The Mysteries of One Hundred and Forty-Four Catastrophes
Тайны ста сорока четырех катастроф,
Headnote
1 The Mysteries of One Hundred and Forty-Four Catastrophes, or A Russian Rocambole appeared in 1880, among Chekhov’s very earliest publications, signed with one of the pseudonyms of the twenty-year-old medical student who would become Antosha Chekhonte. It carries its own generic joke as a subtitle: “An Immense Novel, Abridged,” “Translated from the French” – announcing itself, before a word of story begins, as a parody of the sensational serialized fiction imported from France and devoured by the Russian press of the day. The Rocambole of the title is Ponson du Terrail’s arch-adventurer, hero of an enormous and wildly popular French feuilleton cycle; Chekhov’s “Russian Rocambole” collapses its entire machinery – secret telegrams, disguised assassins, chloroformed enemies, burning theaters, trains hurled into the abyss – into a few breathless pages.
The piece works by pure accumulation and speed: melodrama’s stock devices arrive one after another with no room to breathe, each more implausible than the last, narrated by a first-person hero so pleased with his own invulnerability that catastrophe never touches him until the final line. This is the broad, fast comedy of the earliest Chekhonte sketches – timing and escalation, not psychology – written for readers who knew the imported thriller formula by heart and wanted to see it run at full speed into absurdity.
Its private joke is period-specific: nearly every name attached to the hero’s circle of friends and enemies belongs to a real person in Moscow or Petersburg journalism, theater, and public life circa 1880 – newspaper editors, theatrical impresarios, a prince who dabbled in fortune-telling, a notorious anti-Semitic pamphleteer performing conjuring tricks with bread. Reading the story as its first audience did means half-recognizing a gallery of minor celebrities dropped, without explanation, into a plot that behaves as if they belonged there. Chekhov does not pause to identify any of them, and the parody does not need the reader to; the disorienting name-dropping is itself part of the joke, mimicking the roman-à-clef gossip that fed the same feuilleton culture the story is mocking. The glossary apparatus in this edition identifies the real figures for readers who want them; the story reads perfectly well without stopping to look any of them up.
or A RUSSIAN ROCAMBOLE
или РУССКИЙ РОКАМБОЛЬ
(An Immense Novel, Abridged)
(Огромнейший роман в сжатом виде)
Chapter I
Глава I
It was midnight. Nature was in a temper, like an old maid. The moon had burrowed into black clouds and would not look at the earth. The autumn rain beat at the windows with fury... Oaks bent and pines snapped. The wind groaned like a man embittered, and tore at everything and everyone...
Была полночь. Природа капризничала, как старая дева. Месяц зарылся в черные тучи и не глядел на землю. Осенний дождь с остервенением стучал в окна... Гнулись дубы и ломались сосны. Ветер стонал, как озлобленный, и рвал всё и вся...
The telegraph wires, groaning and howling in the wind, carried from Taganrog to Skopin the following telegram: “Skopin. To the Cavalier of the Order of the Lion and the Sun, Rykov. All is lost. He has informed. I am shut up in a dungeon. There are arrests at the customs house. It is terrible! Uzemblo should not have given him that woman. Reply unpaid. M. Valyano.”
Стонущие и воющие от ветра телеграфные проволоки несли из Таганрога в Скопин следующую телеграмму: "Скопин. Кавалеру ордена Льва и Солнца Рыкову. Всё погибло. Он донес. Я заключен в темницу. В таможне аресты. Ужасно! Напрасно Узембло не уступил ему этой женщины. Ответ не уплочен. М. Вальяно".
Having read this telegram, Rykov turned pale, but after pacing a little he smiled. His face cleared. He rang the bell...
Прочитав эту телеграмму, Рыков побледнел, но пошагав немного, он улыбнулся. Лицо его прояснилось. Он позвонил...
A servant entered.
Вошел слуга.
“Has Sventitsky not yet left?” asked Rykov.
– Свентицкий еще не уехал? – спросил Рыков.
“No indeed, sir!”
– Никак нет-с!
“Send for him!”
– Позвать его!
Ten minutes later a tall, well-built man of about forty entered Rykov’s study. On his face, alongside the traces of a beauty once his own, shone courage, suffering, and an unwillingness to submit to fate. Entering the study, he bowed respectfully. Rykov handed him the telegram.
Минут через десять в кабинет Рыкова вошел высокий статный мужчина лет сорока. На его лице рядом со следами когда-то бывшей красоты светились мужество, страдания и нежелание покориться судьбе. Вошедши в кабинет, он почтительно поклонился. Рыков подал ему телеграмму.
“Well, what do you say?” he said, when the other had read it. “It seems our affairs are in a very bad way. It seems the fate of Valyano awaits me too. He may inform on me as well. What do you think?”
– Ну, что вы скажете? – сказал он, когда тот прочитал телеграмму. – По-видимому, дела наши очень плохи. По-видимому, и меня ожидает участь Вальяно. Он может донести и на меня. Как вы думаете?
“Curr-r-rses!” Sventitsky muttered through his teeth. “That man loves the woman I love. I insist on what I have always insisted: he must die!!!”
– Пррроклятие! – пробормотал сквозь зубы Свентицкий. – Этот человек любит женщину, которую я люблю. Я настаиваю на том же, на чем и настаивал: он должен умереть!!!
“Bravo! I recognize in you my brave friend! Well then, act. His money is in my bank. That gives him some reason to fear me, does it not? Ha-ha! His fortune is in my hands. Second, we can at any moment inform on his uncle Sviridov, who serves in Kiev. Threaten him with that denunciation. Sviridov has a whole featherbed under his snout. Third, we know where the money is kept that his other uncle, Melnitsky, treasurer of the Moscow Foundling Home, filched for him. That money – three hundred thousand – is kept with one of his... women. Let him understand that we know everything. Save the harsh measures for the end. Understood?”
– Браво! Узнаю в вас моего храброго друга! Итак, действуйте. Его деньги в моем банке. Это заставляет его несколько бояться меня. Не так ли? Ха-ха! Его богатство в моих руках. Во-вторых, мы во всякое время можем донести на его дядю Свиридова, служащего в Киеве. Пригрозите ему этим доносом. У Свиридова на рыльце целая пуховая перина. В-третьих, мы знаем, где хранятся те деньги, которые стащил для него его другой дядя, казначей Московского воспитательного дома, Мельницкий. Эти деньги, триста тысяч, хранятся у одной из его... женщин. Дайте ему понять, что нам всё известно. Крутые меры приберегите к концу. Поняли?
“Oh, no!” groaned the engineer. “He must die! He is unworthy of Margarita, who – alas! – loves him! Death!! Blood!!!”
– О, нет! – застонал инженер. – Он должен умереть! Недостоин он Маргариты, которая – увы! – любит его! Умереть!! Крови!!!
“Her parents are marrying her off to Uzemblo by force?”
– Родители насильно выдают ее за Узембло?
“Yes. But she will not obey her parents. Uzemblo does not frighten me.”
– Да. Но она не послушает родителей. Для меня не страшен Узембло.
“Love was the ruin of Valyano. He too sought Margarita, and perished, as you see... But on principle we must not yield to our common enemy, even if the fate of Valyano threatens us all. Well then, act... Send a telegram to Uzemblo and Kazakov. Let them be ready. Here is five hundred thousand for expenses. Fine money, monastery money. Heh-heh... Be brave and do not despair, my friend! Margarita will be yours! Where is our enemy now?”
– Вальяно погубила любовь. Он тоже домогался Маргариты и погиб, как видите... Но из принципа не нужно уступать нашему общему врагу, хотя бы всем нам грозила участь Вальяно. Итак, действуйте... Пошлите телеграмму Узембло и Казакову. Пусть будут готовы. Вот вам пятьсот тысяч на расходы. Денежки славные, монастырские. Хе-хе... Будьте храбры и не унывайте, мой друг! Маргарита будет ваша! Где теперь наш враг?
“He is traveling from Taganrog to Petersburg. Along the way he will call on her. But... we shall not permit it!”
– Он едет из Таганрога в Петербург. На пути он заедет к ней. Но... мы не допустим!
“Excellent. Adieu, my friend! Give our regards to our friends!..”
– И отлично. Адью, мой друг! Кланяйтесь нашим друзьям!..
Once Sventitsky had gone, Rykov groaned and seized himself by the hair. Tears ran down his pale face, his knees buckled...
По уходе Свентицкого Рыков застонал и схватил себя за волосы. По бледному лицу потекли слезы, подогнулись колени...
“My God!” he moaned. “Forgive me! These people are an instrument in my hands. By their crimes I shall win Margarita for myself! I love her more than life!..”
– Боже мой! – простонал он. – Прости меня! Эти люди – орудие в моих руках. Их преступлениями я добуду себе Маргариту! Я люблю ее больше жизни!..
Five minutes later Rykov’s house rang with the sobbing of its master... Six minutes later the engineer Sventitsky was rolling on an express train toward the station “Aneurysm,” where Uzemblo and his other accomplices were to await him.
Через пять минут дом Рыкова огласился рыданиями хозяина... Через шесть минут инженер Свентицкий катил на экстренном поезде к станции "Аневризма", где должны были ждать его Узембло и другие сообщники.
Chapter II
Глава II
At four o’clock that same night I, sitting in a second-class compartment, was hurtling from the station “Aneurysm” toward the station “And You Have Not Perished?!” I was coming from a rendezvous. Margarita’s assurances of love and her vows still rang in my ears... Sweet thoughts and dreams brought on a drowsiness... I began to doze, but had not managed to fall asleep... When I closed my eyes, two dark figures entered my compartment... They stood by me a moment and sat down... One beside me, the other vis-a-vis. I began to examine them. They were two men with long black beards. Both were armed from head to foot. Revolvers, knives, and jars of poison peeped from their pockets. Fine rifles rested on their backs. Axes, hung from their belts, peeped out from under the skirts of their coats. In the hands of each was a long Cossack lance. I trembled. Who were they? Examining them, I soon noticed that their beards were false, and in the nose of one of them I recognized the nose of Uzemblo.
В четыре часа той же ночи я, сидя в купе второго класса, мчался от станции "Аневризма" к станции "И вы не погибли?!". Я ехал со свидания. Уверения в любви и клятвы Маргариты звучали еще в моих ушах... Сладкие думы и мечты навеяли на меня дремоту... Я задремал, но не успел уснуть... Когда я закрыл глаза, в мое купе вошли две темные фигуры... Они постояли около меня и сели... Одна возле меня, другая vis-a-vis. Я начал разглядывать их. То были двое мужчин с длинными черными бородами. Оба были вооружены с головы до ног. Из их карманов выглядывали револьверы, ножи и банки с ядами. На спинах покоились прекрасные винтовки. Из-за фалд пальто выглядывали топоры, привешенные к поясам. В руках обоих было по длинной казацкой пике. Я задрожал. Кто они? Рассматривая их, я скоро заметил, что бороды их фальшивы, и в носе одного из них узнал нос Узембло.
“Aaah... You have come to kill me?” I thought. “Just you wait!”
"Аааа... Вы убить меня пришли? – подумал я. – Постой же!".
“While we’re at it,” Uzemblo muttered into the other’s ear, “let’s corrupt his morals...”
– Пока суть да дело, – пробормотал Узембло другому на ухо, – давайте развратим его нравы...
And handing me an issue of The Citizen, with an issue of The Jester tucked inside it, Uzemblo growled:
И подав мне номер "Гражданина", заложенный в номер "Шута", Узембло проворчал:
“Care for a look? There are some charming little pieces here!! Do read!”
– Не желаете ли? Прелестные есть штучки!! Почитайте-ка!
The compartment was not especially bright, but I managed to sample the wares on offer. My morals were not corrupted by the reading, and afterward I felt nothing from it but heartburn.
В купе было не особенно светло, но я сумел вкусить предложенные продукты. Нравов себе я не развратил чтением и после него ничего не почувствовал, кроме изжоги.
“Charming journals!” I said. “I love the press! Terrible! And one cannot help but love it... How it lashes! But, devil take it, this reeks terribly of my perfume!.. I stopped in at Brocard’s not long ago, asked him for some good scent, and God knows what he gave me... Have a whiff – what filth!”
– Прелестные журналы! – сказал я. – Люблю прессу! Ужасно! И нельзя не любить... Карает! Однако, чёрт возьми, ужасно разит моими духами!.. Зашёл я недавно к Брокару, спрашиваю у него хороших духов, и он чёрт знает чего мне дал... Понюхайте-ка – какая гадость!
And I held a flask up to the noses of Uzemblo and his companion, in whom I soon recognized Sventitsky. Both sniffed. The flask held chloroform. My enemies grew drowsy. I gave them another whiff, and they both fell into a deep sleep. Soon we arrived at a station. At the station stood an oncoming train, bound for “Aneurysm.” I gathered my enemies in my arms and carried them, asleep, into one of the cars of the oncoming train... A cruel jest! Uzemblo and Sventitsky rode back the way they had come. By morning I was already in Petersburg. Strolling along the Nevsky with my friend Nemirovich-Danchenko, I ran into a retired guards lieutenant, miller/">Miller, and the engineer Kazakov. Catching sight of me, Kazakov burst into a laugh of joy: forewarned by Sventitsky, he had been roaming the Nevsky in search of my ruin. He had found me, and rubbed his hands. Miller, walking arm in arm with him, rejoiced too at the sight of me. I am bound to him by the closest ties of friendship. Ten times I have saved his life, and he was devoted to me with his whole soul.
И я поднес к носу Узембло и его спутника, в котором я скоро узнал Свентицкого, флакон. Оба понюхали. Во флаконе был хлороформ. Мои враги задремали. Я дал им еще раз понюхать, и они оба крепко уснули. Скоро мы прибыли на станцию. На станции стоял встречный поезд, шедший к "Аневризме". Я взял в охапку моих врагов и снес их, уснувших, в один из вагонов встречного поезда... Злая насмешка! Узембло и Свентицкий уехали обратно. Утром я уже был в Петербурге. Гуляя по Невскому со своим другом Немировичем-Данченко, я встретился с отставным гвардии поручиком Миллером и инженером Казаковым. Увидев меня, Казаков захохотал от радости: уведомленный Свентицким, он шлялся по Невскому и искал погубить меня. Он нашел меня и потирал руки. Шедший с ним под руку Миллер тоже обрадовался, увидев меня. Я связан с ним теснейшими узами дружбы. Десять раз я спасал ему жизнь, и он был предан мне всей душой.
“Come to me this evening, I beg you,” Kazakov invited me.
– Вечером прошу ко мне, – пригласил меня Казаков.
“This evening I shall be at the Arcadia...”
– Вечером я в "Аркадии"...
“Hm... Well, and if for some reason you are not at the Arcadia this evening, do you promise to come to me?”
– Гм... Ну, а если вы по какому-либо случаю не будете сегодня в "Аркадии", то обещаете быть у меня?
“I promise.”
– Обещаю.
Joy lit up in Kazakov’s eyes. He took a quick leave of us. Twenty minutes later the Arcadia was ablaze, set on fire by Kazakov. This villain wanted so passionately for me to be at his house that evening that he did not stop short of a crime! Passing the burning Arcadia, I pulled Rodon from the flames, who repaid me with friendship for the saving of his life.
В глазах Казакова засветилась радость. Он быстро простился с нами. Через двадцать минут горела "Аркадия", подожженная Казаковым. Этому злодею страстно хотелось, чтобы я был вечером у него, и он не остановился перед преступлением! Проходя мимо горевшей "Аркадии", я вытащил из пламени Родона, который за спасение жизни заплатил мне дружбой.
“Beware of Kazakov!” Nemirovich-Danchenko whispered to me. “He is plotting something wicked. If you do not believe me as a friend, believe me as a profound psychologist and physiognomist... But let us speak more softly... Batalin is eavesdropping on us.”
– Берегитесь Казакова! – шепнул мне Немирович-Данченко. – Он замышляет что-то недоброе. Если не верите мне как другу, то поверьте как глубокому психологу я физиономисту... Однако будем говорить тише... Нас подслушивает Баталин.
I looked around... Behind us walked Batalin, piercing us through with his gaze.
Я оглянулся... Сзади нас шел Баталин и пронизывал нас насквозь своими взглядами.
“A terrible foreboding weighs on me!” Miller whispered.
– Меня гнетет страшное предчувствие! – прошептал Миллер.
I believed my friends and did not go to Kazakov’s that evening. That evening I visited, in his cell, my friend and drinking companion, the editor Fyodorov. I found him at prayer... This man was bearing punishment for crimes not his own! We embraced. From him I went with Miller to Prince Meshchersky. The venerable prince, for a quite moderate fee, tells fortunes excellently by cards and by coffee grounds. We found him composing trifles for his Dobryak. Taking up the cards, he foretold us victory. Kazakov, meanwhile, while we told our fortunes, was thrashing on his bed and howling:
Я поверил моим друзьям и вечером не пошел к Казакову. Вечером я посетил в темнице моего друга и собутыльника, редактора Федорова. Я застал его молящимся... Этот человек нес кару за чужие преступления! Мы обнялись. От него я отправился с Миллером к князю Мещерскому. Почтенный князь за весьма умеренную плату отлично гадает на картах и кофейной гуще. Застали мы его за составлением мелочей для своего "Добряка". Взяв в руки карты, он предсказал нам победу. Казаков же в то время, когда мы гадали, метался у себя на кровати и голосил:
“Just you wait, Miller! I’ll show you! It was you who talked my victim out of coming to me! The money I paid for prussic acid, wasted!”
– Ну, постой же, Миллер! Я покажу тебе! Это ты подговорил мою жертву не приходить ко мне! Пропали деньги, которые заплатил я за синильную кислоту!
Chapter III
Глава III
“Moscow, Strastnoy Boulevard. To His Semi-Honor, retired ensign-cadet Eugène Lvov-Kochetov. Make haste to attend the council. He is safe and sound. We await you. Continue dipping your pen in reason. Your style is delightful. Your grateful Sventitsky \& Co.”
"Москва, Страстной бульвар. Его полублагородию отставному портупей-юнкеру Эженю Львову-Кочетову. Поспешите прибыть на совещание. Он цел и невредим. Ждем. Продолжайте макать в разум. Ваш слог прелестен. Благодарный Свентицкий и Ко".
Kochetov, having read this telegram, boarded a train and rolled off toward “Aneurysm.” He traveled first class (the ticket was free) and was steeped in dreams. He too loved Margarita... That love was his ruin. Once he had been on familiar terms with Rochefort and Arabi Pasha; now, thanks to that love, he stood in the ranks of my enemies... Oh, women, women!
Кочетов, прочтя эту телеграмму, сел на поезд и покатил к "Аневризме". Ехал он в первом классе (билет был даровой) и утопал в мечтах. Он тоже любил Маргариту... Эта любовь погубила его. Прежде он был на "ты" с Рошфором и Араби-пашой, теперь же... благодаря этой любви, стоит в рядах моих врагов... О женщины, женщины!
At the station “Aneurysm” a ball was under way. This ball was given by the stationmaster, the father of my Margarita, for a chosen circle of friends. The station, the signal boxes, the semaphore disks, and the garden surrounding the station were illuminated. Music thundered in the rooms. She, my Margarita, beautiful, marvelous, wondrous, most lovely, as a thousand Spanish women, was the queen of that ball. That evening she lit up the whole universe with her beauty and the diamonds that covered, all over, her supple and pliant body... I stood in a corner and devoured her with my eyes. Near me stood my future father-in-law-to-be, N. P. Lanin, and the editor of The Russian Gazette, Sobolevsky, whom I had it in mind to invite as best man.
На станции "Аневризма" был бал. Этот бал давался начальником станции, отцом моей Маргариты, для избранных друзей. Станция, будки, диски и сад, окружающий станцию, были иллюминованы. В комнатах гремела музыка. Она, моя Маргарита, прекрасная, чудная, дивная, прелестнейшая, как тысяча испанок, была царицей этого бала. Она освещала в тот вечер всю вселенную своей красотой и бриллиантами, которые всплошную покрывали ее упруго-гибкое тело... Я стоял в углу и пожирал ее глазами. Около меня стояли мой будущий посажёный отец Н. П. Ланин и редактор "Русских ведомостей" Соболевский, которого я имел в виду пригласить в шафера.
“Things are good for you, by God!” I said to Lanin. “Your own newspaper, your own champagne... Want to read – read all day if you like, want to drink – drink your fill... It’s good!”
– Хорошо вам, ей-богу! – говорил я Ланину. – Газета своя, шампанское свое... Хочешь читать – читай хоть целый день, хочешь пить – пей сколько влезет... Хорошо!
“Mm-yes...” said Lanin, smiling with self-satisfaction and admiring my Margarita.
– Мм-да... – говорил Ланин, самодовольно улыбаясь и любуясь моей Маргаритой.
Ahead of us Lentovsky was tugging Rodon by the sleeve and saying to him:
Впереди нас Лентовский дергал за рукав Родона и говорил ему:
“Let’s go! You must play! It’s a disgrace!”
– Едемте! Вам нужно играть! Ведь это свинство!
“I cannot go,” said Rodon, sighing. “I cannot abandon my friend, who saved my life!”
– Не могу я ехать, – говорил Родон, вздыхая. – Я не могу оставить моего друга, который спас мне жизнь!
In another corner Uzemblo – a youth with a Spanish face and terribly black, thick eyebrows – Sventitsky, and Kazakov were whispering together. They devoured her with their eyes and took counsel. In a third corner sat Evgeny Lvov and, gazing at my face, composed in his mind a leading article. Deputies from Valyano and from Rykov stood by him, whispering something in his ear.
В другом углу Узембло, юноша с испанским лицом, с ужасно черными, густыми бровями, Свентицкий и Казаков шептались. Они пожирали ее глазами и держали совет. В третьем углу сидел Евгений Львов и, глядя на мое лицо, составлял в уме своем передовую статью. Депутаты от Вальяно и Рыкова стояли около него и шептали ему что-то на ухо.
In the middle of the hall stood Lyutostansky, performing tricks for us: he made little Jew-boys out of bread and sausage and swallowed them. Miller walked with her. At midnight Miller came up to me and said that she wished to speak with me. I took her by the arm, and we went into the garden. My enemies rushed after us, but my friends were not asleep. Miller, Lanin, and Sobolevsky stood at the doors and did not let my enemies into the garden. They braced their shoulders against the door, and no force could have moved them from the spot.
Посреди залы стоял Лютостанский и показывал нам фокусы: он делал из хлеба и колбасы маленьких еврейчиков и глотал их. С ней ходил Миллер. В полночь Миллер подошел ко мне и сказал, что она хочет говорить со мной. Я взял ее под руку, и мы пошли в сад. Мои враги бросились за нами, но друзья мои не дремали. Миллер, Ланин и Соболевский стали у дверей и не пустили моих врагов в сад. Они уперлись в дверь плечами, и никакая сила не была в состоянии сдвинуть их с места.
“Take one half-step, and you are dead men!” Rodon shouted at my enemies.
– Сделайте вы полшага, и вы погибли! – крикнул Родон моим врагам.
Uzemblo ground his teeth. Kazakov swore to kill his friend Miller.
Узембло заскрежетал зубами. Казаков поклялся убить своего друга Миллера.
In the garden it was quiet... A nightingale sang. Somewhere far off a brook murmured. In the arbor Nemirovich-Danchenko sharpened a dagger against his enemies and mine. Along the paths, like a shadow, Batalin skulked and eavesdropped. I took her by the waist...
В саду было тихо... Пел соловей. Где-то вдали журчал ручей. В беседке Немирович-Данченко точил кинжал на врагов своих и моих. По аллеям, как тень, слонялся Баталин и подслушивал. Я взял ее за талию...
“Uzemblo wants to kill you,” she moaned. “Run! All the wines and refreshments are poisoned... Rykov has sent them a million... Valyano has been let out of prison and is coming here... Oh, horror! We are lost!”
– Тебя Узембло хочет убить, – простонала она. – Беги! Все вина и закуски отравлены... Рыков прислал им миллион... Вальяно выпущен из тюрьмы и едет сюда... О, ужас! Мы погибли!
I wrapped myself in my cloak, kissed her, and fled.
Я закутался в плащ, поцеловал ее и бежал.
Three days later I was riding to my uncle Sviridov’s – to tell him that my enemies were informing on him.
Через три дня я ехал к дяде Свиридову – сказать ему, что на него доносят мои враги.
It was night. Our train hurtled toward Kursk. I sat in the compartment and gazed into the dark window.
Была ночь. Наш поезд мчался к Курску. Я сидел в купе и глядел в темное окно.
The raindrops and the wind made music on my window. I gazed into the window and thought of her... Sweet dreams of happiness filled my soul. Oh, I was happy! I was loved, and I was victorious!
Дождевые капли и ветер производили на моем окне музыку. Я глядел в окно и думал о ней... Сладкие мечты о счастье наполняли мою душу. О, я был счастлив! Я был любим, и я был победителем!
But my enemies were not asleep. Near the station “Chern” they dragged a pipe out from the embankment. Rain and marsh had washed out the embankment, and my train flew into the abyss... So my enemies avenged themselves on me for having been happy!
Но враги мои не дремали. Близ станции "Чернь" они вытащили из насыпи трубу. Дождь и болото размыли насыпь, и мой поезд полетел в бездну... Так мстили мне мои враги за то, что я был счастлив!