The Rag
Тряпка. (сценка)
Headnote
1 The Rag (“Tryapka” – literally “a rag” or “a doormat,” in the sense of a spineless person) is a short satirical scene Chekhov published in 1885. It belongs to the vein of theater- and society-sketches he wrote prolifically in the early-to-mid 1880s: brisk, dialogue-driven comedies of provincial vanity, staged around a single social occasion and turning on a single reversal.
The premise is simple. Panteley Kokin, the secretary of a small provincial newspaper, sets off for an amateur theatrical and ball at the home of a wealthy manufacturer, Bludykhin, rehearsing in his head the impression he will make – the languid, worldly “representative of the press” – and the conquest of the young woman he hopes to impress. At the door he is turned away: Bludykhin, stung by an unflattering review of a tableau his daughter appeared in, has ordered that no one from the paper be admitted. What follows is Kokin’s slow, mortifying capitulation – pleading with footmen, disclaiming any responsibility for the review, finally groveling to Bludykhin himself and denouncing his own editor to get back into the man’s good graces.
The story’s title names its real subject: not the party or the snub, but the moral flabbiness the humiliation exposes in Kokin, who arrives puffed up with self-regard and ends the evening despising his own perfume and curled hair. It is a compact, unsparing character study of vanity meeting a stronger vanity, told with the fast comic rhythm and eye for social performance typical of Chekhov’s early “Antosha Chekhonte” period.
(A SCENE)
(СЦЕНКА)
It was evening. Panteley Diomidych Kokin, secretary of the provincial newspaper The Goose Herald, was walking to the house of the manufacturer and commercial councillor Bludykhin, where an amateur theatrical was to be given that evening, followed by dancing and supper.
Был вечер. Секретарь провинциальной газеты "Гусиный вестник" Пантелей Диомидыч Кокин шел в дом фабриканта, коммерции советника Блудыхина, где в этот вечер имел быть любительский спектакль, а после оного танцы и ужин.
The secretary was cheerful, happy, and pleased with himself. The future looked brilliant to him... He imagined how he, scented with perfume, curled and gallant, would walk into the great lit-up hall. Onto his face he would put an air of melancholy and indifference; into his gait and the shrugging of his shoulders he would put a sense of his own dignity; he would speak carelessly, reluctantly, and try to give his gaze a weary, mocking expression – in a word, he would carry himself as a representative of the press! The young gentlemen and ladies passing by him would exchange glances and whisper:
Секретарь был весел, счастлив и доволен. Будущее представлялось ему блестящим... Он воображал, как он, пахнущий духами, завитой и галантный, войдет в большую освещенную залу. На лицо он напустит меланхолию и равнодушие, в походку и в пожимание плечами вложит чувство собственного достоинства, говорить будет небрежно, нехотя, взгляду постарается придать выражение усталое, насмешливое, одним словом, будет держать себя как представитель печати! Проходящие мимо него кавалеры и барышни будут переглядываться и шептаться:
“That’s from the paper. Not bad-looking!”
– Это из редакции. Недурен!
At The Goose Herald he was only the secretary. His job was not to mix up addresses, to take subscriptions, and to see that the typesetters didn’t steal the editorial sugar – that was all – but who among the public knew the true scope of his duties? He was from the paper, and therefore he was a literary man, a repository of editorial secrets. God, and how editorial secrets worked on women! Kokin would surely meet Klavdia Vasilyevna at the party. He would contrive to walk past her some five times, pretending not to notice her. When she lost patience and called out to him first, he would greet her carelessly, yawn a little, glance at his watch, and say:
Он в "Гусином вестнике" только секретарь. Его дело не путать адресы, принимать подписку и глазеть, чтоб типографские не крали редакционного сахара – только, но кому из публики известен круг его деятельности? Раз он из редакции, стало быть, он литератор, хранилище редакционных тайн. Боже, а как действуют на женщин редакционные тайны! Кокин, наверное, встретит на вечере Клавдию Васильевну. Он норовит пройти мимо нее раз пять и сделать вид, что не замечает ее. Когда она выйдет из терпения и первая окликнет его, он небрежно поздоровается с ней, слегка зевнет, взглянет на часы и скажет:
“What a bore! If only this nonsense would end sooner... It’s already midnight, and I still have to get the issue out and look over a few articles...”
– Какая скука! Хоть бы скорей кончалась эта чепуха... Уже двенадцать часов, а мне еще нужно номер выпустить и просмотреть кое-какие статейки...
Klavdia Vasilyevna would look up at him with reverence, from below, the way people look at monuments. Quite possibly she would ask who it was that placed that biting little poem about the actress Kishkina-Brandakhlytskaya in the last issue. Then he would raise his eyes to the ceiling, mutter mysteriously, and say, “M-yes”... Let her think it was he who wrote it! After that, dancing, supper, drinks... After the drinks a blissful mood, seeing Klavdia Vasilyevna home, and dreams, dreams... Of course, all this is vain, petty, not serious, but youth has its rights, gentlemen!
Клавдия Васильевна поглядит на него с благоговением, снизу вверх, как глядят на монументы. Очень возможно, что она спросит, кто это в последнем номере поместил такое язвительное стихотворение про актрису Кишкину-Брандахлыцкую? Тогда он поднимет глаза к потолку, таинственно промычит и скажет: "М-да"... Пусть думает она, что это он написал! За сим танцы, ужин, выпивка... После выпивки блаженное настроение, провожание Клавдии Васильевны до ее дома и мечты, мечты... Конечно, всё это суетно, мелочно, не серьезно, но ведь молодость имеет свои права, господа!
At the lit-up entrance of the Bludykhin house the secretary saw two rows of carriages. A stout doorman with a mace was opening and shutting the doors. Footmen in blue tailcoats and red waistcoats were taking guests’ outer clothing. The entree Entrance (French: entree). was magnificent, with flowers, carpets, and mirrors. The secretary carelessly tossed his fur coat into a footman’s hands, ran a hand through his hair, and lifted his head with dignity...
У освещенного подъезда Блудыхинского дома секретарь увидел два ряда экипажей. Двери отворял и затворял толстый швейцар с булавой. Верхнее платье принимали лакеи, одетые в синие фраки и красные жилетки. Антре Вход (франц. entree). было великолепное, с цветами, коврами и зеркалами. Секретарь небрежно сбросил на руки лакея свою шубу, провел рукой по волосам, поднял с достоинством голову...
“From the paper!” he pronounced, drawing level with two footmen who stood on the lower step of the entrance tearing the corners off tickets...
– Из редакции! – проговорил он, поравнявшись с двумя лакеями, которые стояли на нижней ступени антре и отрывали углы у билетов...
“You can’t! You can’t! Don’t let him in!” came a sharp, metallic voice from above at that moment. “Don’t let him in!”
– Нельзя! нельзя! Не пускать! – послышался в это время сверху резкий, металлический голос. – Не пускать!
Kokin looked up. There on the top step stood a stout man in a tailcoat, looking straight at him. Being certain that the sharp voice could not be meant for him, the secretary raised his foot to the step, but at that moment, to his horror, he noticed the footmen making a move to bar his way.
Кокин взглянул наверх. Там на верхней ступени стоял толстый человек во фраке и глядел прямо на него. Будучи уверен, что резкий голос не к нему относится, секретарь занес ногу на ступень, но в это время к ужасу своему заметил, что лакеи делают движение, чтобы загородить ему дорогу.
“Don’t let him in!” the fat man repeated.
– Не пускать! – повторил толстяк.
“That is... why exactly am I not to be let in?” Kokin froze. “I’m from the paper!”
– То есть... почему же меня не пускать? – обомлел Кокин. – Я из редакции!
“That’s precisely why you’re not to be let in – because you’re from the paper!” answered the fat man, bowing to some lady. “It can’t be done!”
– Потому-то и не пускать, что из редакции! – ответил толстяк, раскланиваясь с какой-то дамой. – Нельзя!
The secretary was stunned, as if struck on the head with a shaft-bow. First of all he was terribly embarrassed. Say what you like, but a thick smell of violette de parme, new gloves, and a curled head sit poorly with the humiliating role of a man who is not being let in and before whom footmen spread their arms – and in front of ladies too, in front of servants!
Секретарь ошалел, точно его оглоблей по голове съездили. Прежде всего он ужасно сконфузился. Как хотите, а густой запах виолет де парм, новые перчатки и завитая голова плохо вяжутся с унизительной ролью человека, которого не пускают и перед которым лакеи растопыривают руки, да еще при дамах, при прислуге!
Beyond shame, bewilderment, and astonishment, the secretary felt within himself an emptiness, a disillusionment, as though someone had taken scissors and cut away his dreams of the joys to come. That is how people must feel who, instead of the expected “thanks,” get a cuff on the ear.
Кроме стыда, недоумения и удивления, секретарь почувствовал в себе пустоту, разочарование, словно кто взял и отрезал в нем ножницами мечты о предстоящих радостях. Так должны чувствовать себя люди, которые вместо ожидаемой "благодарности" получают подзатыльник.
“I don’t understand... I’m from the paper!” Kokin mumbled. “Let me through!”
– Я не понимаю... я из редакции! – забормотал Кокин. – Пустите!
“Not allowed, sir!” said the footman. “Kindly step away from the staircase, sir, you’re blocking the way.”
– Не велено-с! – сказал лакей. – Отойдите-с от лестницы, вы проходить мешаете.
“Strange!” the secretary muttered, trying to smile with dignity. “Very strange... Hm.”
– Странно! – пробормотал секретарь, стараясь улыбнуться с достоинством. – Очень странно... Гм.
Past him, with cheerful laughter and a rustle of fashionable dresses, young ladies and matrons went by one after another... The door kept banging, a draft swept through the front hall, and a new party of guests kept climbing the stairs...
Мимо него с веселым смехом и шурша модными платьями одна за другой проходили барышни и дамы... То и дело хлопала дверь, пролетал по передней сквозной ветер, и на лестницу всходила новая партия гостей...
“Why on earth am I not to be let in?” the secretary wondered, still not recovered from the unexpected reprimand and hardly believing his own eyes. “That fat man said I wasn’t to be let in precisely because I’m from the paper... But why? The devil take them... God forbid an acquaintance should see me freezing here and ask what’s the matter... Shame!”
"Почему же это не велено меня пускать? – недоумевал секретарь, всё еще не придя в себя от неожиданного реприманда и даже не веря своим глазам. – Тот толстый сказал, что потому-то и не пускать, что я из редакции... Но почему же? Чёрт их подери... Не дай бог, знакомые увидят, что я здесь мерзну, спросят, в чем дело... Срам!"
Kokin made another attempt to step onto the staircase, but was turned back once more... He shrugged, blew his nose, thought a moment, and went up to the footmen again... and was turned back again. Upstairs the orchestra began to play. The secretary’s heart fluttered, his breath caught with longing to find himself in the great hall at last, to hold his head high, to play at being patient with Klavdia Vasilyevna. The music at once revived and stirred up in him the dreams with which he had entertained himself on the way to the party...
Кокин сделал еще раз попытку ступить на лестницу, но его еще раз осадили... Он пожал плечами, высморкался, подумал, опять подошел к лакеям... его опять осадили. Наверху заиграл оркестр. У секретаря затрепетало под сердцем, захватило дух от желания поскорее очутиться в большой зале, держать высоко голову, играть терпением Клавдии Васильевны. Музыка сразу воскресила и взбудоражила в нем мечты, которыми он услаждал себя, идя на вечер...
“Listen,” he called up to the fat man, who kept appearing and vanishing at the top of the stairs. “Why am I not being let in?”
– Послушайте, – крикнул он толстяку, который то появлялся наверху, то исчезал. – Отчего меня не пускают?
“What’s that? No one from the paper is to be let in!”
– Что-с? Из редакции никого не пускать!
“But... but why? At least explain it to me!”
– Но... но почему же? Вы объясните, по крайней мере!
“Mr. Bludykhin gave the order! It’s not my business, sir! I was told not to, so I don’t let anyone through!.. Let the lady pass! And you, Andrei, mind now – no one from the paper! The master’s orders!”
– Г-н Блудыхин не велел! Не мое дело-с! Мне не велено, я и не пускаю!.. Позвольте пройти даме! Ты же смотри, Андрей, из редакции никого! Не велел хозяин!
Kokin shrugged, and feeling how foolish and out of place that shrug was, stepped away from the staircase... What was he to do?
Кокин пожал плечами и, чувствуя, как глупо и некстати это пожатие, отошел от лестницы... Что делать?
Of course, the best thing Kokin could have done in this situation was to run straight back to the office and tell the editor that the fool Bludykhin had issued such-and-such an order. The editor would have been amazed, would have laughed, and said: “Well, isn’t he an idiot? Found a fine way to take revenge for our reviews! Doesn’t he understand, the ass, that when we go to his parties, it isn’t he who’s doing us the favor, but we who are doing it to him! Ah, what a fool, Lord have mercy! Well, just wait, I’ll give you a little rose in tomorrow’s issue!”
Конечно, самое лучшее, что мог сделать в данном случае Кокин, это – побежать скорее в редакцию и сообщить редактору, что дурак Блудыхин сделал такое-то распоряжение. Редактор бы удивился, засмеялся и сказал: "Ну, не идиот ли? Нашел чем мстить за рецензии! Не понимает, осел, что если мы ходим на его вечера, то этим самым не он нам делает одолжение, а мы ему! Ах, да и дурак же, господи помилуй! Ну, погоди же, поднесу я тебе в завтрашнем номере гвоздику!"
That is how the editor would have taken the news... Well, and then what? Then the secretary, like a decent man, ought to have stayed home and scorned Bludykhin. His pride and the dignity of the paper would have demanded no less. But, gentlemen, all this is well in theory; in practice, when new gloves have been bought, the barber has been paid for a curl, and up there Klavdia Vasilyevna, refreshments, and drinks are waiting, it’s not so easy at all...
Так бы отнесся к событию редактор... Ну, а дальше что? Дальше секретарь, как порядочный человек, должен был бы остаться дома и пренебречь Блудыхиным. Этого потребовали бы и его гордость и достоинство редакции. Но, господа, всё это хорошо в теории, на практике же, когда куплены новые перчатки, заплачено цирульнику за завивку, когда там наверху ждали Клавдия Васильевна, закуска и выпивка, совсем нехорошо...
“I’ve waited two months for this evening, dreamed of it, prepared for it!” Kokin thought. “A whole two months walking around town looking for a new frock coat... gave Klavdia my word, and now suddenly... No, it’s impossible! There’s some misunderstanding here... By God, a misunderstanding! No need to go to the office at all – I need only have a word with the master of ceremonies...”
"Ждал этого вечера два месяца, мечтал, готовился! – думал Кокин. – Целых два месяца ходил по городу, нового сюртука искал... дал слово Клавдии и вдруг... Нет, это невозможно! Тут недоразумение какое-нибудь... Ей-богу, недоразумение! И в редакцию незачем ходить, стоит только с распорядителем поговорить..."
“Listen!” Kokin turned to the fat man, “at least let me go upstairs... I won’t go into the hall, I’ll only have a word with the master of ceremonies or with Mr. Bludykhin!”
– Послушайте! – обратился Кокин к толстяку, – вы позвольте мне хоть наверх пойти... В залу я не войду, а поговорю только с распорядителем или с г. Блудыхиным!
“Go on then, only know that you won’t be let into the hall for anything!”
– Идите, только знайте, что в залу вас ни за что не пустят!
“My God!” Kokin thought, going up the stairs. “Those two ladies going by heard his words... Shame! Disgrace! If only I could leave, by God...”
"Боже мой! – думал Кокин, идя вверх по лестнице. – Эти две дамы, что идут, слышали его слова... Срам! Стыд! Уйти бы мне, ей-богу..."
Upstairs, near the entrance to the hall, stood a red-haired master of ceremonies with a bow on his lapel. Beside him, at a little table, sat some elegantly dressed lady selling programs.
Наверху, около входа в залу, стоял рыженький распорядитель с бантом на лацкане. Тут же за столиком сидела какая-то разодетая дама и продавала афишки.
“Tell me, please,” the secretary addressed them in a tearful voice, “why has it been ordered that no one from the paper be let in? What for?”
– Скажите, пожалуйста, – обратился к ним секретарь плачущим голосом, – отчего это распорядились не пускать, никого из редакции? За что?
“You gentlemen have only yourselves to blame!” answered the red-haired man. “You’re sent tickets of honor, you’re always seated in the first row, and you write lampoons...”
– Сами вы, господа, виноваты! – отвечал рыженький. – Вам почетные билеты посылают, вас в первый ряд всегда сажают, а вы пасквили пишете...
“Good Lord, but... Listen...”
– Господи, да ведь... Послушайте...
At that moment loud applause sounded from behind the door, and the pleasant voice of Princess Rozhkina, singing “Once more before you...” The secretary’s heart fluttered. The torments of Tantalus were beyond his strength.
В это время за дверью послышались громкие аплодисменты и симпатичный голос княжны Рожкиной, певщей "Я вновь пред тобою..." У секретаря затрепетало под сердцем. Муки Тантала были ему не по силам.
“What lampoons?” he turned to the lady. “Granted, madam, there were lampoons in the paper, but how am I to blame? The editor is to blame, the contributors are to blame, but what have I to do with it? I’m only the secretary... a kind of bookkeeper. I’m not a writer at all... By God, I’m not a writer! Listen, I even give you my word of honor that I’m not a writer!”
– Какие же пасквили? – обратился он к даме. – Положим, сударыня, в газете и были пасквили, но чем же я виноват? Виноват редактор, сотрудники, а я-то тут при чем? Я только секретарь... на манер бухгалтера. Я совсем не писатель... Ей-богу, я не писатель! Послушайте, я даже честное слово даю, что я не писатель!
“We can do nothing for you,” the lady sighed. “This is Mr. Bludykhin’s own order... However... you might buy a ticket!”
– Мы ничего не можем для вас сделать, – вздохнула дама. – Это приказание самого Блудыхина... Впрочем... вы можете купить билет!
“The devil, why didn’t that occur to me before?” Kokin thought, and at once remembered that in his pocket he had only forty kopecks, taken along in case Klavdia Vasilyevna should want to be seen home in a cab. “In that case I’ll speak with Bludykhin myself!” he said.
"Чёрт возьми, как же мне это раньше не пришло в голову?" – подумал Кокин и тотчас же вспомнил, что у него в кармане только сорок копеек, взятые им на случай, ежели Клавдия Васильевна захочет, чтоб ее провожали на извозчике. – В таком случае я поговорю с Блудыхиным! – сказал он.
“Wait for the intermission...”
– Подождите антракта...
Kokin began to wait... Behind the door applause crackled, familiar women’s voices sang, people laughed... Life was seething in there! And the poor secretary stood before the door in the pose of a repentant sinner, a la Henry at Canossa, and gazed at the door the way a horse gazes when it senses oats close by but cannot see them... He waited long for the intermission, but at last chairs began to move behind the door, there was a stir, voices; the door burst open, and the public poured into the corridor.
Кокин стал ждать... За дверью трещали аплодисменты, пели знакомые женские голоса, смеялись... Там кипела жизнь! А бедный секретарь стоял перед дверью в позе кающегося грешника, а la Генрих в Каноссе, и глядел на дверь, как лошадь, которая чует близко присутствие овса, но не видит его... Долго он ждал антракта, но наконец за дверью задвигались стулья, зашумели, заговорили; распахнулась дверь, и в коридор повалила публика.
“And happiness was so close, so possible!” the secretary thought, peering through the open door. “No, I can’t even admit the thought that I won’t be let in...”
"А ведь счастье было так близко, так возможно! – подумал секретарь, заглянув в открывшуюся дверь. – Нет, я не могу даже допустить мысли, что меня не пустят..."
Soon Bludykhin himself appeared, pink and beaming... Kokin hovered near him, long unable to bring himself to speak, and at last made up his mind...
Скоро показался сам Блудыхин, розовый, сияющий... Кокин заходил около него, долго не решался заговорить с ним и наконец решился...
“Excuse me, sir... I’ll trouble you a moment... You, Anisim Ivanych, ordered that no one from the paper be let in...”
– Виноват-с... я побеспокою вас... Вы, Анисим Иваныч, приказали никого не впускать из редакции...
“Yes, and what of it?”
– Да, так что же?
“Well, I’ve come, you see... But I don’t understand! You’ll agree yourself! How am I to blame? The editors or the contributors are to blame, don’t let them in, but I... word of honor, I’m not a writer!..”
– Я и пришел вот... Но я не понимаю! Вы согласитесь сами! Чем я виноват? Редакторы или сотрудники виноваты, их и не пускайте, но я... честное слово, не писатель!..
“Ahh... so you’re from the paper, are you?” asked Bludykhin, spreading his legs into the shape of the letter A and throwing his head back. “You’re aggrieved, of course? But listen! Let the public be my witness! Ladies and gentlemen, be my judges! Here is a correspondent aggrieved at me because, so to speak, I... er... in some manner expressed a protest... My view of the press, I hope, is well known. I am always for the press! But, gentlemen” (Bludykhin arranged his face into a pleading expression) “gentlemen, there must be limits! Abuse the actors, the play, the staging, if you like – but why write absurdities? Why? In the last issue of your paper there was a magnificent article – mag-ni-fi-cent! But describing the tableau vivant ‘Judith and Holofernes,’ in which my daughter took part, he... God knows what! The sword, he says, which Judith held in her hands, was so long that one could only cut off a head from a distance with it, or else by climbing onto the roof. What has the roof got to do with it? My daughter read it and... burst into tears! That, gentlemen, is not criticism! No, sir, that is not criticism! That is a personal attack! The man found fault with the sword simply to spite me...”
– Ааа... вы, стало быть, из редакции? - спросил Блудыхин, растопыривая ноги в виде буквы А и закидывая назад голову. – Вы, конечно, в претензии? Но послушайте! Пусть будет свидетельницей публика! Господа публика, будьте судьями! Вот господин корреспондент на меня в прретензии за то, так сказать, что я... эээ... некоторым образом выказал протест... Взгляд мой на печать, надеюсь, известен. Я всегда за печать! Но, господа... (Блудыхин состроил умоляющее лицо) господа, надо же иметь границы! Ругайте вы актеров, пьесу, обстановку, незачем писать несообразности? Зачем? В последнем номере вашей газеты была великолепная статья... ве-ли-ко-лепная! Но, описывая живую картину "Юдифь и Олоферн", в которой участвовала моя дочь, он... Бог знает что! Меч, говорит, который держала в руках Юдифь, так, говорит, длинен, что им можно зарезать только издали или же взлезши на крышу... При чем тут крыша? Моя дочь прочла и... заплакала! Это, господа, не критика! Не-ет-с, это не критика! Это личности! Придрался человек к мечу, просто чтоб насолить мне...
“I... I agree with you!” Kokin babbled, feeling hundreds of eyes upon him. “I myself am always against abuse... But, by God... well, what have I to do with it? I, word of honor, am not a writer! I’m the secretary... I’ll even tell you more, but... between us, of course... that article was written by the editor himself...” (“Why am I saying this, the swine that I am?” Kokin thought.) “But he’s a good... an honest man. If he did write something of the sort, it was unintentional... out of thoughtlessness...”
– Я... я с вами согласен! – залепетал Кокин, чувствуя на себе сотни глаз. – Я сам всегда против ругательств... Но, ей-богу... ну, при чем тут я? Я, честное слово, не писатель! Я секретарь... Я вам даже больше скажу, но... между нами, конечно... статью эту писал сам редактор... ("К чему я, скотина, это говорю?" – подумал Кокин.) Но он хороший... честный человек. Если и написал что-нибудь этакое, то нечаянно... по легкомыслию...
The secretary’s sheepish tone touched Bludykhin. The commercial councillor took Kokin by the button and set about laying out his views on the press to him all over again. In the secretary’s breast a thousand feelings stirred at once. He was flattered that so important a bird as Bludykhin was being so frank with him; he felt that he would surely be let into the hall now, that the misunderstanding was over, that he could dream again... but at the same time he felt terribly ashamed, vile, disgusting... He felt that, through his own ragged spinelessness, he had betrayed himself, the editor, The Goose Herald – betrayed them publicly, before acquaintances, like the very lowest Judas! He ought to have spat, sworn, laughed it off, but instead he had begged, humiliated himself, all but wept... Ah!
Овечий тон секретаря умилил Блудыхина. Коммерции советник взял за пуговицу Кокина и принялся снова выкладывать перед ним свой взгляд на печать. В груди секретаря закопошилась сразу тысяча чувств. Ему было лестно, что с ним откровенничает такая важная птица, как Блудыхин; он чувствовал, что его сейчас, наверное, впустят в залу, что недоразумение уже кончено, что он опять может мечтать... но в то же время ему было страшно совестно, гнусно, мерзко... Он чувствовал, что благодаря своей тряпичности предал себя, редактора, "Гусиный вестник", предал публично, при знакомых, как самый последний Иуда! Ему бы нужно было наплевать, выругаться, посмеяться, а он просил, унижался, чуть ли не плакал... Ах!
Bludykhin talked on and on. Having postured and preened to his heart’s content, he had already taken the secretary by the arm, and the secretary was already at the threshold of Eden, when a shout was heard:
Блудыхин говорил, говорил. Порисовавшись и поломавшись вдоволь, он уже взял секретаря под руку, и уже секретарь был у входа в Эдем, как послышался крик:
“Anisim Ivanych! The general has arrived!”
– Анисим Иваныч! Генерал приехал!
Bludykhin started and, abandoning Kokin, flew headlong down the stairs. The secretary stood a while, paced a little, straightened his tie. He no longer expected or wanted anything. When the second act began and he went up to the door, the master of ceremonies did not let him through.
Блудыхин встрепенулся и, оставив Кокина, опрометью полетел вниз по лестнице. Секретарь постоял немного, походил, поправил галстук. Он уж ничего не ждал, не желал. Когда началось второе действие и он подошел к двери, распорядитель не пустил его.
“Bludykhin told us nothing. It can’t be done!”
– Блудыхин нам ничего не сказал. Нельзя!
Ten minutes later the secretary was scraping his big galoshes over the frozen ground. He was walking home, but it would have been better for him to walk into an ice-hole! He felt ashamed, disgusted. He was disgusted now by his own perfume, by his new gloves, by his curled hair. He could have struck himself on the head for it!
Через десять минут секретарь скреб своими большими калошами мерзлую землю. Он шел домой, но лучше, если бы он шел в прорубь! Ему было стыдно, противно. Противны были ему и его запах духов, и новые перчатки, и завитая голова. Так бы он и ударил себя по этой голове!
Notes
Примечания