Misery
Тоска
Headnote
1 "Misery" (1886) is one of Chekhov’s most celebrated and frequently anthologized early stories. The cab driver Iona Potapov, whose son has just died, spends a snowbound evening in St. Petersburg searching for a single fare willing to listen to his grief. An officer, a rowdy trio of young men, a fellow cabman in the night lodging house – each in turn is too indifferent, too self-absorbed, or too asleep to hear him out. In the end Iona goes back to the stable and tells the whole story to his horse, the only listener left to him.
2 The epigraph, "Кому повем печаль мою?.." ("To whom shall I tell my grief?"), is drawn from Russian spiritual-verse (dukhovny stikh) tradition, a genuine folk-liturgical lament formula, and signals from the first line the story’s real subject: not the specific death of a cabman’s son, but the universal, unanswered human need to be heard in sorrow. Chekhov achieves the story’s enormous emotional weight through almost total restraint – Iona’s grief is conveyed largely through repetition, silence, and the indifference of the crowd around him, rather than through any direct authorial commentary. No ethnic slurs or offensive language appear in the source.
MISERY
ТОСКА
To whom shall I tell my grief?..
Кому повем печаль мою?..
Evening twilight. Large wet snowflakes wheel lazily around the newly-lit streetlamps and settle in a thin, soft layer on rooftops, horses’ backs, shoulders, caps. The cabman Iona Potapov is white all over, like a ghost. Bent as far forward as a living body can bend, he sits on the box and does not stir. Let a whole snowdrift fall on him, and even then, it seems, he would not think it necessary to shake it off... His little horse, too, is white and motionless. In its stillness, the angularity of its shape, and the stick-like straightness of its legs, even up close it looks like a penny gingerbread horse. It is, in all likelihood, sunk in thought. Anyone torn from the plough, from the familiar gray pictures of country life, and flung down here into this whirlpool, full of monstrous lights, of ceaseless clatter, and of running people, cannot help but think...
Вечерние сумерки. Крупный мокрый снег лениво кружится около только что зажженных фонарей и тонким мягким пластом ложится на крыши, лошадиные спины, плечи, шапки. Извозчик Иона Потапов весь бел, как привидение. Он согнулся, насколько только возможно согнуться живому телу, сидит на козлах и не шевельнется. Упади на него целый сугроб, то и тогда бы, кажется, он не нашел нужным стряхивать с себя снег... Его лошаденка тоже бела и неподвижна. Своею неподвижностью, угловатостью форм и палкообразной прямизною ног она даже вблизи похожа на копеечную пряничную лошадку. Она, по всей вероятности, погружена в мысль. Кого оторвали от плуга, от привычных серых картин и бросили сюда в этот омут, полный чудовищных огней, неугомонного треска и бегущих людей, тому нельзя не думать...
Iona and his little horse have not stirred from the spot for a long while now. They drove out of the yard before dinner, and still there has been no fare, none at all. But now evening mist is settling over the city. The paleness of the lamplight gives way to a livelier color, and the street bustle grows louder.
Иона и его лошаденка не двигаются с места уже давно. Выехали они со двора еще до обеда, а почина всё нет и нет. Но вот на город спускается вечерняя мгла. Бледность фонарных огней уступает свое место живой краске, и уличная суматоха становится шумнее.
"Cabby, to Vyborgskaya!" Iona hears. "Cabby!"
– Извозчик, на Выборгскую! – слышит Иона. – Извозчик!
Iona starts, and through eyelashes plastered with snow sees a military man in a hooded greatcoat.
Иона вздрагивает и сквозь ресницы, облепленные снегом, видит военного в шинели с капюшоном.
"To Vyborgskaya!" the officer repeats. "Are you asleep, or what? To Vyborgskaya!"
– На Выборгскую! – повторяет военный. – Да ты спишь, что ли? На Выборгскую!
By way of consent Iona tugs at the reins, at which whole layers of snow come pouring down off the horse’s back and off his own shoulders... The officer climbs into the sledge. The cabman clicks his tongue, stretches his neck like a swan, rises a little in his seat, and, more from habit than from need, waves his whip. The little horse also stretches its neck, bends its stick-like legs, and moves off irresolutely...
В знак согласия Иона дергает вожжи, отчего со спины лошади и с его плеч сыплются пласты снега... Военный садится в сани. Извозчик чмокает губами, вытягивает по-лебединому шею, приподнимается и больше по привычке, чем по нужде, машет кнутом. Лошаденка тоже вытягивает шею, кривит свои палкообразные ноги и нерешительно двигается с места...
"Where are you driving, you goblin!" Iona hears at once, from the dark, shifting mass moving to and fro before him. "Where the devil are you taking us? Keep to the r-r-right!"
– Куда прешь, леший! – на первых же порах слышит Иона возгласы из темной, движущейся взад и вперед массы. – Куда черти несут? Пррава держи!
"You don’t know how to drive! Keep right!" the officer says angrily.
– Ты ездить не умеешь! Права держи! – сердится военный.
A carriage-driver swears, a passer-by who has run across the road and brushed his shoulder against the horse’s muzzle glares angrily and shakes the snow off his sleeve. Iona fidgets on the box as though sitting on pins, jerks his elbows this way and that, and rolls his eyes about like a man possessed, as though he does not understand where he is or why he is here.
Бранится кучер с кареты, злобно глядит и стряхивает с рукава снег прохожий, перебегавший дорогу и налетевший плечом на морду лошаденки. Иона ерзает на козлах, как на иголках, тыкает в стороны локтями и водит глазами, как угорелый, словно не понимает, где он и зачем он здесь.
"What scoundrels they all are!" the officer jokes. "They seem to be trying on purpose to run into you, or fall under the horse. They must have agreed on it among themselves."
– Какие все подлецы! – острит военный. – Так и норовят столкнуться с тобой или под лошадь попасть. Это они сговорились.
Iona glances round at his fare and moves his lips... He wants, it seems, to say something, but nothing comes out of his throat except a wheeze.
Иона оглядывается на седока и шевелит губами... Хочет он, по-видимому, что-то сказать, но из горла не выходит ничего, кроме сипенья.
"What?" asks the officer.
– Что? – спрашивает военный.
Iona twists his mouth into a smile, strains his throat, and wheezes out:
Иона кривит улыбкой рот, напрягает свое горло и сипит:
"My son, sir... that is... he died this week."
– А у меня, барин, тово... сын на этой неделе помер.
"Hm!... What did he die of?"
– Гм!.. Отчего же он умер?
Iona turns his whole body round to his fare and says:
Иона оборачивается всем туловищем к седоку и говорит:
"Who’s to know! Must have been a fever... Lay three days in the hospital and died... It was God’s will."
– А кто ж его знает! Должно, от горячки... Три дня полежал в больнице и помер... Божья воля.
"Turn out, devil take you!" comes a voice out of the darkness. "Have you gone blind, you old dog? Use your eyes!"
– Сворачивай, дьявол! – раздается в потемках. – Повылазило, что ли, старый пес? Гляди глазами!
"Drive on, drive on..." says his fare. "At this rate we won’t get there till tomorrow. Give her a good one!"
– Поезжай, поезжай... – говорит седок. – Этак мы и до завтра не доедем. Подгони-ка!
The cabman again stretches his neck, rises a little, and with heavy grace swings his whip. Several times after that he glances round at his fare, but the man has shut his eyes and does not appear disposed to listen. Having set him down at Vyborgskaya, he pulls up by a tavern, bends over on the box, and again does not stir... Once more the wet snow paints him and his little horse white. An hour passes, then another...
Извозчик опять вытягивает шею, приподнимается и с тяжелой грацией взмахивает кнутом. Несколько раз потом оглядывается он на седока, но тот закрыл глаза и, по-видимому, не расположен слушать. Высадив его на Выборгской, он останавливается у трактира, сгибается на козлах и опять не шевельнется... Мокрый снег опять красит набело его и лошаденку. Проходит час, другой...
Along the pavement, their galoshes clattering loudly, swearing at one another, come three young men: two of them tall and lanky, the third small and hunchbacked.
По тротуару, громко стуча калошами и перебраниваясь, проходят трое молодых людей: двое из них высоки и тонки, третий мал и горбат.
"Cabby, to the Police Bridge!" the hunchback cries in a cracked voice. "The three of us... twenty kopecks!"
– Извозчик, к Полицейскому мосту! – кричит дребезжащим голосом горбач. – Троих... двугривенный!
Iona tugs at the reins and clicks his tongue. Twenty kopecks is no fair price, but he is past caring about the price now... A ruble or a five-kopeck piece, it is all the same to him now, so long as there are fares... The young men, jostling and swearing, come up to the sledge and all three scramble onto the seat at once. Now the question must be settled: which two shall sit, and which one stand? After a long round of wrangling, whims, and reproaches, they settle on it that the hunchback must stand, being the smallest.
Иона дергает вожжами и чмокает. Двугривенный цена не сходная, но ему не до цены... Что рубль, что пятак – для него теперь всё равно, были бы только седоки... Молодые люди, толкаясь и сквернословя, подходят к саням и все трое сразу лезут на сиденье. Начинается решение вопроса: кому двум сидеть, а кому третьему стоять? После долгой перебранки, капризничапья и попреков приходят к решению, что стоять должен горбач, как самый маленький.
"Well, drive on!" the hunchback rattles out, settling himself and breathing down the back of Iona’s neck. "Lash her! And what a cap you’ve got there, brother! You wouldn’t find a worse one in all Petersburg..."
– Ну, погоняй! – дребезжит горбач, устанавливаясь и дыша в затылок Ионы. – Лупи! Да и шапка же у тебя, братец! Хуже во всем Петербурге не найти...
"Hee-hee... hee-hee..." laughs Iona. "Such as it is..."
– Гы-ы... гы-ы... – хохочет Иона. – Какая есть...
"Well, such as it is, drive on! Are you going to crawl the whole way like this? Eh? Want it across the neck?.."
– Ну ты, какая есть, погоняй! Этак ты всю дорогу будешь ехать? Да? А по шее?..
"My head’s splitting..." says one of the tall ones. "Yesterday at the Dukmasovs’ Vaska and I drank four bottles of brandy between us."
– Голова трещит... – говорит один из длинных. – Вчера у Дукмасовых мы вдвоем с Васькой четыре бутылки коньяку выпили.
"I don’t see why you have to lie about it!" the other tall one grows angry. "He lies like a brute."
– Не понимаю, зачем врать! – сердится другой длинный. – Врет, как скотина.
"Strike me dead, it’s the truth..."
– Накажи меня бог, правда...
"That’s as true as that a louse coughs."
– Это такая же правда, как то, что вошь кашляет.
"Hee-hee!" grins Iona. "Such m-merry gentlemen!"
– Гы-ы! – ухмыляется Иона. – Ве-еселые господа!
"Pah, devil take you!..." the hunchback flares up. "Are you going to drive, you old plague, or not? Is that how people drive? Give her the whip! Come on, devil! Come on! Give it to her good!"
– Тьфу, чтоб тебя черти!.. – возмущается горбач. – Поедешь ты, старая холера, или нет? Разве так ездят? Хлобысни-ка ее кнутом! Но, чёрт! Но! Хорошенько ее!
Iona feels behind his back the writhing body and quavering voice of the hunchback. He hears abuse hurled at him, sees people, and the feeling of loneliness begins little by little to lift from his chest. The hunchback goes on swearing until he chokes on some elaborate, six-storey oath and bursts into a fit of coughing. The tall ones begin talking about some Nadezhda Petrovna. Iona glances round at them. Waiting for a brief pause, he glances round once more and mutters:
Иона чувствует за своей спиной вертящееся тело и голосовую дрожь горбача. Он слышит обращенную к нему ругань, видит людей, и чувство одиночества начинает мало-помалу отлегать от груди. Горбач бранится до тех пор, пока не давится вычурным, шестиэтажным ругательством и не разражается кашлем. Длинные начинают говорить о какой-то Надежде Петровне. Иона оглядывается на них. Дождавшись короткой паузы, он оглядывается еще раз и бормочет:
"My son... that is... he died this week!"
– А у меня на этой неделе... тово... сын помер!
"We shall all die..." sighs the hunchback, wiping his lips after his coughing fit. "Well, drive on, drive on! Gentlemen, I really cannot go on riding like this! When is he going to get us there?"
– Все помрем... – вздыхает горбач, вытирая после кашля губы. – Ну, погоняй, погоняй! Господа, я решительно не могу дальше так ехать! Когда он нас довезет?
"Well, give him a little encouragement... across the neck!"
– А ты его легонечко подбодри... в шею!
"You old plague, do you hear? I’ll box your ears for you!... If one were to stand on ceremony with the likes of you, one might as well walk!... Do you hear, you old serpent? Or don’t you care a spit for what we say?"
– Старая холера, слышишь? Ведь шею накостыляю!.. С вашим братом церемониться, так пешком ходить!.. Ты слышишь, Змей Горыныч? Или тебе плевать на наши слова?
And Iona hears, rather than feels, the sound of a cuff on the back of his head.
И Иона больше слышит, чем чувствует, звуки подзатыльника.
"Hee-hee..." he laughs. "Such merry gentlemen... God give you health!"
– Гы-ы... – смеется он. – Веселые господа... дай бог здоровья!
"Cabby, are you married?" asks the tall one.
– Извозчик, ты женат? – спрашивает длинный.
"Me? Hee-hee... Such m-merry gentlemen! I’ve only one wife left now – the damp earth... Hee-ho-ho... The grave, that is!.. My son’s dead, and here I am living on... It’s a queer business, death mistook the door... Instead of coming for me, it went for my son..."
– Я-то? Гы-ы... ве-еселые господа! Таперя у меня одна жена – сырая земля... Хи-хо-хо... Могила, то есть!.. Сын-то вот помер, а я жив... Чудное дело, смерть дверью обозналась... Заместо того, чтоб ко мне идтить, она к сыну...
And Iona turns round to tell how his son died, but just then the hunchback lets out a light sigh and announces that, thank God, they have finally arrived. Having received his twenty kopecks, Iona gazes long after the revelers, disappearing into a dark entryway. Once more he is alone, and once more silence falls upon him... The misery, which had let up a little, comes back again and presses at his chest with still greater force. Iona’s eyes roam anxiously and painfully over the crowds hurrying along both sides of the street: might there not be, among all these thousands of people, even one who would hear him out? But the crowds hurry by, taking no notice of him or of his misery... A vast misery, without any bounds. Should Iona’s chest burst open and the misery pour out of it, it seems it would flood the whole world, and yet it cannot be seen. It has managed to fit itself into so tiny a shell that one could not find it with a candle by daylight...
И Иона оборачивается, чтобы рассказать, как умер его сын, но тут горбач легко вздыхает и заявляет, что, слава богу, они, наконец, приехали. Получив двугривенный, Иона долго глядит вслед гулякам, исчезающим в темном подъезде. Опять он одинок, и опять наступает для него тишина... Утихшая ненадолго тоска появляется вновь и распирает грудь еще с большей силой. Глаза Ионы тревожно и мученически бегают по толпам, снующим по обе стороны улицы: не найдется ли из этих тысяч людей хоть один, который выслушал бы его? Но толпы бегут, не замечая ни его, ни тоски... Тоска громадная, не знающая границ. Лопни грудь Ионы и вылейся из нее тоска, так она бы, кажется, весь свет залила, но, тем не менее, ее не видно. Она сумела поместиться в такую ничтожную скорлупу, что ее не увидишь днем с огнем...
Iona sees a caretaker with a bundle and resolves to speak with him.
Иона видит дворника с кульком и решает заговорить с ним.
"My good man, what time will it be now?" he asks.
– Милый, который теперь час будет? – спрашивает он.
"Gone nine... Why have you stopped here? Move along!"
– Десятый... Чего же стал здесь? Проезжай!
Iona drives on a few paces, bends himself double, and gives himself over to his misery... He has come to think it useless to turn to people. But before five minutes are out he straightens up, shakes his head as though he has felt a sharp pain, and tugs at the reins... He can bear it no longer.
Иона отъезжает на несколько шагов, изгибается и отдается тоске... Обращаться к людям он считает уже бесполезным. Но не проходит и пяти минут, как он выпрямляется, встряхивает головой, словно почувствовал острую боль, и дергает вожжи... Ему невмоготу.
"Home," he thinks. "Home!"
"Ко двору, – думает он. – Ко двору!"
And the little horse, as though understanding his thought, breaks into a trot. An hour and a half later Iona is sitting by a large, dirty stove. On the stove, on the floor, on the benches, people are snoring. The air is thick and stifling... Iona looks at the sleeping figures, scratches himself, and regrets that he came home so early...
И лошаденка, точно поняв его мысль, начинает бежать рысцой. Спустя часа полтора, Иона сидит уже около большой грязной печи. На печи, на полу, на скамьях храпит народ. В воздухе "спираль" и духота... Иона глядит на спящих, почесывается и жалеет, что так рано вернулся домой...
"And I haven’t even earned enough for oats," he thinks. "That’s why I’m so full of misery. A man who knows his trade... who has had his fill himself, and whose horse has had its fill too, is always at peace..."
"И на овес не выездил, – думает он. – Оттого-то вот и тоска. Человек, который знающий свое дело... который и сам сыт, и лошадь сыта, завсегда покоен..."
In one of the corners a young cabman rises, grunts sleepily, and reaches for the bucket of water.
В одном из углов поднимается молодой извозчик, сонно крякает и тянется к ведру с водой.
"Thirsty?" Iona asks him.
– Пить захотел? – спрашивает Иона.
"Must be, since I’m drinking!"
– Стало быть, пить!
"Well then... to your health... But my son’s dead, brother... Did you hear? This week, in the hospital... Such a business!"
– Так... На здоровье... А у меня, брат, сын помер... Слыхал? На этой неделе в больнице... История!
Iona looks to see what effect his words have had, but sees nothing. The young man has covered himself over and is already asleep. The old man sighs and scratches himself... As the young man wanted to drink, so he wants to talk. It will soon be a week since his son died, and he still hasn’t properly talked with anyone about it... He needs to speak of it sensibly, unhurriedly... He must tell how his son fell ill, how he suffered, what he said before he died, how he died. He must describe the funeral, and the trip to the hospital for the dead man’s clothes. Back in the village there’s his daughter Anisya left behind... He must talk about her too... Indeed, is there so little he might talk about now? His listener ought to sigh, and groan, and lament along with him... And it’s even better to talk with women. Fools though they are, they’ll burst into tears at just two words.
Иона смотрит, какой эффект произвели его слова, но не видит ничего. Молодой укрылся с головой и уже спит. Старик вздыхает и чешется... Как молодому хотелось пить, так ему хочется говорить. Скоро будет неделя, как умер сын, а он еще путем не говорил ни с кем... Нужно поговорить с толком, с расстановкой... Надо рассказать, как заболел сын, как он мучился, что говорил перед смертью, как умер... Нужно описать похороны и поездку в больницу за одеждой покойника. В деревне осталась дочка Анисья... И про нее нужно поговорить... Да мало ли о чем он может теперь поговорить? Слушатель должен охать, вздыхать, причитывать... А с бабами говорить еще лучше. Те хоть и дуры, но ревут от двух слов.
"I’ll go and look at the horse," thinks Iona. "There’s always time enough to sleep... You’ll get your fill of that, no fear..."
"Пойти лошадь поглядеть, – думает Иона. – Спать всегда успеешь... Небось, выспишься..."
He dresses and goes out to the stable where his horse stands. He thinks of oats, of hay, of the weather... Of his son, when he is alone, he cannot think... To talk of him with someone is possible, but to think of him by himself, and to picture him to himself, is unbearably terrible...
Он одевается и идет в конюшню, где стоит его лошадь. Думает он об овсе, сене, о погоде... Про сына, когда один, думать он не может... Поговорить с кем-нибудь о нем можно, но самому думать и рисовать себе его образ невыносимо жутко...
"Munching away?" Iona asks his horse, seeing its shining eyes. "Well, go on, munch, munch... Since we haven’t earned enough for oats, we’ll make do with hay... Yes... I’ve grown too old to drive now... My son ought to have been driving, not me... He was a real cabman... If only he might have lived..."
– Жуешь? – спрашивает Иона свою лошадь, видя ее блестящие глаза. – Ну, жуй, жуй... Коли на овес не выездили, сено есть будем... Да... Стар уж стал я ездить... Сыну бы ездить, а не мне... То настоящий извозчик был... Жить бы только...
Iona is silent a while, and then goes on:
Иона молчит некоторое время и продолжает:
"That’s how it is, my little mare... There’s no more Kuzma Ionych... He’s gone and left us... Went and died for nothing... Say now, you’ve a little foal, and you’re his own mother... And suddenly, say, that same little foal goes and leaves this life... Wouldn’t that be a pity, now?"
– Так-то, брат кобылочка... Нету Кузьмы Ионыча... Приказал долго жить... Взял и помер зря... Таперя, скажем, у тебя жеребеночек, и ты этому жеребеночку родная мать... И вдруг, скажем, этот самый жеребеночек приказал долго жить... Ведь жалко?
The little horse munches, listens, and breathes on her master’s hands...
Лошаденка жует, слушает и дышит на руки своего хозяина...
Iona is carried away, and tells her everything...
Иона увлекается и рассказывает ей всё...
Notes
Примечания