself a mushroom, into the basket you go... Isn’t that how it goes? What am I, after all? A tapёr, a servant... a waiter who happens to play! Merchants poke you and tip you – and it’s not the least bit insulting! Well, sir, having nothing better to do before the dancing starts, I begin tinkling away lightly, you know, just to loosen up my fingers. I’m playing, and a little while later, brother, I hear someone humming along behind me. I look around – a young lady! There she stands, the minx, behind me, gazing tenderly at the keys. ’Mademoiselle,’ I say, ’I didn’t know I had an audience!’ And she sighs and says: ’What a lovely piece!’ ’Yes,’ I say, ’lovely... And do you love music, then?’ And so a conversation struck up... The young lady turned out to be quite the talker. I didn’t have to drag it out of her, she chattered away on her own. ’What a pity,’ she says, ’that the young people of today take no interest in serious music.’ And I, fool, blockhead, was glad to have her attention... that vile vanity of mine is still alive in me!... I strike a certain pose, you understand, and explain to her that the indifference of today’s youth comes from the absence of aesthetic needs in our society... I got quite philosophical about it!"
– Я, брат, привык к таким приветствиям, не обижаюсь... Ха-ха... Назвался груздем, полезай в кузов... Не так ли? Что я такое? Тапер, прислуга... официант, умеющий играть!.. У купцов тыкают и на чай дают – и нисколько не обидно! Ну-с, от нечего делать, до танцев начинаю побринкивать этак слегка, чтоб, знаешь, пальцы разошлись. Играю и слышу немного погодя, братец ты мой, что сзади меня кто-то подпевает. Оглядываюсь – барышня! Стоит, бестия, сзади меня и на клавиши умильно глядит. – "Я, говорю, m-lle, и не знал, что меня слушают!" А она вздыхает и говорит: "Хорошая вещь!" – "Да, говорю, хорошая... А вы нешто любите музыку?" И завязался разговор... Барышня оказалась разговорчивая. Я ее за язык не тянул, сама разболталась. "Как, говорит, жаль, что нынешняя молодежь не занимается серьезной музыкой". Я, дуррак, болван, рад, что на меня обратили внимание... осталось еще это гнусное самолюбие!.. Принимаю, знаешь, этакую позу и объясняю ей индифферентизм молодежи отсутствием в нашем обществе эстетических потребностей... Зафилософствовался!
"So what was the scandal?" I ask Rublev. "Did you fall in love, or what?"
– В чем же скандал? – спрашиваю я Рублева. – Влюбился, что ли?
"What an idea! Love is a scandal of a private nature, but here, brother, something universal happened, something high-society... yes! I’m chatting with the young lady and suddenly I begin to notice something’s amiss: behind my back some figures are sitting and whispering... I hear the word ’tapёr,’ a snicker... So they’re talking about me, then... What’s the occasion? Has my necktie come undone, perhaps? I check my tie – nothing wrong... I pay no attention, of course, and go on with the conversation... And the young lady is getting worked up, arguing, all flushed... Going at it hammer and tongs! She let loose such criticism of the composers that your hat would fly off! In The Demon the orchestration is good but there’s no melody, Rimsky-Korsakov is a mere drummer, Varlamov never managed to create anything whole, and so on. The boys and girls of today can barely play their scales, they pay a quarter-ruble for a lesson, and they’re already itching to write musical reviews... Just like my young lady... I listen and don’t argue... I like it when something young and green gets huffy, sets its little brain working... Well, and all the while behind me they’re muttering, muttering... And what happens? Suddenly a fat peahen sails up to my young lady, one of that breed of mothers or aunts, stout, purple-faced, five armspans around... doesn’t even look at me and whispers something in her ear... Now listen... The young lady flares up, clutches her cheeks, and bolts from the piano as if she’d been stung... What’s the occasion? Wise Oedipus, unriddle it for me! Well, I think, surely either the coat’s split down my back, or something’s gone wrong with the girl’s toilette, otherwise it’s hard to make sense of this business. Just in case, I go out to the front hall ten minutes later to inspect my figure... I check my necktie, my coat, tra-la-la... everything in place, nothing torn! By my good fortune, brother, there was some old woman standing in the hall with a bundle. She explained everything to me... If not for her, I’d have stayed in blissful ignorance. ’Our young miss can’t help but show off her temper,’ she’s telling some footman. ’Saw a fine fellow by the piano and started up her chit-chat with him, just as if he were a real somebody... all sighs and giggles, and it turns out the fellow’s no guest at all, but the tapёr... one of the hired musicians... So much for her little chat! Thank goodness for Marfa Stepanovna, whispered it to her, or who knows, the girl might’ve gone walking arm in arm with him... Now she’s ashamed, but it’s too late: you can’t take back words’... Eh? What do you say to that?"
– Выдумал! Любовь – это скандал личного свойства, а тут, брат, произошло нечто всеобщее, великосветское... да! Беседую я с барышней и вдруг начинаю замечать что-то неладное: за моей спиной сидят какие-то фигуры и шепчутся... Слышу слово "тапер", хихиканье... Про меня, значит, говорят... Что за оказия? Не галстук ли у меня развязался? Пробую галстук – ничего... Не обращаю, конечно, внимания и продолжаю разговор... А барышня горячится, спорит, раскраснелась вся... Так и чешет! Такую критику пустила на композиторов, что держись шапка! В "Демоне" оркестровка хороша, а мотивов нет, Римский-Корсаков барабанщик, Варламов не мог создать ничего цельного и проч. Нынешние мальчики и девочки едва гаммы играют, платят по четвертаку за урок, а уж не прочь музыкальные рецензии писать... Так и моя барышня... Я слушаю и не оспариваю... Люблю, когда молодое, зеленое дуется, мозгами шевелит... Ну, а сзади-то всё бормочут, бормочут... И что же? Вдруг к моей барышне подплывает толстая пава, из породы маменек или тетенек, солидная, багровая, в пять обхватов... не глядит на меня и что-то шепчет ей на ухо... Слушай же... Барышня вспыхивает, хватается за щеки и, как ужаленная, отскакивает от рояля... Что за оказия? Мудрый Эдип, разреши! Ну, думаю, наверное, или фрак у меня на спине лопнул, или у девочки в туалете какой-нибудь грех приключился, иначе трудно понять этот казус. На всякий случай иду минут через десять в переднюю оглядеть свою фигуру... оглядываю галстук, фрак, тралала... всё на месте, ничего не лопнуло! На мое счастье, братец, в передней стояла какая-то старушонка с узлом. Всё мне объяснила... Не будь ее, я так бы и остался в счастливом неведении. "Наша барышня не может без того, чтоб характера своего не показать, – рассказывает она какому-то лакею. – Увидала около фортепьянов молодца и давай с ним балясы точить, словно с настоящим каким... ахи да смехи, а молодец-то этот, выходит, не гость, а тапер... из музыкантов... Вот тебе и поговорила! Спасибо Марфе Степановне, шепнула ей, а то бы она, чего доброго, и под ручку с ним бы прошлась... Теперь и совестно, да уж поздно: слов не воротишь"... А? Каково?
"The girl’s a fool," I say to Rublev, "and the old woman’s a fool. It’s not worth paying any attention to..."
– И девчонка глупа, – говорю я Рублеву, – и старуха глупа. Не стоит и внимания обращать...
"I didn’t pay any attention... Only it’s funny, and nothing more. I’ve long since grown used to such episodes... It used to hurt, truly, but now – to hell with it! The girl’s foolish, young... one only feels sorry for her! I sit down and start playing the dances... Nothing serious needed there... Just roll out waltzes, monster-quadrilles, and thundering marches. If your musical soul feels sick over it, then go have a little drink, and you’ll get yourself worked up over Boccaccio soon enough."
– Я и не обратил внимания... Только смешно и больше ничего. Я давно уж привык к таким пассажам... Прежде, действительно, больно было, а теперь – плевать! Девчонка глупая, молодая... ее же жалко! Сажусь я и начинаю играть танцы... Серьезного там ничего не нужно... Знай себе закатываю вальсы, кадрили-монстры да гремучие марши... Коли тошно твоей музыкальной душе, то пойди рюмочку выпей, и сам же взыграешься от "Боккаччио".
"But what exactly was the scandal?"
– Но в чем собственно скандал?
"I’m rattling away at the keys and... not thinking about the girl at all... Laughing, and nothing more, but... something’s gnawing at me under my heart! As if a mouse were sitting right under my breastbone, chewing on government hardtack... Why I felt sad and foul I couldn’t say myself... I try to talk myself out of it, scold myself, laugh... hum along to my own music, but my soul aches, and aches in some particular way... It turns something over in my chest, gnaws, chews a bit, and suddenly rises to my throat, like this... like a lump... You clench your teeth, wait it out, and it pulls back, only to start over again... What a business! And, as if on purpose, the most rotten thoughts come into my head... I remember what a piece of trash I’ve turned into... Traveled to Moscow two thousand versts, aimed to be a composer and pianist, and ended up a tapёr... In essence, it’s natural enough... even funny, but I feel sick over it... And I remembered you, too... I think, there sits my roommate now, scribbling away... Describing, poor fellow, sleeping vowel sounds, bakery cockroaches, the autumn bad weather... describing exactly what’s been described, chewed over, and digested long ago already... I think of it, and for some reason I feel sorry for you... sorry to tears!... You’re a fine fellow, with a soul, but you haven’t got that fire in you, you know, that bile, that force... no fervor, and why aren’t you an apothecary, or a cobbler, instead of a writer, God only knows! And I remembered all my failed friends... all those singers, painters, amateurs... All of it once boiled, stirred, soared up into the heavens, and now... the devil only knows what! Why exactly such thoughts came into my head, I can’t understand! I drive myself out of my head, my friends crowd in; I drive out my friends, the girl crowds in... I laugh at the girl, think nothing of her, but she gives me no peace... And what is it, I wonder, about the Russian devil in a man! So long as you’re free, studying, or loafing about with nothing to do, you can drink with him, slap him on the belly, flirt with his daughter, but the moment you fall into even the slightest subordinate position, you’re already a cricket who must know his own hearth-corner... I choke the thought down somehow, you understand, but it still rises to my throat... Rises, squeezes, and just so... presses down... In the end I feel liquid on my eyes, my Boccaccio breaks off and... to the devil with everything. The noble hall rings out with other sounds... Hysterics..."
– Трещу я на клавишах и... не думаю о девочке... Смеюсь и больше ничего, но... ковыряет у меня что-то под сердцем! Точно сидит у меня под ложечкой мышь и казенные сухари грызет... Отчего мне грустно и гнусно, сам не пойму... Убеждаю себя, браню, смеюсь... подпеваю своей музыке, но саднит мою душу, да как-то особенно саднит... Повернет этак в груди, ковырнет, погрызет и вдруг к горлу подкатит, этак... точно ком... Стиснешь зубы, переждешь, а оно и оттянет потом же опять сначала... Что за комиссия! И, как нарочно, в голове самые что ни на есть подлые мысли... Вспоминается мне, какая из меня дрянь вышла... Ехал в Москву за две тысячи верст, метил в композиторы и пианисты, а попал в таперы... В сущности, ведь это естественно... даже смешно, а меня тошнит... Вспомнился мне и ты... Думаю, сидит теперь мой сожитель и строчит... Описывает, бедняга, спящих гласных, булочных тараканов, осеннюю непогоду... описывает именно то, что давным-давно уже описано, изжевано и переварено... Думаю я, и почему-то жалко мне тебя... до слез жалко!.. Малый ты славный, с душой, а нет в тебе этого, знаешь, огня, желчи, силы... нет азарта, и почему ты не аптекарь, не сапожник, а писатель, Христос тебя знает! Вспомнились все мои приятели-неудачники, все эти певцы, художники, любители... Всё это когда-то кипело, копошилось, парило в поднебесье, а теперь... чёрт знает что! Почему мне лезли в голову именно такие мысли, не понимаю! Гоню из головы себя, приятели лезут; приятелей гоню, девчонка лезет... Над девчонкой я смеюсь, ставлю ее ни в грош, но не дает она мне покоя... И что это, думаю, за черта у русского человека! Пока ты свободен, учишься или без дела шатаешься, ты можешь с ним и выпить, и по животу его похлопать, и с дочкой его полюбезничать, но как только ты стал в мало-мальски подчиненные отношения, ты уже сверчок, который должен знать свой шесток... Кое-как, знаешь, заглушаю мысль, а ч горлу все-таки подкатывает... Подкатит, сожмет и этак... сдавит... В конце концов чувствую на своих глазах жидкость, "Боккаччио" мой обрывается и... всё к чёрту. Благородная зала оглашается другими звуками... Истерика...
"You’re lying!"
– Врешь!
"I swear to God..." says Rublev, blushing and trying to laugh. "What a scandal, eh? And then I feel myself being dragged off to the front hall... they’re putting my coat on me... I hear the host’s voice: ’Who got the tapёr drunk? Who dared give him vodka?’ And in conclusion... out by the scruff! What a business, eh? Ha-ha... It wasn’t funny then, but now it’s terribly funny... terribly! A great strapping fellow, tall as a fire watchtower, and suddenly – hysterics! Ha-ha-ha!"
– Ей-богу... – говорит Рублев, краснея и стараясь засмеяться. – Каков скандал? Засим чувствую, что меня влекут в переднюю... надевают шубу... Слышу голос хозяина: "Кто напоил тапера? Кто смел дать ему водки?" В заключение... в шею... Каков пассаж? Ха-ха... Тогда не до смеха было, а теперь ужасно смешно... ужасно! Здоровила... верзила, с пожарную каланчу ростом, и вдруг – истерика! Ха-ха-ха!
"What’s so funny about it?" I ask, watching Rublev’s shoulders and head shake with laughter. "Petya, for God’s sake... what’s funny about it? Petya! My dear fellow!"
– Что же тут смешного? – спрашиваю я, глядя, как плечи и голова Рублева трясутся от смеха. – Петя, ради бога... что тут смешного? Петя! Голубчик!
But Petya goes on laughing, and in his laughter I easily recognize hysterics. I start fussing over him and cursing the fact that in Moscow rooming houses they never think to leave out water for the night.
Но Петя хохочет, и в его хохоте я легко узнаю истерику. Начинаю возиться с ним и бранюсь, что в московских номерах не имеют привычки ставить на ночь воду.
Notes
Примечания