At the Marshal's Widow's
У предводительши
Headnote
"At the Marshal’s Widow’s" dates from 1884, the year Chekhov qualified as a physician and, not coincidentally, the year his comic sketches begin to carry more structure than his earliest calendar-items and mock notices. This is a set-piece: the annual memorial service the widowed Lyubov Petrovna holds for her late husband, the district marshal of nobility, who drank and gambled himself into an early grave – and the temperance she has since imposed on her household in his memory.
The joke is architectural rather than verbal. Chekhov builds the piece in two movements: first the solemn ritual (the panikhida, the incense, the choir tuning itself to melancholy) rendered with real observational precision, then its total collapse the moment the guests reach the table and discover there is no vodka. The comedy is in the guests’ unanimous, wordless conspiracy to evade the widow’s vow – forgotten handkerchiefs in fur coats, forgotten cigar cases in sleighs, sudden urgent business in the stable – each excuse a thin cover for a trip to a hidden bottle. Chekhov never states the conspiracy; he only tracks the empty bottles Mikeshka smuggles out and lets the reader do the arithmetic.
The final movement – Lyubov Petrovna’s letter to her Petersburg friend, reporting the same afternoon as a triumph of sentiment and sobriety, complete with a guest who "fell into hysterics" and another carried out unconscious – is the real punchline: her account and the reader’s are the same events, witnessed by someone constitutionally unable to see what happened in front of her. It is an early instance of the double perspective (the told version against the shown version) that becomes one of Chekhov’s most durable devices. The names – Zavzyatov, Marfutkin, Dvornyagin – carry the broad comic transparency typical of the Antosha Chekhonte years; the technique underneath them is already reaching past that period.
On the first of February every year, on the feast of the holy martyr Tryphon, at
Первого февраля каждого года, в день св. мученика Трифона, в
имении вдовы бывшего уездного предводителя Трифона Львовича Завзятова бывает
an extraordinary bustle. On this day the marshal’s widow, Lyubov Petrovna, holds a
необычайное движение. В этот день вдова предводителя Любовь Петровна служит по
memorial service for the departed name-day man, and after the memorial service – a thanksgiving
усопшем имениннике панихиду, а после панихиды – благодарственное господу богу
prayer service to the Lord God. The whole district gathers for the memorial service. Here you would see the present
молебствие. На панихиду съезжается весь уезд. Тут вы увидите теперешнего
the district doctor Dvornyagin, smelling of iodoform, all the landowners, great and
земского врача Дворнягина, пахнущего иодоформом, всех помещиков, больших и
small, and so forth. In all, about fifty people gather.
малых, и проч. Всего набирается человек около пятидесяти.
At exactly noon the guests, their faces drawn long, make their way from
Ровно в 12 часов дня гости, вытянув физиономии, пробираются из
all the rooms into the hall. There are carpets on the floor, and the steps are soundless, but the solemnity of the occasion
всех комнат в залу. На полу ковры, и шаги бесшумны, но торжественность случая
makes them instinctively rise on tiptoe and balance with their arms as they walk.
заставляет инстинктивно подниматься на цыпочки и балансировать при ходьбе
In the hall everything is already ready. Father Evmeny, a little old man, in a tall
руками. В зале уже все готово. Отец Евмений, маленький старичок, в высокой
faded kamilavka, is putting on black vestments. deacon-konkordiev/">The deacon Konkordiev, red as a crayfish and
полинявшей камилавке, надевает черные ризы. Диакон Конкордиев, красный как рак и
already vested, is noiselessly leafing through the service book and tucking slips of paper into it.
уже облаченный, бесшумно перелистывает требник и закладывает в него бумажки. У
At the door leading to the front hall, sexton/">the sexton Luka, his cheeks puffed wide and his eyes bulging,
двери, ведущей в переднюю, дьячок Лука, надув широко щеки и выпучив глаза,
is fanning the censer. The hall is gradually filling with bluish, transparent smoke and
раздувает кадило. Зала постепенно наполняется синеватым, прозрачным дымком и
the smell of incense. The village schoolteacher Gelikonsky, a young man, in a new
запахом ладана. Народный учитель Геликонский, молодой человек, в новом
baggy frock coat and with large pimples on his frightened face, is carrying on a
мешковатом сюртуке и с большими угрями на испуганном лице, разносит на
nickel-silver tray the wax candles. The hostess Lyubov Petrovna stands in front, near
мельхиоровом подносе восковые свечи. Хозяйка Любовь Петровна стоит впереди около
the table with the kutya, and holds a handkerchief to her face in advance. All around is silence, occasionally
столика с кутьей и заранее прикладывает к лицу платок. Кругом тишина, изредка
broken by sighs. Every face is strained, solemn...
прерываемая вздохами. Лица у всех натянутые, торжественные...
The memorial service begins. Blue smoke streams from the censer and plays in
Панихида начинается. Из кадила струится синий дымок и играет в
a slanting ray of sunlight; the lit candles crackle faintly. The singing, harsh and
косом солнечном луче, зажженные свечи слабо потрескивают. Пение, сначала резкое
deafening at first, soon, as the choir gradually adjusts to the acoustics
и оглушительное, вскоре, когда певчие мало-помалу приспособляются к акустическим
of the rooms, grows quiet and harmonious... The melodies are all mournful, sorrowful...
условиям комнат, делается тихим, стройным... Мотивы все печальные, заунывные...
The guests gradually fall into a melancholy mood and grow thoughtful. Thoughts creep into their heads
Гости мало-помалу настраиваются на меланхолический лад и задумываются. В головы
of the brevity of human life, of the vanity, the futility of worldly things...
их лезут мысли о краткости жизни человеческой, о бренности, суете мирской...
They recall the late Zavzyatov, stout, ruddy-cheeked, who would drain a whole bottle
Припоминается покойный Завзятов, плотный, краснощекий, выпивавший залпом бутылку
of champagne at a gulp and smash mirrors with his forehead. And when they sing "With the Saints Give Rest" and
шампанского и разбивавший лбом зеркала. А когда поют "Со святыми упокой" и
the hostess’s sobs can be heard, the guests begin to shift dolefully from foot to
слышатся всхлипыванья хозяйки, гости начинают тоскливо переминаться с ноги на
foot. The more sensitive among them feel a tickling in the throat and around the eyes.
ногу. У более чувствительных начинает почесываться в горле и около век.
Marfutkin, the chairman of the district council, wishing to smother the unpleasant feeling,
Председатель земской управы Марфуткин, желая заглушить неприятное чувство,
leans toward the police captain’s ear and whispers:
нагибается к уху исправника и шепчет:
– Вчера я был у Ивана Федорыча... С Петром Петровичем
we took a grand slam with no trumps... I swear to God... Olga Andreyevna got so
большой шлем на без козырях взяли... Ей-богу... Ольга Андреевна до того
worked up that her false tooth fell right out of her mouth."
взбеленилась, что у нее изо рта искусственный зуб выпал.
But now they are singing "Eternal Memory." Gelikonsky respectfully gathers up
Но вот поется "Вечная память". Геликонский почтительно отбирает
the candles, and the memorial service ends. There follows a minute of bustle, a change of vestments, and
свечи, и панихида кончается. За сим следуют минутная суматоха, перемена риз и
the prayer service. After the prayer service, while Father Evmeny is disrobing, the guests rub their hands and
молебен. После молебна, пока отец Евмений разоблачается, гости потирают руки и
cough, and the hostess speaks of the kindness of the late Tryphon Lvovich.
кашляют, а хозяйка рассказывает о доброте покойного Трифона Львовича.
"Please, gentlemen, do have a bite to eat!" she finishes her
– Прошу, господа, закусить! – оканчивает она свой
account, sighing.
рассказ, вздыхая.
The guests, trying not to jostle one another or tread on each other’s feet,
Гости, стараясь не толкаться и не наступать друг другу на ноги,
hurry into the dining room... Breakfast awaits them there. This breakfast is so lavish that
спешат в столовую... Тут ожидает их завтрак. Этот завтрак до того роскошен, что
the deacon Konkordiev, every year, at the sight of it, considers it his duty
дьякон Конкордиев ежегодно, при взгляде на него, считает своею обязанностью
to spread his hands, shake his head in astonishment, and say:
развести руками, покачать в изумлении головой и сказать:
"Supernatural! This, Father Evmeny, resembles not so much
– Сверхъестественно! Это, отец Евмений, не столько похоже
the food of men as sacrifices offered to the gods."
на пищу человеков, сколько на жертвы, приносимые богам.
The breakfast is, indeed, extraordinary. On the table is everything that
Завтрак, действительно, необыкновенен. На столе есть все, что
flora and fauna alone can furnish; the only truly supernatural thing about it, perhaps, is this:
только могут дать флора и фауна, сверхъестественного же в нем разве только одно:
on the table there is everything except... spirits. Lyubov Petrovna made a vow not
на столе есть все, кроме... спиртных напитков. Любовь Петровна дала обет не
to keep cards or spirits in the house – the two things that ruined her husband. And on
держать в доме карт и спиртных напитков – двух вещей, погубивших ее мужа. И на
the table stand only bottles of vinegar and oil, as though in mockery and punishment
столе стоят только бутылки с уксусом и маслом, словно на смех и в наказание
for those breakfasting, who consist almost entirely of desperate drunkards and topers.
завтракающим, всплошную состоящим из отчаянных пропойц и выпивох.
"Eat up, gentlemen!" the marshal’s widow invites them.
– Кушайте, господа! – приглашает предводительша.
"Only, forgive me, I have no vodka... I don’t keep it..."
– Только, извините, водки у меня нет... Не держу...
The guests approach the table and irresolutely set about the pie.
Гости приближаются к столу и нерешительно приступают к пирогу.
But the eating does not go well. In the poking of forks, the cutting, the chewing, there is a certain listlessness,
Но еда не клеится. В тыканье вилками, в резанье, в жевании видна какая-то лень,
apathy... Evidently something is lacking.
апатия... Видимо, чего-то не хватает.
"I feel as though I’ve lost something..." whispers one
– Чувствую, словно потерял что-то... – шепчет один
justice of the peace to another. "I had the same feeling when my wife ran off
мировой другому. – Такое же чувство было у меня, когда жена с инженером
with the engineer... I can’t eat!"
бежала... Не могу есть!
Marfutkin, before he begins to eat, rummages in his pockets for a long time,
Марфуткин, прежде чем начать есть, долго роется в карманах и
searching for his handkerchief.
ищет носовой платок.
"Why, the handkerchief is in my fur coat! And here I am looking for it," he recalls
– Да ведь платок в шубе! А я-то ищу, – вспоминает он
in a booming voice, and goes off to the front hall, where the fur coats are hung.
громогласно и идет в переднюю, где повешены шубы.
From the front hall he returns with oily little eyes and at once
Из передней возвращается он с маслеными глазками и тотчас же
falls upon the pie with appetite.
аппетитно набрасывается на пирог.
"What, isn’t it foul, gulping it all down dry?" he whispers to
– Что, небось противно всухомятку трескать? – шепчет он
Father Evmeny. "Go on, Father, to the front hall, there’s a bottle in my fur coat...
отцу Евмению. – Ступай, батя, в переднюю, там у меня в шубе бутылка есть...
Only mind, be careful, don’t let the bottle clink!"
Только смотри, поосторожней, бутылкой не звякни!
Father Evmeny recalls that he needs to give Luka some order, and
Отец Евмений вспоминает, что ему нужно приказать что-то Луке, и
scurries off to the front hall.
семенит в переднюю.
"Father! A word... in confidence!" Dvornyagin catches up with
– Батюшка! два слова... по секрету! – догоняет его
him.
Дворнягин.
"And what a fur coat I bought myself, gentlemen, quite by chance!"
– А какую я себе шубу купил, господа, по случаю! –
boasts Khrumov. "It’s worth a thousand, and I paid... you won’t believe it... two hundred and fifty!
хвастает Хрумов. – Стоит тысячу, а я дал... вы не поверите... двести пятьдесят!
Only that!"
Только!
At any other time the guests would have met this news
Во всякое другое время гости встретили бы это известие
with indifference, but now they express astonishment and disbelief. In the end everyone
равнодушно, но теперь они выражают удивление и не верят. В конце концов все
troops off to the front hall to look at the fur coat, and they look at it until the doctor’s
валят толпой в переднюю глядеть на шубу, и глядят до тех пор, пока докторский
boy Mikeshka slips out five empty bottles from the front hall on the sly... When
Микешка не выносит тайком из передней пять пустых бутылок... Когда подают
the poached sturgeon is served, Marfutkin remembers that he left his cigar case in the sleigh, and
разварного осетра, Марфуткин вспоминает, что он забыл свой портсигар в санях, и
goes out to the stable. So as not to be bored going alone, he takes the deacon along with him,
идет в конюшню. Чтобы одному не скучно было идти, он берет с собою диакона,
who, as it happens, needs to have a look at the horse...
которому кстати же нужно поглядеть на лошадь...
That evening Lyubov Petrovna sits in her study and
Вечером того же дня Любовь Петровна сидит у себя в кабинете и
writes a letter to an old Petersburg friend:
пишет старинной петербургской подруге письмо:
"Today, following the custom of past years," she writes among other things,
"Сегодня, по примеру прошлых лет, – пишет она между прочим, –
"I had a memorial service for the deceased. All my neighbors were at the service. Coarse folk,
у меня была панихида по покойном. Были на панихиде все мои соседи. Народ грубый,
simple, but what hearts! I treated them splendidly, but, of course, as in
простой, но какие сердца! Угостила я их на славу, но, конечно, как и в те годы,
those years, not a drop of strong drink. Ever since he died of excess, I made myself a
горячих напитков – ни капли. С тех пор, как он умер от излишества, я дала себе
vow to establish sobriety in our district and thereby atone for his sins.
клятву водворить в нашем уезде трезвость и этим самым искупить его грехи.
I began the sermon of sobriety with my own household. Father Evmeny is delighted with my
Проповедь трезвости я начала со своего дома. Отец Евмений в восторге от моей
undertaking and helps me with word and deed. Ah, ma ch\`ere, my dear
задачи и помогает мне словом и делом. Ах, ma chere, моя дорогая
(French) if only you knew how my bears love me! The chairman of the district council
(франц.) если б ты знала, как любят меня мои медведи! Председатель земской
Marfutkin, after breakfast, fell upon my hand, held it long to his lips,
управы Марфуткин после завтрака припал к моей руке, долго держал ее у своих губ
and, shaking his head comically, burst into tears: such feeling, but no words! Father Evmeny,
и, смешно замотав головой, заплакал: много чувства, но нет слов! Отец Евмений,
that dear old fellow, sat down beside me and, gazing at me tearfully, murmured something
этот чудный старикашечка, подсел ко мне и, слезливо глядя на меня, лепетал долго
for a long time, like a child. I did not understand his words, but I know how to understand sincere feeling.
что-то, как дитя. Я не поняла его слов, но понять искреннее чувство я умею.
The police captain, that handsome man I wrote to you about, went down on his knees before me,
Исправник, тот красивый мужчина, о котором я тебе писала, стал передо мной на
wished to recite verses of his own composition (he is a poet among us), but... he had not
колени, хотел прочесть стихи своего сочинения (он у нас поэт), но... не хватило
the strength... he swayed and fell... The giant went into hysterics... You can imagine
сил... покачнулся и упал... С великаном сделалась истерика... Можешь представить
my delight! Not without its unpleasantness, however. Poor
мой восторг! Не обошлось, впрочем, и без неприятностей. Бедный председатель
Alalykin, the chairman of the justices’ congress, a stout and apoplectic man, felt
мирового съезда Алалыкин, человек полный и апоплексический, почувствовал себя
unwell and lay two hours on the sofa unconscious. We had to
дурно и пролежал на диване в бессознательном состоянии два часа. Пришлось
revive him with water... Thank goodness for Dr. Dvornyagin: he brought a bottle of cognac
отливать его водой... Спасибо доктору Дворнягину: принес из своей аптеки бутылку
from his own supplies and wetted his temples with it, whereupon he soon came to and was carried away..."
коньяку и помочил ему виски, отчего тот скоро пришел в себя и был увезен..."
Notes
Примечания