Stories · 1892

The Teacher of Literature

Учитель словесности

Headnote

1 "Учитель словесности" ("The Teacher of Literature," sometimes rendered "The Teacher of Russian Literature" or "A Literature Teacher") is unusual among Chekhov’s stories in having been written and published in two installments five years apart, later joined into the single story printed here. Part I – then titled "Обыватели" ("The Philistines" or "Petty Bourgeois"), with a dedication to Chekhov’s physician friend N. N. Obolonsky – appeared in Novoye Vremya (New Time), no. 4940, on 28 November 1889, and ends where this text’s internal division "I" does, at: Nikitin’s successful courtship and proposal to Manyusya Shelestova, closing on his happy dream of the story’s opening image. Part II, under the title "Учитель словесности," followed in Русские ведомости (Russian Gazette), no. 188, on 10 July 1894 – picking up, as this text’s "II" does at, with Nikitin’s wedding, and following the marriage through its first year to the diary entry that closes the story. Chekhov combined the two, dropping the dedication and the original Part I title, for the 1894 collection Повести и рассказы (Stories and Tales); the "I"/"II" division still visible in the text is a direct trace of that five-year compositional gap, not a later editorial convenience.

2 Part I is a comedy of provincial courtship: Sergei Vasilyich Nikitin, a young gymnasium teacher of literature painfully conscious of looking younger than his years, falls for Manyusya (Masha) Shelestova, the horse-loving youngest daughter of a retired official, amid evening rides, tea-table arguments led by her sharp-tongued elder sister Varya, parlor games, and his own agonized rehearsals of a proposal he keeps failing to make. It ends, after he finally speaks to her and then to her father, on a note of unclouded happiness. Part II follows the marriage itself, opening on a splendid wedding: Nikitin’s diary entries recording a contentment he insists, at length and to himself, that he has rationally earned and therefore rightfully possesses; the sudden death, from erysipelas, of his dull, kindly colleague and housemate Ippolit Ippolitych, whose deathbed delirium repeats only the same inert facts ("The Volga flows into the Caspian Sea... Horses eat oats and hay...") he recited in life, an early warning the story does not let Nikitin quite register; and then the slow erosion of Nikitin’s peace of mind through a winter of card games, jars of sour cream, growling lapdogs, and a household saturated in the smell of the animals that came with his wife’s dowry. A late-night quarrel with Manya over her sister Varya’s jilting by an officer suitor tips something in him, and the story’s second half turns from comedy to a quiet study of disillusionment: Nikitin comes to suspect that his easy happiness, because it cost him nothing, has left him a fraud in his own profession, and the story ends on his diary’s final, despairing outburst against the "poshlost’" – the smug, comfortable banality – of the domestic life he spent Part I so ardently pursuing. This turn from a happy courtship plot to the disclosure of its own emptiness is one of Chekhov’s most direct treatments of poshlost’, the recurring target of his social criticism elsewhere in the corpus (compare, e.g., "Ionych,The Duel").

3 Dating note: the corpus’s metadata for this file (source filename, works.yaml date field) places the whole story in 1892, evidently as a convenience of the source volume it was drawn from (the 1892–1894 collected-stories grouping). The standard Chekhov bibliography, however, dates the two halves separately and specifically, five years apart – Part I to November 1889, Part II to July 1894, as given above – with the combined text only reaching its final form in the 1894 Повести и рассказы collection. This is flagged here rather than silently corrected, per corpus policy of not hand-editing dating metadata outside works.yaml itself.

4 Corrected to "Count Nulin" throughout during integration. The story’s key untranslatable term, "пошлость" (poshlost’), is glossed at its climactic final occurrence in the glossary sidecar rather than translated by any single English word; "vulgarity" is used in running text. The recurring literary-argument exchange between Nikitin and Varya names Pushkin, Saltykov-Shchedrin, Dostoevsky, and Lermontov and quotes no verse verbatim in the Russian source (Nikitin merely "recited several passages" from Eugene Onegin and Boris Godunov), so none is supplied in translation either.

Show the original alongside the translation Mark as read

There came the clatter of horses’ hooves on the plank floor; they led out of the stable first the black Count Nulin, then the white Giant, then his sister Mayka. All of them were excellent, costly horses. Old Shelestov saddled the Giant and said, turning to his daughter Masha:

Послышался стук лошадиных копыт о бревенчатый пол; вывели из конюшни сначала вороного Графа Нулина, потом белого Великана, потом сестру его Майку. Всё это были превосходные и дорогие лошади. Старик Шелестов оседлал Великана и сказал, обращаясь к своей дочери Маше:

"Well, Marie Godefroy, up you get. Hup!"

– Ну, Мария Годфруа, иди садись. Опля!

Masha Shelestova was the youngest in the family; she was already eighteen, but the family had not yet grown out of the habit of thinking of her as little, and so everyone called her Manya and Manyusya; and after a circus had visited the town, which she attended assiduously, everyone had taken to calling her Marie Godefroy.

Маша Шелестова была самой младшей в семье; ей было уже 18 лет, но в семье еще не отвыкли считать ее маленькой и потому все звали ее Маней и Манюсей; а после того, как в городе побывал цирк, который она усердно посещала, ее все стали звать Марией Годфруа.

"Hup!" she cried, mounting the Giant.

– Опля! – крикнула она, садясь на Великана.

Her sister Varya mounted Mayka, Nikitin mounted Count Nulin, the officers mounted their own horses, and the long, handsome cavalcade, dappled with white officers’ tunics and black riding habits, moved out of the yard at a walk.

Сестра ее Варя села на Майку, Никитин – на Графа Нулина, офицеры – на своих лошадей, и длинная красивая кавалькада, пестрея белыми офицерскими кителями и черными амазонками, шагом потянулась со двора.

Nikitin noticed that, as they were mounting and then as they rode out into the street, Manyusya, for some reason, paid attention only to him. She looked him and Count Nulin over anxiously and said:

Никитин заметил, что, когда садились на лошадей и потом выехали на улицу, Манюся почему-то обращала внимание только на него одного. Она озабоченно оглядывала его и Графа Нулина и говорила:

"Sergei Vasilyich, keep him on the curb the whole time. Don’t let him get frightened. He only pretends."

– Вы, Сергей Васильич, держите его всё время на мундштуке. Не давайте ему пугаться. Он притворяется.

And whether it was because her Giant was on close terms with Count Nulin, or whether it simply happened that way, she rode, as she had yesterday and the day before, the whole time beside Nikitin. And he looked at her small, shapely body seated on the proud white animal, at her thin profile, at the top hat which did not suit her at all and made her look older than her years, looked at her with joy, with tenderness, with rapture, listened to her, understood little of what she said, and thought:

И оттого ли, что ее Великан был в большой дружбе с Графом Нулиным, или выходило это случайно, она, как вчера и третьего дня, ехала всё время рядом с Никитиным. А он глядел на ее маленькое стройное тело, сидевшее на белом гордом животном, на ее тонкий профиль, на цилиндр, который вовсе не шел к ней и делал ее старее, чем она была, глядел с радостью, с умилением, с восторгом, слушал ее, мало понимал и думал:

"I give my word of honor, I swear before God, that I will not lose heart, and that today I will speak to her..."

"Даю себе честное слово, клянусь богом, что не буду робеть и сегодня же объяснюсь с ней..."

It was going on seven in the evening — the hour when the white acacia and the lilac smell so strongly that the air itself, and the trees themselves, seem to grow faint from their own fragrance. In the town garden the band was already playing. The horses’ hooves rang out on the pavement; from every side came laughter, talk, the clap of garden gates. Soldiers they met saluted the officers, schoolboys bowed to Nikitin; and it was plain that everyone out for a stroll, hurrying to the garden for the music, took great pleasure in watching the cavalcade go by. And how warm it was, how soft the clouds looked, scattered in disorder across the sky, how gentle and cozy the shadows of the poplars and acacias — shadows stretching clear across the wide street and reaching, on the far side, up to the very balconies and second-story windows of the houses!

Был седьмой час вечера – время, когда белая акация и сирень пахнут так сильно, что, кажется, воздух и сами деревья стынут от своего запаха. В городском саду уже играла музыка. Лошади звонко стучали по мостовой; со всех сторон слышались смех, говор, хлопанье калиток. Встречные солдаты козыряли офицерам, гимназисты кланялись Никитину; и, видимо, всем гуляющим, спешившим в сад на музыку, было очень приятно глядеть на кавалькаду. А как тепло, как мягки на вид облака, разбросанные в беспорядке по небу, как кротки и уютны тени тополей и акаций, – тени, которые тянутся через всю широкую улицу и захватывают на другой стороне дома до самых балконов и вторых этажей!

They rode out of town and broke into a trot along the highway. Here there was no longer any scent of acacia or lilac, no music to be heard, but instead there was the smell of the open field, the young rye and wheat were green, the gophers squeaked, the rooks cawed. Wherever you looked, everything was green; only here and there did the melon patches show black, and far off to the left, by the cemetery, a strip of apple trees past their bloom showed white.

Выехали за город и побежали рысью по большой дороге. Здесь уже не пахло акацией и сиренью, не слышно было музыки, но зато пахло полем, зеленели молодые рожь и пшеница, пищали суслики, каркали грачи. Куда ни взглянешь, везде зелено, только кое-где чернеют бахчи да далеко влево на кладбище белеет полоса отцветающих яблонь.

They rode past the slaughterhouses, then past the brewery, and overtook a crowd of soldier-musicians hurrying to the out-of-town garden.

Проехали мимо боен, потом мимо пивоваренного завода, обогнали толпу солдат-музыкантов, спешивших в загородный сад.

"Polyansky’s horse is a very good one, I won’t argue," Manyusya was saying to Nikitin, glancing toward the officer riding beside Varya. "But she’s flawed. That white patch on the left leg is quite unfortunate, and look, she keeps tossing her head. There’s no breaking her of it now — she’ll go on tossing it till the day she dies."

– У Полянского очень хорошая лошадь, я не спорю, – говорила Манюся Никитину, указывая глазами на офицера, ехавшего рядом с Варей. – Но она бракованная. Совсем уж некстати это белое пятно на левой ноге и, поглядите, головой закидывает. Теперь уж ее ничем не отучишь, так и будет закидывать, пока не издохнет.

Manyusya was every bit as passionate a horsewoman as her father. She suffered when she saw someone else’s fine horse, and rejoiced when she found faults in other people’s horses. Nikitin, for his part, understood nothing at all about horses; it was a matter of complete indifference to him whether a horse was held on the reins or the curb, whether it went at a trot or a gallop; he was only aware that his own seat was unnatural and strained, and that the officers, who knew how to sit a saddle properly, must therefore please Manyusya more than he did. And he was jealous of her on the officers’ account.

Манюся была такой же страстной лошадницей, как и ее отец. Она страдала, когда видела у кого-нибудь хорошую лошадь, и была рада, когда находила недостатки у чужих лошадей. Никитин же ничего не понимал в лошадях, для него было решительно всё равно, держать ли лошадь на поводьях или на мундштуке, скакать ли рысью или галопом; он только чувствовал, что поза у него была неестественная, напряженная и что поэтому офицеры, которые умеют держаться на седле, должны нравиться Манюсе больше, чем он. И он ревновал ее к офицерам.

As they rode past the out-of-town garden, someone proposed stopping in for seltzer water. They stopped. Only oaks grew in the garden; they had only just begun to come into leaf, so that now, through the young foliage, the whole garden was visible — its bandstand, its little tables, its swings, and all the rooks’ nests, which looked like large caps. The riders and their ladies dismounted by one of the tables and called for seltzer water. Acquaintances strolling in the garden began coming up to them. Among others came a military doctor in tall boots and a bandmaster who was waiting for his musicians. The doctor must have taken Nikitin for a student, for he asked:

Когда ехали мимо загородного сада, кто-то предложил заехать и выпить сельтерской воды. Заехали. В саду росли одни только дубы; они стали распускаться только недавно, так что теперь сквозь молодую листву виден был весь сад с его эстрадой, столиками, качелями, видны были все вороньи гнезда, похожие на большие шапки. Всадники и их дамы спешились около одного из столиков и потребовали сельтерской воды. К ним стали подходить знакомые, гулявшие в саду. Между прочим подошли военный доктор в высоких сапогах и капельмейстер, дожидавшийся своих музыкантов. Должно быть, доктор принял Никитина за студента, потому что спросил:

"Have you come home for the holidays?"

– Вы изволили на каникулы приехать?

"No, I live here all the time," Nikitin answered. "I serve as a teacher at the gymnasium."

– Нет, я здесь постоянно живу, – ответил Никитин. – Я служу преподавателем в гимназии.

"Is that so?" the doctor said, astonished. "So young, and already teaching?"

– Неужели? – удивился доктор. – Так молоды и уже учительствуете?

"How am I young? I am twenty-six... Thank God."

– Где же молод? Мне 26 лет... Слава тебе господи.

"You’ve a beard and a mustache, but even so, one wouldn’t give you more than twenty-two or twenty-three. How youthful you look!"

– У вас и борода и усы, но всё же на вид вам нельзя дать больше 22 – 23 лет. Как вы моложавы!

"What a nuisance!" thought Nikitin. "This one too takes me for a green boy!"

"Что за свинство! – подумал Никитин. – И этот считает меня молокососом!"

It was extremely disagreeable to him whenever anyone brought up his youth, especially in front of women or schoolboys. Ever since he had come to this town and taken up his post, he had come to hate his own youthful looks. The schoolboys were not afraid of him, the old men addressed him as "young man," the women danced with him more readily than they listened to his lengthy arguments, and he would have given a great deal to be made ten years older on the spot.

Ему чрезвычайно не нравилось, когда кто-нибудь заводил речь об его молодости, особенно в присутствии женщин или гимназистов. С тех пор как он приехал в этот город и поступил на службу, он стал ненавидеть свою моложавость. Гимназисты его не боялись, старики величали молодым человеком, женщины охотнее танцевали с ним, чем слушали его длинные рассуждения и он дорого дал бы за то, чтобы постареть теперь лет на десять.

From the garden they rode on farther, to the Shelestovs’ farm. There they stopped by the gate, called out the bailiff’s wife, Praskovya, and asked for fresh milk. No one actually drank the milk; everyone exchanged glances, laughed, and galloped off back. On the way back, the band was already playing in the out-of-town garden; the sun had hidden itself behind the cemetery, and half the sky was crimson with the sunset glow.

Из сада поехали дальше, на ферму Шелестовых. Здесь остановились около ворот, вызвали жену приказчика Прасковью и потребовали парного молока. Молока никто не стал пить, все переглянулись, засмеялись и поскакали назад. Когда ехали обратно, в загородном саду уже играла музыка; солнце спряталось за кладбище, и половина неба была багрова от зари.

Manyusya again rode beside Nikitin. He wanted to speak of how passionately he loved her, but he was afraid the officers and Varya would overhear, and said nothing. Manyusya too said nothing, and he sensed why she was silent and why she rode beside him, and he was so happy that the earth, the sky, the lights of the town, the black silhouette of the brewery — all of it merged before his eyes into something very fine and tender, and it seemed to him that his Count Nulin was riding through the air and meant to clamber up into the crimson sky.

Манюся опять ехала рядом с Никитиным. Ему хотелось заговорить о том, как страстно он ее любит, но он боялся, что его услышат офицеры и Варя, и молчал. Манюся тоже молчала, и он чувствовал, отчего она молчит и почему едет рядом с ним, и был так счастлив, что земля, небо, городские огни, черный силуэт пивоваренного завода – всё сливалось у него в глазах во что-то очень хорошее и ласковое, и ему казалось, что его Граф Нулин едет по воздуху и хочет вскарабкаться на багровое небо.

They arrived home. On the table in the garden the samovar was already boiling, and at one end of the table, with his cronies, officials of the district court, sat old Shelestov, criticizing something, as usual.

Приехали домой. На столе в саду уже кипел самовар, и на одном краю стола со своими приятелями, чиновниками окружного суда, сидел старик Шелестов и, по обыкновению, что-то критиковал.

"That’s boorishness!" he was saying. "Boorishness and nothing else. Yes indeed, boorishness, sir!"

– Это хамство! – говорил он. – Хамство и больше ничего. Да-с, хамство-с!

Ever since Nikitin had fallen in love with Manyusya, everything about the Shelestovs pleased him: the house, and the garden by the house, and the evening tea, and the wicker chairs, and the old nurse, and even the word "boorishness," which the old man was so fond of pronouncing. Only one thing displeased him: the abundance of dogs and cats, and the Egyptian doves that moaned so dolefully in their large cage on the terrace. There were so many yard dogs and house dogs that in all the time he had known the Shelestovs he had learned to tell apart only two: Mushka and Som. Mushka was a small, mangy little dog with a shaggy muzzle, spiteful and spoiled. She hated Nikitin; whenever she saw him she would cock her head to one side, bare her teeth, and begin: "rrr... nga-nga-nga-nga... rrr..."

Никитину с тех пор, как он влюбился в Манюсю, всё нравилось у Шелестовых: и дом, и сад при доме, и вечерний чай, и плетеные стулья, и старая нянька, и даже слово "хамство", которое любил часто произносить старик. Не нравилось ему только изобилие собак и кошек, да египетские голуби, которые уныло стонали в большой клетке на террасе. Собак дворовых и комнатных было так много, что за всё время знакомства с Шелестовыми он научился узнавать только двух: Мушку и Сома. Мушка была маленькая облезлая собачонка с мохнатою мордой, злая и избалованная. Никитина она ненавидела; увидев его, она всякий раз склоняла голову набок, скалила зубы и начинала: "ррр... нга-нга-нга-нга... ррр..."

Then she would sit under his chair. When he tried to chase her out from under it, she would burst into shrill barking, and the family would say:

Потом садилась под стул. Когда же он пытался прогнать ее из-под своего стула, она заливалась пронзительным лаем, а хозяева говорили:

"Don’t be afraid, she doesn’t bite. She’s a good girl, really."

– Не бойтесь, она не кусается. Она у нас добрая.

Som, on the other hand, was an enormous black dog on long legs, with a tail as stiff as a stick. During dinner and tea he generally walked about silently under the table, thumping his tail against boots and table legs. He was a good, foolish dog, but Nikitin could not stand him because he had a habit of laying his muzzle on the diners’ knees and slobbering on their trousers. Nikitin had more than once tried striking him on his broad forehead with the back of his knife, flicking his nose, scolding him, complaining — but nothing saved his trousers from the stains.

Сом же представлял из себя огромного черного пса на длинных ногах и с хвостом, жестким, как палка. За обедом и за чаем он обыкновенно ходил молча под столом и стучал хвостом по сапогам и по ножкам стола. Это был добрый глупый пес, но Никитин терпеть его не мог за то, что он имел привычку класть свою морду на колени обедающим и пачкать слюною брюки. Никитин не раз пробовал бить его по большому лбу колодкой ножа, щелкал по носу, бранился, жаловался, но ничто не спасало его брюк от пятен.

After the ride, tea, jam, rusks, and butter seemed very tasty indeed. Everyone drank the first glass with great appetite and in silence; it was over the second that the arguing began. It was always Varya who started the arguments at tea and at dinner. She was already twenty-three, she was good-looking, prettier than Manyusya, was considered the cleverest and most educated person in the household, and carried herself with gravity and strictness, as befitted the eldest daughter, who had taken the place of her late mother in the house. In her capacity as mistress she went about in front of guests in a blouse, addressed the officers by their surnames, looked upon Manyusya as a mere child, and spoke to her in the tone of a schoolmistress. She called herself an old maid — meaning, of course, that she was quite certain she would marry.

После прогулки верхом чай, варенье, сухари и масло показались очень вкусными. Первый стакан все выпили с большим аппетитом и молча, перед вторым же принялись спорить. Споры всякий раз за чаем и за обедом начинала Варя. Ей было уже 23 года, она была хороша собой, красивее Манюси, считалась самою умной и образованной в доме и держала себя солидно, строго, как это и подобало старшей дочери, занявшей в доме место покойной матери. На правах хозяйки она ходила при гостях в блузе, офицеров величала по фамилии, на Манюсю глядела как на девочку и говорила с нею тоном классной дамы. Называла она себя старою девой – значит, была уверена, что выйдет замуж.

Any conversation whatever, even about the weather, she was sure to turn into an argument. She had a kind of passion for catching everyone at their word, for exposing contradictions, for finding fault with a phrase. You would start talking to her about something, and already she was staring intently into your face, and would suddenly break in: "Excuse me, excuse me, Petrov, the day before yesterday you were saying exactly the opposite!"

Всякий разговор, даже о погоде, она непременно сводила на спор. У нее была какая-то страсть – ловить всех на слове, уличать в противоречии, придираться к фразе. Вы начинаете говорить с ней о чем-нибудь, а она уже пристально смотрит вам в лицо и вдруг перебивает: "Позвольте, позвольте, Петров, третьего дня вы говорили совсем противоположное!"

Or else she would smile mockingly and say: "But I notice you’re beginning to preach the principles of the Third Section. I congratulate you."

Или же она насмешливо улыбается и говорит: "Однако, я замечаю, вы начинаете проповедовать принципы третьего отделения. Поздравляю вас".

If you made a witty remark or a pun, you would at once hear her voice: "That’s stale!" or: "That’s flat!" And if it was an officer who made the joke, she would make a scornful grimace and say: "A regimental joke!"

Если вы сострили или сказали каламбур, тотчас же вы слышите ее голос: "Это старо!" или: "Это плоско!" Если же острит офицер, то она делает презрительную гримасу и говорит: "Арррмейская острота!"

And this "rrr" of hers came out so impressively that Mushka would invariably answer her from under the chair: "rrr... nga-nga-nga"...

И это "ррр"... выходило у нее так внушительно, что Мушка непременно отвечала ей из-под стула: "ррр... нга-нга-нга"...

Now, over tea, the argument began when Nikitin brought up the gymnasium examinations.

Теперь за чаем спор начался с того, что Никитин заговорил о гимназических экзаменах.

"Excuse me, Sergei Vasilyich," Varya broke in. "You keep saying the pupils have it hard. But whose fault is that, may I ask? For instance, you set the eighth-form pupils a composition on the theme ’Pushkin as a Psychologist.’ In the first place, one oughtn’t to set such difficult themes, and in the second, since when is Pushkin a psychologist? Well, Shchedrin now, or say Dostoevsky — that’s another matter, but Pushkin is a great poet and nothing more."

– Позвольте, Сергей Васильич, – перебила его Варя. – Вот вы говорите, что ученикам трудно. А кто виноват, позвольте вас спросить? Например, вы задали ученикам VIII класса сочинение на тему: "Пушкин как психолог". Во-первых, нельзя задавать таких трудных тем, а во-вторых, какой же Пушкин психолог? Ну, Щедрин или, положим, Достоевский – другое дело, а Пушкин великий поэт и больше ничего.

"Shchedrin is one thing, and Pushkin is another," Nikitin answered morosely.

– Щедрин сам по себе, а Пушкин сам по себе, – угрюмо ответил Никитин.

"I know that at your gymnasium Shchedrin isn’t recognized, but that’s not the point. Tell me, in what way is Pushkin a psychologist?"

– Я знаю, у вас в гимназии не признают Щедрина, но не в этом дело. Вы скажите мне, какой же Пушкин психолог?

"And isn’t he a psychologist? Very well, let me give you examples."

– А то разве не психолог? Извольте, я приведу вам примеры.

And Nikitin recited several passages from "Onegin," then from "Boris Godunov."

И Никитин продекламировал несколько мест из "Онегина", потом из "Бориса Годунова".

"I see no psychology in that at all," Varya sighed. "A psychologist is one who describes the twists and turns of the human soul, and this is fine verse and nothing more."

– Никакой не вижу тут психологии, – вздохнула Варя. – Психологом называется тот, кто описывает изгибы человеческой души, а это прекрасные стихи и больше ничего.

"I know exactly what kind of psychology you require!" Nikitin said, taking offense. "You want someone to saw at my finger with a blunt saw while I bellow at the top of my lungs — that, in your view, is psychology."

– Я знаю, какой вам нужно психологии! – обиделся Никитин. – Вам нужно, чтобы кто-нибудь пилил мне тупой пилою палец и чтобы я орал во всё горло, – это, по-вашему, психология.

"Flat! Even so, you still haven’t proved to me why Pushkin is a psychologist."

– Плоско! Однако, вы все-таки не доказали мне: почему же Пушкин психолог?

Whenever Nikitin had to argue against something that struck him as narrow-minded routine or something of that sort, he generally leapt up from his seat, clutched his head with both hands, and began pacing from corner to corner with a groan. And now it was just the same: he jumped up, clutched his head, paced groaning around the table, then sat down a little way off.

Когда Никитину приходилось оспаривать то, что казалось ему рутиной, узостью или чем-нибудь вроде этого, то обыкновенно он вскакивал с места, хватал себя обеими руками за голову и начинал со стоном бегать из угла в угол. И теперь то же самое: он вскочил, схватил себя за голову и со стоном прошелся вокруг стола, потом сел поодаль.

The officers came to his defense. Staff-Captain Polyansky set about assuring Varya that Pushkin really was a psychologist, and by way of proof cited two lines from Lermontov; Lieutenant Gernet said that if Pushkin had not been a psychologist, they would not have put up a monument to him in Moscow.

За него вступились офицеры. Штабс-капитан Полянский стал уверять Варю, что Пушкин в самом деле психолог, и в доказательство привел два стиха из Лермонтова; поручик Гернет сказал, что если бы Пушкин не был психологом, то ему не поставили бы в Москве памятника.

"That’s boorishness!" came a voice from the other end of the table. "I said as much to the governor himself: this, Your Excellency, is boorishness!"

– Это хамство! – доносилось с другого конца стола. – Я так и губернатору сказал: это, ваше превосходительство, хамство!

"I won’t argue any more!" Nikitin cried. "This could go on to the end of time! Enough! Oh, get away, you filthy dog!" he shouted at Som, who had laid his head and paw on his knees.

– Я больше не спорю! – крикнул Никитин. – Это его же царствию не будет конца! Баста! Ах, да поди ты прочь, поганая собака! – крикнул он на Сома, который положил ему на колени голову и лапу.

"Rrr... nga-nga-nga"... came from under the chair.

"Ррр... нга-нга-нга"... – послышалось из-под стула.

"Admit you’re wrong!" cried Varya. "Admit it!"

– Сознайтесь, что вы не правы! – крикнула Варя. – Сознайтесь!

But then the young lady guests arrived, and the argument stopped of its own accord. Everyone went off to the drawing room. Varya sat down at the piano and began playing dance tunes. First they danced a waltz, then a polka, then a quadrille with a grand-rond, which Staff-Captain Polyansky led through all the rooms, then they went back to waltzing.

Но пришли гостьи-барышни, и спор прекратился сам собой. Все отправились в зал. Варя села за рояль и стала играть танцы. Протанцевали сначала вальс, потом польку, потом кадриль с grand-rond, которое провел по всем комнатам штабс-капитан Полянский, потом опять стали танцевать вальс.

The old folk sat in the drawing room during the dancing, smoked, and watched the young people. Among them was Shebaldin, the director of the town’s credit society, celebrated for his love of literature and the dramatic arts. He had founded the local "Musical-Dramatic Circle" and himself took part in the performances, playing, for some reason, always comic footmen, or reciting "The Woman Who Sinned" in a singsong voice. In town he was called the mummy, for he was tall, very gaunt, sinewy, and always wore a solemn expression and had dull, motionless eyes. He loved the dramatic art so sincerely that he even shaved off his mustache and beard, which made him look all the more like a mummy.

Старики во время танцев сидели в зале, курили и смотрели на молодежь. Между ними находился и Шебалдин, директор городского кредитного общества, славившийся своей любовью к литературе и сценическому искусству. Он положил начало местному "Музыкально-драматическому кружку" и сам принимал участие в спектаклях, играя почему-то всегда только одних смешных лакеев или читая нараспев "Грешницу". Звали его в городе мумией, так как он был высок, очень тощ, жилист и имел всегда торжественное выражение лица и тусклые неподвижные глаза. Сценическое искусство он любил так искренно, что даже брил себе усы и бороду, а это еще больше делало его похожим на мумию.

After the grand-rond he approached Nikitin hesitantly, sidling up somehow, cleared his throat, and said:

После grand-rond он нерешительно, как-то боком подошел к Никитину, кашлянул и сказал:

"I had the pleasure of being present at tea during the argument. I entirely share your view. We are of one mind, you and I, and I should be very glad to have a talk with you. Have you had occasion to read Lessing’s ’Hamburg Dramaturgy’?"

– Я имел удовольствие присутствовать за чаем во время спора. Вполне разделяю ваше мнение. Мы с вами единомышленники, и мне было бы очень приятно поговорить с вами. Вы изволили читать "Гамбургскую драматургию" Лессинга?

"No, I haven’t read it."

– Нет, не читал.

Shebaldin was horrified, and flapped his hands about as though he had burned his fingers, and, saying nothing more, backed away from Nikitin. Shebaldin’s figure, his question, and his astonishment struck Nikitin as comical, but all the same he thought:

Шебалдин ужаснулся и замахал руками так, как будто ожег себе пальцы, и, ничего не говоря, попятился от Никитина. Фигура Шебалдина, его вопрос и удивление показались Никитину смешными, но он все-таки подумал:

"It really is awkward. I am a teacher of literature, and to this day I still haven’t read Lessing. I shall have to read him."

"В самом деле неловко. Я – учитель словесности, а до сих пор еще не читал Лессинга. Надо будет прочесть".

Before supper, everyone, young and old, sat down to play at "fate." They took two packs of cards: one was dealt out evenly to everyone, the other was laid on the table face down.

Перед ужином все, молодые и старые, сели играть в "судьбу". Взяли две колоды карт: одну сдали всем поровну, другую положили на стол рубашкой вверх.

"Whoever holds this card" — old Shelestov began solemnly, lifting the top card of the second pack — "it is his fate to go at once to the nursery and kiss the nanny there."

– У кого на руках эта карта, – начал торжественно старик Шелестов, поднимая верхнюю карту второй колоды, – тому судьба пойти сейчас в детскую и поцеловаться там с няней.

The pleasure of kissing the nanny fell to Shebaldin’s lot. Everyone crowded around him, led him off to the nursery, and, laughing and clapping their hands, made him kiss the nanny. There arose a great din, a great shouting...

Удовольствие целоваться с няней выпало на долю Шебалдина. Все гурьбой окружили его, повели в детскую и со смехом, хлопая в ладоши, заставили поцеловаться с няней. Поднялся шум, крик...

"Not so passionately!" Shelestov shouted, weeping with laughter. "Not so passionately!"

– Не так страстно! – кричал Шелестов, плача от смеха. – Не так страстно!

It fell to Nikitin’s lot to hear everyone’s confession. He sat down on a chair in the middle of the hall. A shawl was brought and thrown over his head. The first to come and confess to him was Varya.

Никитину вышла судьба исповедовать всех. Он сел на стул среди залы. Принесли шаль и накрыли его с головой. Первой пришла к нему исповедоваться Варя.

"I know your sins," Nikitin began, peering in the darkness at her stern profile. "Tell me, madam, why is it that you go walking with Polyansky every single day? Ah, no wonder — no wonder she’s fond of the hussar!"

– Я знаю ваши грехи, – начал Никитин, глядя в потемках на ее строгий профиль. – Скажите мне, сударыня, с какой это стати вы каждый день гуляете с Полянским? Ох, недаром, недаром она с гусаром!

"That’s flat," said Varya, and walked off.

– Это плоско, – сказала Варя и ушла.

Then, under the shawl, large motionless eyes began to gleam, a dear profile emerged out of the darkness, and there came the scent of something costly, long familiar, that reminded Nikitin of Manyusya’s room.

Затем под шалью заблестели большие неподвижные глаза, обозначился в потемках милый профиль и запахло чем-то дорогим, давно знакомым, что напоминало Никитину комнату Манюси.

"Marie Godefroy," he said, and did not recognize his own voice — so tender and soft had it become — "in what have you sinned?"

– Мария Годфруа, – сказал он и не узнал своего голоса – так он был нежен и мягок, – в чем вы грешны?

Manyusya narrowed her eyes and showed him the tip of her tongue, then laughed and walked off. And a minute later she was already standing in the middle of the hall, clapping her hands and calling out:

Манюся прищурила глаза и показала ему кончик языка, потом засмеялась и ушла. А через минуту она уже стояла среди залы, хлопала в ладоши и кричала:

"Supper, supper, supper!"

– Ужинать, ужинать, ужинать!

And everyone poured into the dining room.

И все повалили в столовую.

At supper Varya argued again, this time with her father. Polyansky ate with dignity, drank red wine, and told Nikitin how once, in winter, while at war, he had stood knee-deep in a bog all night; the enemy had been close by, so that neither speaking nor smoking had been permitted, the night had been cold and dark, and a piercing wind had blown. Nikitin listened and glanced sideways at Manyusya. She was looking at him fixedly, without blinking, as though lost in thought about something, or as if she had forgotten herself... For him this was both pleasant and tormenting.

За ужином Варя опять спорила и на этот раз с отцом. Полянский солидно ел, пил красное вино и рассказывал Никитину, как он раз зимою, будучи на войне, всю ночь простоял по колено в болоте; неприятель был близко, так что не позволялось ни говорить, ни курить, ночь была холодная, темная, дул пронзительный ветер. Никитин слушал и косился на Манюсю. Она глядела на него неподвижно, не мигая, точно задумалась о чем-то или забылась... Для него это было и приятно, и мучительно.

"Why does she look at me like that?" he tormented himself. "It’s awkward. Someone might notice. Ah, how young she still is, how artless!"

"Зачем она на меня так смотрит? – мучился он. – Это неловко. Могут заметить. Ах, как она еще молода, как наивна!"

The guests began to leave at midnight. When Nikitin went out through the gate, a window on the second floor of the house banged open and Manyusya appeared.

Гости стали расходиться в полночь. Когда Никитин вышел за ворота, во втором этаже дома хлопнуло окошко и показалась Манюся.

"Sergei Vasilyich!" she called to him.

– Сергей Васильич! – окликнула она.

"At your service?"

– Что прикажете?

"Just this... " Manyusya said, evidently casting about for something to say. "Just this... Polyansky promised to come by one of these days with his camera and photograph all of us. We ought to get everyone together."

– Вот что... – проговорила Манюся, видимо, придумывая, что бы сказать. – Вот что... Полянский обещал прийти на днях со своей фотографией и снять всех нас. Надо будет собраться.

"Very well."

– Хорошо.

Manyusya disappeared, the window banged shut, and at once someone in the house began to play the piano.

Манюся скрылась, окно хлопнуло, и тотчас же в доме кто-то заиграл на рояле.

"Well, what a house!" Nikitin thought, crossing the street. "A house where the only creatures who moan are the Egyptian doves — and even they only because they have no other way of expressing their joy!"

"Ну, дом! – думал Никитин, переходя через улицу. – Дом, в котором стонут одни только египетские голуби, да и те потому, что иначе не умеют выражать своей радости!"

But it was not only at the Shelestovs’ that life went merrily. Nikitin had not gone two hundred paces before the sound of a piano came from another house as well. He went on a little farther and saw, by a gate, a peasant playing a balalaika. In a garden an orchestra struck up a potpourri of Russian songs...

Но не у одних только Шелестовых жилось весело. Не прошел Никитин и двухсот шагов, как и из другого дома послышались звуки рояля. Прошел он еще немного и увидел у ворот мужика, играющего на балалайке. В саду оркестр грянул попурри из русских песен...

Nikitin lived half a verst from the Shelestovs, in an eight-room apartment which he rented for three hundred rubles a year together with a colleague, the teacher of geography and history, Ippolit Ippolitych. This Ippolit Ippolitych, a man not yet old, with a reddish little beard, snub-nosed, with a coarse, unrefined face like a workman’s, but a good-natured one, was sitting at his table correcting his pupils’ maps when Nikitin came home. He held that the most necessary and most important thing in geography was the drawing of maps, and in history, the knowledge of chronology; night after night he would sit correcting his pupils’ maps with a blue pencil, boys’ and girls’ alike, or compiling chronological tables.

Никитин жил в полуверсте от Шелестовых, в квартире из восьми комнат, которую он нанимал за триста рублей в год вместе со своим товарищем, учителем географии и истории Ипполитом Ипполитычем. Этот Ипполит Ипполитыч, еще не старый человек, с рыжею бородкой, курносый, с лицом грубоватым и неинтеллигентным, как у мастерового, но добродушным, когда вернулся домой Никитин, сидел у себя за столом и поправлял ученические карты. Самым нужным и самым важным считалось у него по географии черчение карт, а по истории – знание хронологии; по целым ночам сидел он и синим карандашом поправлял карты своих учеников и учениц или же составлял хронологические таблички.

"What splendid weather we’re having today!" Nikitin said, coming in to see him. "I marvel at you, that you can bear to sit indoors."

– Какая сегодня великолепная погода! – сказал Никитин, входя к нему. – Удивляюсь вам, как это вы можете сидеть в комнате.

Ippolit Ippolitych was not a talkative man; he either kept silent, or else spoke only of things that everyone had long known. Now he answered as follows:

Ипполит Ипполитыч был человек неразговорчивый; он или молчал, или же говорил только о том, что всем давно уже известно. Теперь он ответил так:

"Yes, splendid weather. It’s May now, real summer will soon be here. And summer isn’t like winter. In winter you have to heat the stoves, but in summer it’s warm even without stoves. In summer you open the windows at night and it’s still warm, but in winter — double frames, and still it’s cold."

– Да, прекрасная погода. Теперь май, скоро будет настоящее лето. А лето не то, что зима. Зимою нужно печи топить, а летом и без печей тепло. Летом откроешь ночью окна, и всё-таки тепло, а зимою – двойные рамы, и всё-таки холодно.

Nikitin sat by the table for less than a minute and grew bored.

Никитин посидел около стола не больше минуты и соскучился.

"Good night!" he said, rising and yawning. "I meant to tell you something romantic that concerns me, but you’re geography through and through! One starts talking to you about love, and right away you’re at: ’In what year was the Battle of the Kalka?’ To the devil with you and your battles and your Chukchi capes!"

– Спокойной ночи! – сказал он, поднимаясь и зевая. – Хотел было я рассказать вам нечто романическое, меня касающееся, но ведь вы – география! Начнешь вам о любви, а вы сейчас: "В каком году была битва при Калке?" Ну вас к чёрту с вашими битвами и с Чукотскими носами!

"What are you angry about?"

– Что же вы сердитесь?

"It’s just vexing!"

– Да досадно!

And vexed that he had still not spoken to Manyusya, and that there was no one now for him to talk to about his love, he went off to his study and lay down on the sofa. In the study it was dark and quiet. Lying there, staring into the darkness, Nikitin fell, for some reason, to thinking about how, in two or three years, he would go off somewhere to Petersburg, how Manyusya would see him off at the station and weep; in Petersburg he would get a long letter from her, in which she would implore him to come home quickly. And he would write to her... His letter would begin: my dear little rat...

И, досадуя, что он не объяснился еще с Манюсей и что ему не с кем теперь поговорить о своей любви, он пошел к себе в кабинет и лег на диван. В кабинете было темно и тихо. Лежа и глядя в потемки, Никитин стал почему-то думать о том, как через два или три года он поедет зачем-нибудь в Петербург, как Манюся будет провожать его на вокзал и плакать; в Петербурге он получит от нее длинное письмо, в котором она будет умолять его скорее вернуться домой. И он напишет ей... Свое письмо начнет так: милая моя крыса...

"Precisely — my dear little rat," he said, and laughed.

– Именно, милая моя крыса, – сказал он и засмеялся.

He found it uncomfortable to lie there. He put his hands under his head and threw his left leg up onto the back of the sofa. That made it comfortable. Meanwhile the window had noticeably begun to grow pale, and the sleepy roosters in the yard set up their crowing. Nikitin went on thinking about how he would come back from Petersburg, how Manyusya would meet him at the station and, crying out for joy, throw herself on his neck; or, better still, he would play a trick: he would arrive quietly at night, the cook would let him in, then he would tiptoe into the bedroom, undress without a sound, and — flop into bed! And she would wake, and — oh, the joy of it!

Ему было неудобно лежать. Он подложил руки под голову и задрал левую ногу на спинку дивана. Стало удобно. Между тем окно начало заметно бледнеть, на дворе заголосили сонные петухи. Никитин продолжал думать о том, как он вернется из Петербурга, как встретит его на вокзале Манюся и, вскрикнув от радости, бросится ему на шею; или, еще лучше, он схитрит: приедет ночью потихоньку, кухарка отворит ему, потом на цыпочках пройдет он в спальню, бесшумно разденется и – бултых в постель! А она проснется и – о радость!

The air had gone entirely white. The study and the window were no more. On the porch of the brewery — the very one they had ridden past that day — sat Manyusya, saying something. Then she took Nikitin’s arm and went off with him to the out-of-town garden. There he saw the oaks and the rooks’ nests that looked like caps. One nest began to sway, and Shebaldin peered out of it and cried loudly: "You haven’t read Lessing!"

Воздух совсем побелел. Кабинета и окна уж не было. На крылечке пивоваренного завода, того самого, мимо которого сегодня проезжали, сидела Манюся и что-то говорила. Потом она взяла Никитина под руку и пошла с ним в загородный сад. Тут он увидел дубы и вороньи гнезда, похожие на шапки. Одно гнездо закачалось, выглянул из него Шебалдин и громко крикнул: "Вы не читали Лессинга!"

Nikitin gave a start all over and opened his eyes. Ippolit Ippolitych was standing before the sofa, and, with his head thrown back, was putting on his necktie.

Никитин вздрогнул всем телом и открыл глаза. Перед диваном стоял Ипполит Ипполитыч и, откинув назад голову, надевал галстук.

"Get up, it’s time for work," he was saying. "You mustn’t sleep in your clothes. It spoils them. One ought to sleep in bed, undressed..."

– Вставайте, пора на службу, – говорил он. – А в одежде спать нельзя. От этого одежда портится. Спать надо в постели, раздевшись...

And, as usual, he began holding forth at length and with deliberation about things that everyone had long known.

И он, по обыкновению, стал длинно и с расстановкой говорить о том, что всем давно уже известно.

Nikitin’s first lesson was Russian, in the second form. When he walked into that classroom at nine o’clock sharp, there on the blackboard, in chalk, were written two large letters: M. Sh. This, presumably, meant: Masha Shelestova.

Первый урок у Никитина был по русскому языку, во втором классе. Когда он ровно в девять часов вошел в этот класс, то здесь, на черной доске, были написаны мелом две большие буквы: М. Ш. Это, вероятно, значило: Маша Шелестова.

"So the rascals have already got wind of it..." Nikitin thought. "And how do they find everything out?"

"Уж пронюхали, подлецы... – подумал Никитин. – И откуда они всё знают?

His second lesson, literature, was in the fifth form. Here too, on the blackboard, was written M. Sh., and when, having finished the lesson, he walked out of that classroom, behind him there rose a shout, just as in the gallery of a theater:

Второй урок по словесности был в пятом классе. И тут на доске было написано М. Ш., а когда он, кончив урок, выходил из этого класса, сзади него раздался крик, точно в театральном райке:

"Hoo-raaay! Shelestova!!"

– Ура-а-а! Шелестова!!

From having slept in his clothes his head felt unpleasant, and his whole body was faint with laziness. The pupils, who counted the days until they would be let out before the examinations, did nothing, languished, and got up to mischief out of sheer boredom. Nikitin, too, languished; he did not notice the mischief and kept going to the window again and again. From it he could see the street, brightly lit by the sun. Above the houses, a clear blue sky, birds, and far, far away, beyond the green gardens and houses, a broad, endless expanse with bluish groves in the distance, and the smoke of a passing train...

От спанья в одежде было нехорошо в голове, тело изнемогало от лени. Ученики, каждый день ждавшие роспуска перед экзаменами, ничего не делали, томились, шалили от скуки. Никитин тоже томился, не замечал шалостей и то и дело подходил к окну. Ему была видна улица, ярко освещенная солнцем. Над домами прозрачное голубое небо, птицы, а далеко-далеко, за зелеными садами и домами, просторная, бесконечная даль с синеющими рощами, с дымком от бегущего поезда...

There, along the street, in the shade of the acacias, two officers in white tunics went by, flicking their little riding whips. There, in an open carriage, passed a crowd of gray-bearded Jews in peaked caps. A governess was walking with the headmaster’s granddaughter... Som ran off somewhere with two mongrel dogs... And then, in a plain gray dress and red stockings, holding "The Herald of Europe" in her hand, Varya went by. She had likely been at the town library...

Вот по улице в тени акаций, играя хлыстиками, прошли два офицера в белых кителях. Вот на линейке проехала куча евреев с седыми бородами и в картузах. Гувернантка гуляет с директорскою внучкой... Пробежал куда-то Сом с двумя дворняжками... А вот, в простеньком сером платье и в красных чулочках, держа в руке "Вестник Европы", прошла Варя. Была, должно быть, в городской библиотеке...

But the lessons would not be over for a good while yet — not until three! And after lessons he had to go not home, and not to the Shelestovs’, but to Wolf’s, for a private lesson. This Wolf, a wealthy Jew who had converted to Lutheranism, did not send his children to the gymnasium but engaged gymnasium teachers to come to them, and paid five rubles a lesson...

А уроки кончатся еще не скоро – в три часа! После же уроков нужно идти не домой и не к Шелестовым, а к Вольфу на урок. Этот Вольф, богатый еврей, принявший лютеранство, не отдавал своих детей в гимназию, а приглашал к ним гимназических учителей и платил по пяти рублей за урок...

"Dull, dull, dull!"

"Скучно, скучно, скучно!"

At three o’clock he went to Wolf’s and sat out with him what seemed to him an entire eternity. He left there at five, and by going on seven he had to be at the gymnasium already, for the pedagogical council — to draw up the schedule of oral examinations for the fourth and sixth forms!

В три часа он пошел к Вольфу и высидел у него, как ему показалось, целую вечность. Вышел от него в пять часов, а в седьмом уже должен был идти в гимназию, на педагогический совет – составлять расписание устных экзаменов для IV и VI классов!

As, late in the evening, he walked from the gymnasium to the Shelestovs’, his heart was pounding and his face burned. A week ago, a month ago, every time he set out meaning to speak, he would prepare a whole speech, with an introduction and a conclusion; now he had not a single word ready, everything in his head was in a muddle, and all he knew was that today he would surely speak, and that there was no possibility of waiting any longer.

Когда, поздно вечером, шел он из гимназии к Шелестовым, сердце у него билось и лицо горело. Неделю и месяц тому назад всякий раз, собираясь объясниться, он приготовлял целую речь с предисловием и с заключением, теперь же у него не было наготове ни одного слова, в голове всё перепуталось, и он только знал, что сегодня он наверное объяснится и что дольше ждать нет никакой возможности.

"I’ll invite her out to the garden," he was working it out, "walk about a little, and speak"...

"Я приглашу ее в сад, – обдумывал он, – немножко погуляю и объяснюсь"...

There was not a soul in the front hall; he went into the parlor, then into the drawing room... There was no one there either. From upstairs, on the second floor, he could hear Varya arguing with someone, and in the nursery the hired seamstress clicking her scissors.

В передней не было ни души; он вошел в залу, потом в гостиную... Тут тоже никого не было. Слышно было, как наверху, во втором этаже, с кем-то спорила Варя и как в детской стучала ножницами наемная швея.

There was a little room in the house that went by three names: the small room, the passage room, and the dark room. In it stood a big old cupboard with medicines, gunpowder, and hunting gear. From here a narrow wooden staircase led up to the second floor, on which the cats always slept. There were doors here too: one into the nursery, another into the drawing room. When Nikitin came in here to go upstairs, the door from the nursery opened and banged so hard that both the staircase and the cupboard shook; Manyusya ran in, in a dark dress, a piece of blue material in her hands, and, not noticing Nikitin, darted toward the stairs.

Была в доме комнатка, которая носила три названия: маленькая, проходная и темная. В ней стоял большой старый шкап с медикаментами, с порохом и охотничьими принадлежностями. Отсюда вела во второй этаж узкая деревянная лестничка, на которой всегда спали кошки. Были тут двери: одна – в детскую, другая – в гостиную. Когда вошел сюда Никитин, чтобы отправиться наверх, дверь из детской отворилась и хлопнула так, что задрожали и лестница и шкап; вбежала Манюся в темном платье, с куском синей материи в руках, и, не замечая Никитина, шмыгнула к лестнице.

"Wait..." Nikitin stopped her. "Good evening, Godefroy... Allow me..."

– Постойте... – остановил ее Никитин. – Здравствуйте, Годфруа... Позвольте...

He was out of breath, did not know what to say; with one hand he held her by the arm, and with the other – the blue material. She looked, not quite frightened, not quite astonished, at him with wide eyes.

Он запыхался, не знал что говорить; одною рукой держал ее за руку, а другою – за синюю материю. А она не то испугалась, не то удивилась и глядела на него большими глазами.

"Allow me..." Nikitin went on, afraid she would slip away. "I need to tell you something... Only... it’s awkward here. I can’t, I’m not able to... Do you understand, Godefroy, I can’t... that’s all..."

– Позвольте... – продолжал Никитин, боясь, чтоб она не ушла. – Мне нужно вам кое-что сказать... Только... здесь неудобно. Я не могу, не в состоянии... Понимаете ли, Годфруа, я не могу... вот и всё...

The blue material fell to the floor, and Nikitin took Manyusya by the other hand. She turned pale, her lips moved, then she backed away from Nikitin and found herself in the corner between the wall and the cupboard.

Синяя материя упала на пол, и Никитин взял Манюсю за другую руку. Она побледнела, зашевелила губами, потом попятилась назад от Никитина и очутилась в углу между стеной и шкапом.

"Word of honor, I assure you..." he said quietly. "Manyusya, word of honor..."

– Честное слово, уверяю вас... – сказал он тихо. – Манюся, честное слово...

She threw her head back, and he kissed her on the lips, and to make the kiss last longer he took her cheeks between his fingers; and somehow it came about that he himself ended up in the corner between the cupboard and the wall, while she wound her arms around his neck and pressed her head against his chin.

Она откинула назад голову, а он поцеловал ее в губы и, чтоб этот поцелуй продолжался дольше, он взял ее за щеки пальцами; и как-то так вышло, что сам он очутился в углу между шкапом и стеной, а она обвила руками его шею и прижалась к его подбородку головой.

Then the two of them ran out into the garden.

Потом оба побежали в сад.

The Shelestovs’ garden was large, some four desyatinas. In it grew a score or so of old maples and lindens, there was one fir tree, and all the rest were fruit trees: sweet cherries, apples, pears, a wild chestnut, a silvery oleaster... There were many flowers too.

Сад у Шелестовых был большой, на четырех десятинах. Тут росло с два десятка старых кленов и лип, была одна ель, всё же остальное составляли фруктовые деревья: черешни, яблони, груши, дикий каштан, серебристая маслина... Много было и цветов.

Nikitin and Manyusya ran along the paths in silence, laughing, now and then asking each other broken questions they did not answer, while over the garden shone a half-moon, and on the ground, out of the dark grass faintly lit by this half-moon, sleepy tulips and irises stretched up as though begging to be declared their love to as well.

Никитин и Манюся молча бегали по аллеям, смеялись, задавали изредка друг другу отрывистые вопросы, на которые не отвечали, а над садом светил полумесяц и на земле из темной травы, слабо освещенной этим полумесяцем, тянулись сонные тюльпаны и ирисы, точно прося, чтобы и с ними объяснились в любви.

When Nikitin and Manyusya came back into the house, the officers and young ladies had already gathered and were dancing the mazurka. Once again Polyansky led the grand-rond through all the rooms, once again after the dances they played at fortune-telling. Before supper, as the guests were going from the hall into the dining room, Manyusya, left alone with Nikitin, pressed close to him and said:

Когда Никитин и Манюся вернулись в дом, офицеры и барышни были уже в сборе и танцевали мазурку. Опять Полянский водил по всем комнатам grand-rond, опять после танцев играли в судьбу. Перед ужином, когда гости пошли из залы в столовую, Манюся, оставшись одна с Никитиным, прижалась к нему и сказала:

"You speak to Papa and Varya yourself. I’m too ashamed..."

– Ты сам поговори с папой и Варей. Мне стыдно...

After supper he spoke with the old man. Having heard him out, Shelestov thought for a moment and said:

После ужина он говорил со стариком. Выслушав его, Шелестов подумал и сказал:

"I’m very grateful to you for the honor you’re doing me and my daughter, but allow me to speak with you as a friend. I’ll speak not as a father but as one gentleman to another. Tell me, if you please, what makes you so eager to marry so young? It’s only peasants who marry young – there, of course, it’s just their crude way – but what’s it to you? What pleasure is there, at such a young age, in putting fetters on yourself?"

– Очень вам благодарен за честь, которую вы оказываете мне и дочери, но позвольте мне поговорить с вами по-дружески. Буду говорить с вами не как отец, а как джентльмен с джентльменом. Скажите, пожалуйста, что вам за охота так рано жениться? Это только мужики женятся рано, но там, известно, хамство, а вы-то с чего? Что за удовольствие в такие молодые годы надевать на себя кандалы?

"I’m not young at all!" Nikitin said, offended. "I’m going on twenty-seven."

– Я вовсе не молод! – обиделся Никитин. – Мне 27-й год.

"Papa, the horse doctor’s here!" Varya shouted from another room.

– Папа, коновал пришел! – крикнула из другой комнаты Варя.

And the conversation broke off. Varya, Manyusya, and Polyansky saw Nikitin home. When they reached his gate, Varya said:

И разговор прекратился. Домой провожали Никитина Варя, Манюся и Полянский. Когда подошли к его калитке, Варя сказала:

"Why doesn’t your mysterious Metropolitan Metropolitych ever show himself? He might come and see us."

– Что это ваш таинственный Митрополит Митрополитыч никуда не показывается? Пусть бы к нам пришел.

The mysterious Ippolit Ippolitych, when Nikitin came in to him, was sitting on his bed taking off his trousers.

Таинственный Ипполит Ипполитыч, когда вошел к нему Никитин, сидел у себя на постели и снимал панталоны.

"Don’t lie down, my dear fellow!" Nikitin said to him, out of breath. "Wait, don’t lie down!"

– Не ложитесь, голубчик! – сказал ему Никитин, задыхаясь. – Постойте, не ложитесь!

Ippolit Ippolitych quickly put his trousers back on and asked, alarmed:

Ипполит Ипполитыч быстро надел панталоны и спросил встревоженно:

"What is it?"

– Что такое?

"I’m getting married!"

– Я женюсь!

Nikitin sat down beside his colleague and, looking at him in astonishment, as though astonished at himself, said:

Никитин сел рядом с товарищем и, глядя на него удивленно, точно удивляясь самому себе, сказал:

"Just imagine, I’m getting married! To Masha Shelestova! I made the proposal today."

– Представьте, женюсь! На Маше Шелестовой! Сегодня предложение сделал.

"Well? She seems like a good girl. Only very young."

– Что ж? Она девушка, кажется, хорошая. Только молода очень.

"Yes, young!" Nikitin sighed and shrugged uneasily. "Very, very young!"

– Да, молода! – вздохнул Никитин и озабоченно пожал плечами. – Очень, очень молода!

"She studied at my school. I know her. In geography she did fairly well, but in history – poorly. And in class she was inattentive."

– Она у меня в гимназии училась. Я ее знаю. По географии училась ничего себе, а по истории – плохо. И в классе была невнимательна.

Nikitin suddenly felt sorry, for some reason, for his colleague, and wanted to say something kind and comforting to him.

Никитину вдруг почему-то стало жаль своего товарища и захотелось сказать ему что-нибудь ласковое, утешительное.

"My dear fellow, why don’t you get married?" he asked. "Ippolit Ippolitych, why not marry Varya, for instance? She’s a wonderful, splendid girl! True, she’s very fond of arguing, but what a heart – what a heart she has! She was just asking about you. Marry her, my dear fellow! Eh?"

– Голубчик, отчего вы не женитесь? – спросил он. – Ипполит Ипполитыч, отчего бы вам, например, на Варе не жениться? Это чудная, превосходная девушка! Правда, она очень любит спорить, но зато сердце... какое сердце! Она сейчас про вас спрашивала. Женитесь на ней, голубчик! А?

He knew perfectly well that Varya would never have this dull, snub-nosed man, but he went on urging him to marry her all the same. Why?

Он отлично знал, что Варя не пойдет за этого скучного курносого человека, но все-таки убеждал его жениться на ней. Зачем?

"Marriage is a serious step," said Ippolit Ippolitych, after thinking it over. "One must consider everything, weigh it all – it can’t be done just like that. Prudence never hurts, especially in marriage, when a man, ceasing to be a bachelor, begins a new life."

– Женитьба – шаг серьезный, – сказал Ипполит Ипполитыч, подумав. – Надо обсудить все, взвесить, а так нельзя. Благоразумие никогда не мешает, а в особенности в женитьбе, когда человек, перестав быть холостым, начинает новую жизнь.

And he went on to say things that everyone had long known. Nikitin stopped listening to him, said good night, and went off to his room. He undressed quickly and lay down quickly, so as to begin thinking sooner about his happiness, about Manyusya, about the future; he smiled, and suddenly remembered that he had still not read Lessing.

И он заговорил о том, что всем давно уже известно. Никитин не стал слушать его, простился и пошел к себе. Он быстро разделся и быстро лег, чтобы поскорее начать думать о своем счастии, о Манюсе, о будущем, улыбнулся и вдруг вспомнил, что он не читал еще Лессинга.

"I’ll have to read him..." he thought. "Though really, why should I read him? To the devil with him!"

"Надо будет прочесть... – подумал он. – Впрочем, зачем мне его читать? Ну его к чёрту!"

And, worn out by his own happiness, he fell asleep at once and smiled until morning.

И утомленный своим счастьем, он тотчас же уснул и улыбался до самого утра.

He dreamed of the clatter of horses’ hooves on a plank floor; he dreamed of them leading first the black Count Nulin, then the white Giant, then his sister Mayka, out of the stable...

Снился ему стук лошадиных копыт о бревенчатый пол; снилось, как из конюшни вывели сначала вороного Графа Нулина, потом белого Великана, потом сестру его Майку...

"It was very crowded and noisy in the church, and once someone even cried out, and the archpriest who married Manyusya and me looked over his spectacles at the crowd and said sternly:

"В церкви было очень тесно и шумно, и раз даже кто-то вскрикнул, и протоиерей, венчавший меня и Манюсю, взглянул через очки на толпу и сказал сурово:

"Don’t walk about the church, and don’t make noise – stand quietly and pray. You must have the fear of God."

– Не ходите по церкви и не шумите, а стойте тихо и молитесь. Надо страх божий иметь.

My groomsmen were two of my colleagues, and Manya’s were Staff-Captain Polyansky and Lieutenant Gernet. The bishop’s choir sang magnificently. The crackle of the candles, the brilliance, the fine clothes, the officers, the many joyful, contented faces, and Manya’s own peculiar, ethereal look, and altogether the whole setting and the words of the wedding prayers moved me to tears, filled me with a sense of triumph. I thought: how my life has blossomed, how poetically and beautifully it has turned out lately! Two years ago I was still a student, living in cheap rooms on Neglinnaya, without money, without family, and, as it seemed to me then, without a future. Now I am a schoolmaster in one of the best provincial towns, well provided for, loved, spoiled. It is for me, I thought, that this crowd has gathered, for me that three great candelabra burn, that the archdeacon roars, that the choir strains its best, and for me that this young creature – who in a little while will be called my wife – is so young, so graceful, so joyful. I remembered our first meetings, our drives out of town, the declaration of love, and the weather, which, as if on purpose, had been wonderfully fine all summer; and that happiness which once, on Neglinnaya, had seemed to me possible only in novels and stories, I was now actually experiencing, seemed almost to be holding in my own hands.

Шаферами у меня были два моих товарища, а у Мани – штабс-капитан Полянский и поручик Гернет. Архиерейский хор пел великолепно. Треск свечей, блеск, наряды, офицеры, множество веселых, довольных лиц и какой-то особенный, воздушный вид у Мани, и вся вообще обстановка и слова венчальных молитв трогали меня до слез, наполняли торжеством. Я думал: как расцвела, как поэтически красиво сложилась в последнее время моя жизнь! Два года назад я был еще студентом, жил в дешевых номерах на Неглинном, без денег, без родных и, как казалось мне тогда, без будущего. Теперь же я – учитель гимназии в одном из лучших губернских городов, обеспечен, любим, избалован. Для меня вот, думал я, собралась теперь эта толпа, для меня горят три паникадила, ревет протодьякон, стараются певчие, и для меня так молодо, изящно и радостно это молодое существо, которое немного погодя будет называться моею женой. Я вспомнил первые встречи, наши поездки за город, объяснение в любви и погоду, которая, как нарочно, всё лето была дивно хороша; и то счастье, которое когда-то на Неглинном представлялось мне возможным только в романах и повестях, теперь я испытывал на самом деле, казалось, брал его руками.

After the wedding everyone crowded around Manya and me in disorder and expressed their sincere pleasure, offered congratulations and wished us happiness. The brigade general, an old man of nearly seventy, congratulated Manyusya alone and said to her, in his creaky old man’s voice, so loudly that it carried through the whole church:

После венчания все в беспорядке толпились около меня и Мани и выражали свое искреннее удовольствие, поздравляли и желали счастья. Бригадный генерал, старик лет под семьдесят, поздравил одну только Манюсю и сказал ей старческим скрипучим голосом, так громко, что пронеслось по всей церкви:

"I hope, my dear, that even after the wedding you’ll stay just such a rosebud."

– Надеюсь, милая, и после свадьбы вы останетесь всё таким же розаном.

The officers, the headmaster, and all the teachers smiled out of politeness, and I too felt a pleasant, insincere smile come over my own face. Dear Ippolit Ippolitych, the teacher of history and geography, who always says what everyone has long known, shook my hand hard and said with feeling:

Офицеры, директор и все учителя улыбнулись из приличия, и я тоже почувствовал на своем лице приятную неискреннюю улыбку. Милейший Ипполит Ипполитыч, учитель истории и географии, всегда говорящий то, что всем давно известно, крепко пожал мне руку и сказал с чувством:

"Until now you were unmarried and lived alone, but now you are married and will live as two."

– До сих пор вы были не женаты и жили одни, а теперь вы женаты и будете жить вдвоем.

From the church we drove to the two-story unplastered house which I am now receiving as a dowry. Besides this house, Manya brings some twenty thousand in money, and also some Melitonovka wasteland with a watchman’s lodge, where, they say, there are great numbers of hens and ducks which, left unsupervised, have gone half wild. On our return from the church I stretched out, sprawled on the Turkish divan in my new study, and smoked; I felt as soft, comfortable, and snug as never before in my life, while outside the guests were shouting hurrah, and in the front hall a poor band was playing flourishes and all sorts of nonsense. Varya, Manya’s sister, ran into the study with a glass in her hand and a strange, strained expression, as though her mouth were full of water; she seemed to want to run on further, but suddenly burst out laughing and then sobbing, and the glass rolled ringing across the floor. We caught her under the arms and led her away.

Из церкви поехали в двухэтажный нештукатуренный дом, который я получаю теперь в приданое. Кроме этого дома, за Маней деньгами тысяч двадцать и еще какая-то Мелитоновская пустошь со сторожкой, где, как говорят, множество кур и уток, которые без надзора становятся дикими. По приезде из церкви, и потягивался, развалясь у себя в новом кабинете на турецком диване, и курил; мне было мягко, удобно и уютно, как никогда в жизни, а в это время гости кричали ура, и в передней плохая музыка играла туши и всякий вздор. Варя, сестра Мани, вбежала в кабинет с бокалом в руке и с каким-то странным, напряженным выражением, точно у нее рот был полон воды; она, по-видимому, хотела бежать дальше, но вдруг захохотала и зарыдала, и бокал со звоном покатился по полу. Мы подхватили ее под руки и увели.

"No one can understand!" she muttered afterward in the farthest room, lying on the nurse’s bed. "No one, no one! My God, no one can understand!"

– Никто не может понять! – бормотала она потом в самой дальней комнате, лежа на постели у кормилицы. – Никто, никто! Боже мой, никто не может понять!

But everyone understood perfectly well that she was four years older than her sister Manya and still unmarried, and that she wept not out of envy but from the sad awareness that her time was slipping away and perhaps already had. When the quadrille was danced, she was already back in the hall, her face tear-stained and heavily powdered, and I saw Staff-Captain Polyansky holding a saucer of ice cream out to her while she ate it with a little spoon...

Но все отлично понимали, что она старше своей сестры Мани на четыре года и всё еще не замужем и что плакала она не из зависти, а из грустного сознания, что время ее уходит и, быть может, даже ушло. Когда танцевали кадриль, она была уже в зале, с заплаканным, сильно напудренным лицом, и я видел, как штабс-капитан Полянский держал перед ней блюдечко с мороженым, а она кушала ложечкой...

It is already past five in the morning. I took up my diary to describe my full, many-sided happiness, and thought I would write six pages and read them to Manya tomorrow, but, strange thing, everything in my head has gotten muddled, become as unclear as a dream, and the only thing that comes back to me sharply is this episode with Varya, and I want to write: poor Varya! I could just go on sitting here writing: poor Varya! And now the trees have begun to rustle: there will be rain; the crows are cawing, and my Manya, who has only just fallen asleep, has, for some reason, a sad face."

Уже шестой час утра. Я взялся за дневник, чтобы описать свое полное, разнообразное счастье, и думал, что напишу листов шесть и завтра прочту Мане, но, странное дело, у меня в голове всё перепуталось, стало неясно, как сон, и мне припоминается резко только этот эпизод с Варей и хочется написать: бедная Варя! Вот так бы всё сидел и писал: бедная Варя! Кстати же зашумели деревья: будет дождь; каркают вороны, и у моей Мани, которая только что уснула, почему-то грустное лицо".

After that Nikitin did not touch his diary for a long time. In the first days of August the re-examinations and entrance examinations began for him, and after the Feast of the Dormition – regular classes. Usually around nine in the morning he would go off to work, and by ten he would already be pining for Manya and his new home, glancing at his watch. In the lower forms he would make one of the boys dictate, and while the children wrote, he would sit on the windowsill with his eyes closed and daydream; whether he dreamed of the future or recalled the past, it all came out equally lovely, like a fairy tale. In the upper forms they read Gogol or Pushkin’s prose aloud, and this brought on a drowsiness in him; in his imagination people, trees, fields, riders on horseback would rise up, and he would say with a sigh, as though marveling at the author:

Потом Никитин долго не трогал своего дневника. В первых числах августа начались у него переэкзаменовки и приемные экзамены, а после Успеньева дня – классные занятия. Обыкновенно в девятом часу утра он уходил на службу и уже в десятом начинал тосковать по Мане и по своем новом доме и посматривал на часы. В низших классах он заставлял кого-нибудь из мальчиков диктовать и, пока дети писали, сидел на подоконнике с закрытыми глазами и мечтал; мечтал ли он о будущем, вспоминал ли о прошлом – всё у него выходило одинаково прекрасно, похоже на сказку. В старших классах читали вслух Гоголя или прозу Пушкина, и это нагоняло на него дремоту, в воображении вырастали люди, деревья, поля, верховые лошади, и он говорил со вздохом, как бы восхищаясь автором:

"How fine that is!"

– Как хорошо!

During the long recess Manya would send him his lunch wrapped in a napkin white as snow, and he would eat it slowly, unhurriedly, to draw out the pleasure, while Ippolit Ippolitych, who usually had nothing but a roll for his own lunch, would watch him with respect and envy and say something well known, such as:

Во время большой перемены Маня присылала ему завтрак в белой, как снег, салфеточке, и он съедал его медленно, с расстановкой, чтобы продлить наслаждение, а Ипполит Ипполитыч, обыкновенно завтракавший одною только булкой, смотрел на него с уважением и с завистью и говорил что-нибудь известное, вроде:

"Man cannot exist without food."

– Без пищи люди не могут существовать.

From school Nikitin would go on to his private lessons, and when at last, toward six, he came home, he felt both joy and anxiety, as though he had not been home for a whole year. He would run up the stairs out of breath, find Manya, embrace her, kiss her, and swear that he loved her, that he could not live without her, assure her that he had missed her terribly, and ask her, fearfully, whether she was well and why her face looked so unhappy. Then they would dine together. After dinner he would lie down on the divan in his study and smoke, while she sat beside him and talked in a low voice.

Из гимназии Никитин шел на частные уроки, и когда наконец в шестом часу возвращался домой, то чувствовал и радость и тревогу, как будто не был дома целый год. Он вбегал по лестнице, запыхавшись, находил Маню, обнимал ее, целовал и клялся, что любит ее, жить без нее не может, уверял, что страшно соскучился, и со страхом спрашивал ее, здорова ли она и отчего у нее такое невеселое лицо. Потом вдвоем обедали. После обеда он ложился в кабинете на диван и курил, а она садилась возле и рассказывала вполголоса.

His happiest days now were Sundays and holidays, when he stayed home from morning till evening. On these days he took part in a naive but extraordinarily pleasant life, one that reminded him of pastoral idylls. He watched without tiring as his sensible, practical Manya set up house, and he himself, to show that he was not idle about the place, would do something useless too – roll the brake out of the shed, say, and inspect it from every side. Manyusya had, from three cows, built up a real dairy operation, and in the cellar and the outer larder she had many jugs of milk and pots of sour cream, all of which she was saving for butter. Sometimes, as a joke, Nikitin would ask her for a glass of milk; she would be alarmed, since this was not the proper order of things, but he would laugh and embrace her, saying:

Самыми счастливыми днями у него были теперь воскресенья и праздники, когда он с утра до вечера оставался дома. В эти дни он принимал участие в наивной, но необыкновенно приятной жизни, напоминавшей ему пастушеские идиллии. Он не переставая наблюдал, как его разумная и положительная Маня устраивала гнездо, и сам тоже, желая показать, что он не лишний в доме, делал что-нибудь бесполезное, например, выкатывал из сарая шарабан и оглядывал его со всех сторон. Манюся завела от трех коров настоящее молочное хозяйство, и у нее в погребе и на погребице было много кувшинов с молоком и горшочков со сметаной, и всё это она берегла для масла. Иногда ради шутки Никитин просил у нее стакан молока; она пугалась, так как это был непорядок, но он со смехом обнимал ее и говорил:

"There, there, I was joking, my treasure! Only joking!"

– Ну, ну, я пошутил, золото мое! Пошутил!

Or else he would tease her about her fussiness when, for instance, finding in the cupboard some stale, stone-hard scrap of sausage or cheese, she would say with great gravity:

Или же он посмеивался над ее педантизмом, когда она, например, найдя в шкапу завалящий, твердый, как камень, кусочек колбасы или сыру, говорила с важностью:

"That’ll be eaten in the kitchen."

– Это съедят в кухне.

He would remark that such a small scrap was only fit for a mousetrap, and she would begin hotly arguing that men understood nothing about housekeeping and that the servants could not be surprised by anything – send them three poods of relishes to the kitchen and they still wouldn’t blink – and he would agree and, delighted, embrace her. Whatever was right in her words seemed to him extraordinary, wonderful; whatever diverged from his own convictions seemed to him, in his own view, naive and touching.

Он замечал ей, что такой маленький кусочек годится только в мышеловку, а она начинала горячо доказывать, что мужчины ничего не понимают в хозяйстве и что прислугу ничем не удивишь, пошли ей в кухню хоть три пуда закусок, и он соглашался и в восторге обнимал ее. То, что в ее словах было справедливо, казалось ему необыкновенным, изумительным; то же, что расходилось с его убеждениями, было, по его мнению, наивно и умилительно.

Sometimes a philosophical mood came over him, and he would start reasoning on some abstract subject, while she listened and looked into his face with curiosity.

Иногда на него находил философский стих, и он начинал рассуждать на какую-нибудь отвлеченную тему, а она слушала и смотрела ему в лицо с любопытством.

"I am endlessly happy with you, my joy," he would say, running his fingers over her small hands or unbraiding and then rebraiding her plait. "But I don’t look on this happiness of mine as something that fell on me by chance, as if from the sky. This happiness is a wholly natural phenomenon, a consistent one, logically sound. I believe that man is the maker of his own happiness, and now I am simply taking what I myself have created. Yes, I say it without false modesty – this happiness I made myself, and I possess it by right. You know my past. Orphanhood, poverty, an unhappy childhood, a dreary youth – all of it was a struggle, a road I was laying toward happiness..."

– Я бесконечно счастлив с тобой, моя радость, – говорил он, перебирая ей пальчики или распуская и опять заплетая ей косу. – Но на это свое счастье я не смотрю как на нечто такое, что свалилось на меня случайно, точно с неба. Это счастье – явление вполне естественное, последовательное, логически верное. Я верю в то, что человек есть творец своего счастья, и теперь я беру именно то, что я сам создал. Да, говорю без жеманства, это счастье создал я сам и владею им по праву. Тебе известно мое прошлое. Сиротство, бедность, несчастное детство, тоскливая юность – всё это борьба, это путь, который я прокладывал к счастью...

In October the school suffered a heavy loss: Ippolit Ippolitych fell ill with erysipelas of the head and died. For the last two days before his death he was unconscious and delirious, but even in his delirium he said only what everyone had long known:

В октябре гимназия понесла тяжелую потерю: Ипполит Ипполитыч заболел рожей головы и скончался. Два последних дня перед смертью он был в бессознательном состоянии и бредил, но и в бреду говорил только то, что всем известно:

"The Volga flows into the Caspian Sea... Horses eat oats and hay..."

– Волга впадает в Каспийское море... Лошади кушают овес и сено...

On the day he was buried there were no lessons at school. His colleagues and pupils carried the lid and the coffin, and the school choir sang "Holy God" the whole way to the cemetery. Three priests, two deacons, the entire boys’ school, and the bishop’s choir in ceremonial vestments took part in the procession. And passers-by, watching the solemn funeral, crossed themselves and said:

В тот день, когда его хоронили, учения в гимназии не было. Товарищи и ученики несли крышку и гроб, и гимназический хор всю дорогу до кладбища пел "Святый боже". В процессии участвовало три священника, два дьякона, вся мужская гимназия и архиерейский хор в парадных кафтанах. И глядя на торжественные похороны, встречные прохожие крестились и говорили:

"God grant everyone such a death."

– Дай бог всякому так помереть.

Returning home from the cemetery, deeply moved, Nikitin got out his diary from the desk and wrote:

Вернувшись с кладбища домой, растроганный Никитин отыскал в столе свой дневник и написал:

"They have just lowered Ippolit Ippolitovich Ryzhitsky into his grave.

"Сейчас опустили в могилу Ипполита Ипполитовича Рыжицкого.

Peace to your ashes, humble toiler! Manya, Varya, and all the women who were at the funeral wept sincerely, perhaps because they knew that no woman had ever loved this uninteresting, downtrodden man. I wanted to say a warm word over my colleague’s grave, but I was warned beforehand that this might not please the headmaster, since he had not liked the deceased. This is, I think, the first day since the wedding that my heart has not been light..."

Мир праху твоему, скромный труженик! Маня, Варя и все женщины, бывшие на похоронах, искренно плакали, быть может, оттого, что знали, что этого неинтересного, забитого человека не любила никогда ни одна женщина. Я хотел сказать на могиле товарища теплое слово, но меня предупредили, что это может не понравиться директору, так как он не любил покойного. После свадьбы это, кажется, первый день, когда у меня не легко на душе..."

After that nothing especially eventful happened for the rest of the school year.

Затем во весь учебный сезон не было никаких особенных событий.

The winter was sluggish, without frosts, with wet snow; on the eve of Epiphany, for instance, the wind howled plaintively all night long, as in autumn, and water dripped from the roofs, and in the morning, during the blessing of the waters, the police let no one onto the river, since it was said the ice had swollen and darkened. But in spite of the bad weather, Nikitin lived just as happily as he had in summer. There was even one extra amusement added: he had learned to play vint. Only one thing sometimes troubled and irritated him and seemed to keep him from being entirely happy: the cats and dogs he had received as part of the dowry. The rooms always smelled, especially in the mornings, like a menagerie, and nothing could drown out the smell; the cats often fought with the dogs. The ill-tempered Mushka was fed ten times a day, and still did not acknowledge Nikitin and growled at him:

Зима была вялая, без морозов, с мокрым снегом; под Крещенье, например, всю ночь ветер жалобно выл по-осеннему, и текло с крыш, а утром во время водосвятия полиция не пускала никого на реку, так как, говорили, лед надулся и потемнел. Но, несмотря на дурную погоду, Никитину жилось так же счастливо, как и летом. Даже еще прибавилось одно лишнее развлечение: он научился играть в винт. Только одно иногда волновало и сердило его и, казалось, мешало ему быть вполне счастливым: это кошки и собаки, которых он получил в приданое. В комнатах всегда, особенно по утрам, пахло, как в зверинце, и этого запаха ничем нельзя было заглушить; кошки часто дрались с собаками. Злую Мушку кормили по десяти раз в день, она по-прежнему не признавала Никитина и ворчала на него:

"Grrr... nga-nga-nga..."

– Ррр... нга-нга-нга...

Once, during Great Lent, at midnight, he was walking home from the club where he had been playing cards. It was raining, dark, and muddy. Nikitin felt an unpleasant residue in his soul and could not understand what it was from: whether from having lost twelve rubles at the club, or from one of his partners, when they were settling up, remarking that Nikitin had money to burn – clearly hinting at the dowry? He did not regret the twelve rubles, and his partner’s words contained nothing truly insulting, but it was unpleasant all the same. He did not even feel like going home.

Как-то Великим постом в полночь возвращался он домой из клуба, где играл в карты. Шел дождь, было темно и грязно. Никитин чувствовал на душе неприятный осадок и никак не мог понять, отчего это: оттого ли, что он проиграл в клубе двенадцать рублей, или оттого, что один из партнеров, когда расплачивались, сказал, что у Никитина куры денег не клюют, очевидно, намекая на приданое? Двенадцать рублей было не жалко, и слова партнера не содержали в себе ничего обидного, но все-таки было неприятно. Даже домой не хотелось.

"Ugh, how unpleasant!" he said, stopping by a streetlamp.

– Фуй, как нехорошо! – проговорил он, останавливаясь около фонаря.

It occurred to him that he did not regret the twelve rubles precisely because they had come to him for nothing. Now if he had been a working man, he would have known the value of every kopeck and would not have been indifferent to winning or losing. And indeed, he reasoned, all his happiness had come to him for nothing, gratuitously, and was in essence as much a luxury for him as medicine is for a healthy man; if he, like the vast majority of people, had been oppressed by worry over his daily bread, had struggled for existence, if his back and chest ached from labor, then supper, a warm cozy home, and family happiness would have been a necessity, a reward, an ornament to his life; as things were, all this had some strange, indefinite meaning.

Ему пришло в голову, что двенадцати рублей ему оттого не жалко, что они достались ему даром. Вот если бы он был работником, то знал бы цену каждой копейке и не был бы равнодушен к выигрышу и проигрышу. Да и всё счастье, рассуждал он, досталось ему даром, понапрасну и в сущности было для него такою же роскошью, как лекарство для здорового; если бы он, подобно громадному большинству людей, был угнетен заботой о куске хлеба, боролся за существование, если бы у него болели спина и грудь от работы, то ужин, теплая уютная квартира и семейное счастье были бы потребностью, наградой и украшением его жизни; теперь же всё это имело какое-то странное, неопределенное значение.

"Ugh, how unpleasant!" he repeated, perfectly aware that such reasoning was itself already a bad sign.

– Фуй, как нехорошо! – повторил он, отлично понимая, что эти рассуждения сами по себе уже дурной знак.

When he got home, Manya was in bed. She was breathing evenly and smiling and, it seemed, sleeping with great pleasure. Beside her, curled into a ball, lay the white cat, purring. While Nikitin was lighting a candle and lighting a cigarette, Manya woke and thirstily drank a glass of water.

Когда он пришел домой, Маня была в постели. Она ровно дышала и улыбалась и, по-видимому, спала с большим удовольствием. Возле нее, свернувшись клубочком, лежал белый кот и мурлыкал. Пока Никитин зажигал свечу и закуривал, Маня проснулась и с жадностью выпила стакан воды.

"I ate too much marmalade," she said, and laughed. "Were you at my family’s?" she asked, after a pause.

– Мармеладу наелась, – сказала она и засмеялась. – Ты у наших был? – спросила она, помолчав.

"No, I wasn’t."

– Нет, не был.

Nikitin already knew that Staff-Captain Polyansky, on whom Varya had lately been counting heavily, had received a transfer to one of the western provinces and was already making his farewell calls about town, and that was why things were dull at his father-in-law’s house.

Никитин уже знал, что штабс-капитан Полянский, на которого в последнее время сильно рассчитывала Варя, получил перевод в одну из западных губерний и уже делал в городе прощальные визиты, и поэтому в доме тестя было скучно.

"Varya stopped by this evening," said Manya, sitting up. "She didn’t say anything, but you could see from her face how heavy her heart is, poor thing. I can’t stand Polyansky. Fat, flabby, and when he walks or dances his cheeks shake... Not my sort at all. But still, I used to think he was a decent man."

– Вечером заходила Варя, – сказала Маня, садясь. – Она ничего не говорила, но по лицу видно, как ей тяжело, бедняжке. Терпеть не могу Полянского. Толстый, обрюзг, а когда ходит или танцует, щеки трясутся... Не моего романа. Но все-таки я считала его порядочным человеком.

"I still think he’s decent."

– Я и теперь считаю его порядочным.

"Then why did he treat Varya so badly?"

– А зачем он так дурно поступил с Варей?

"Badly how?" Nikitin asked, beginning to feel annoyed at the white cat, which was stretching, arching its back. "As far as I know, he never made her a proposal and never made any promises."

– Почему же дурно? – спросил Никитин, начиная чувствовать раздражение против белого кота, который потягивался, выгнув спину. – Насколько мне известно, он предложения не делал и обещаний никаких не давал.

"Then why did he keep coming to the house so often? If he didn’t mean to marry, he shouldn’t have come."

– А зачем он часто бывал в доме? Если не намерен жениться, то не ходи.

Nikitin blew out the candle and lay down. But he did not want either to sleep or to lie still. It seemed to him that his head was enormous and empty, like a barn, and that new, peculiar thoughts, shaped like long shadows, were wandering about inside it. He thought that, besides the soft icon-lamp light smiling upon quiet family happiness, besides this little world in which he and this cat, too, lived so calmly and sweetly, there was, after all, another world... And he suddenly felt a passionate, almost anguished longing for that other world, to work himself somewhere in a factory or a great workshop, to speak from a lecturer’s chair, to write, to publish, to make a noise, to grow weary, to suffer... He longed for something that would seize hold of him to the point of forgetting himself, to the point of indifference toward personal happiness, whose sensations were so monotonous. And suddenly, in his imagination, as if alive, the clean-shaven Shebaldin rose up and said with horror:

Никитин потушил свечу и лег. Но не хотелось ни спать, ни лежать. Ему казалось, что голова у него громадная и пустая, как амбар, и что в ней бродят новые, какие-то особенные мысли в виде длинных теней. Он думал о том, что, кроме мягкого лампадного света, улыбающегося тихому семейному счастью, кроме этого мирка, в котором так спокойно и сладко живется ему и вот этому коту, есть ведь еще другой мир... И ему страстно, до тоски вдруг захотелось в этот другой мир, чтобы самому работать где-нибудь на заводе или в большой мастерской, говорить с кафедры, сочинять, печатать, шуметь, утомляться, страдать... Ему захотелось чего-нибудь такого, что захватило бы его до забвения самого себя, до равнодушия к личному счастью, ощущения которого так однообразны. И в воображении вдруг, как живой, вырос бритый Шебалдин и проговорил с ужасом:

"You haven’t even read Lessing! How far behind you’ve fallen! My God, how you’ve let yourself go!"

– Вы не читали даже Лессинга! Как вы отстали! Боже, как вы опустились!

Manya began drinking water again. He glanced at her neck, her full shoulders and bosom, and remembered the word the brigade general had once said in church: a rosebud.

Маня опять стала пить воду. Он взглянул на ее шею, полные плечи и грудь и вспомнил слово, которое когда-то в церкви сказал бригадный генерал: розан.

"A rosebud," he muttered, and laughed.

– Розан, – пробормотал он и засмеялся.

In answer, from under the bed, the drowsy Mushka growled:

В ответ ему под кроватью заворчала сонная Мушка:

"Grrr... nga-nga-nga..."

– Ррр... нга-нга-нга...

A heavy spite, like a cold hammer, turned over in his soul, and he felt a sudden urge to say something coarse to Manya, even to jump up and strike her. His heart began to pound.

Тяжелая злоба, точно холодный молоток, повернулась в его душе, и ему захотелось сказать Мане что-нибудь грубое и даже вскочить и ударить ее. Началось сердцебиение.

"So then," he asked, holding himself in check, "if I went about calling at your house, I was bound to marry you?"

– Так значит, – спросил он, сдерживая себя, – если я ходил к вам в дом, то непременно должен был жениться на тебе?

"Of course. You understand that perfectly well yourself."

– Конечно. Ты сам это отлично понимаешь.

"Charming."

– Мило.

And a minute later he repeated again:

И через минуту опять повторил:

"Charming."

– Мило.

So as not to say something he would regret, and to calm his heart, Nikitin went off to his study and lay down on the divan without a pillow, then lay for a while on the floor, on the carpet.

Чтобы не сказать лишнего и успокоить сердце, Никитин пошел к себе в кабинет и лег на диван без подушки, потом полежал на полу, на ковре.

"What nonsense!" he told himself, trying to calm down. "You’re a teacher, you work in the noblest of callings... What other world could you possibly need? What foolishness!"

"Какой вздор! – успокаивал он себя. – Ты – педагог, работаешь на благороднейшем поприще... Какого же тебе еще нужно другого мира? Что за чепуха!"

But at once he told himself, with certainty, that he was not a teacher at all, but a functionary, as untalented and characterless as the Czech who taught Greek; he had never had any calling for teaching, had never known anything of pedagogy and had never taken an interest in it, did not know how to handle children; the value of what he taught was unknown to him, and perhaps he was even teaching what was useless. The late Ippolit Ippolitych had been openly dull-witted, and all his colleagues and pupils knew exactly who he was and what to expect of him; whereas he, Nikitin, like the Czech, knew how to conceal his own dullness and cleverly deceived everyone, making a show that, thank God, all was going well with him. These new thoughts frightened Nikitin; he refused to entertain them, called them foolish, and told himself it was all just his nerves, that he would laugh at himself for it later...

Но тотчас же он с уверенностью говорил себе, что он вовсе не педагог, а чиновник, такой же бездарный и безличный, как чех, преподаватель греческого языка; никогда у него не было призвания к учительской деятельности, с педагогией он знаком не был и ею никогда не интересовался, обращаться с детьми не умеет; значение того, что он преподавал, было ему неизвестно, и, быть может, даже он учил тому, что не нужно. Покойный Ипполит Ипполитыч был откровенно туп, и все товарищи и ученики знали, кто он и чего можно ждать от него; он же, Никитин, подобно чеху, умеет скрывать свою тупость и ловко обманывает всех, делая вид, что у него, слава богу, всё идет хорошо. Эти новые мысли пугали Никитина, он отказывался от них, называл их глупыми и верил, что всё это от нервов, что сам же он будет смеяться над собой...

And indeed, toward morning he was already laughing at his own nervousness and calling himself an old woman, but by then it was already clear to him that his peace of mind was lost, probably forever, and that in the two-story unplastered house happiness was no longer possible for him. He sensed that the illusion had run dry and that a new, nervous, conscious life was already beginning, one at odds with peace of mind and personal happiness.

И в самом деле, под утро он уже смеялся над своею нервностью и называл себя бабой, но для него уже было ясно, что покой потерян, вероятно, навсегда и что в двухэтажном нештукатуренном доме счастье для него уже невозможно. Он догадывался, что иллюзия иссякла и уже начиналась новая, нервная, сознательная жизнь, которая не в ладу с покоем и личным счастьем.

The next day, Sunday, he was at the school church and saw the headmaster and his colleagues there. It seemed to him that all of them were occupied solely with carefully concealing their own ignorance and their own discontent with life, and he himself, so as not to betray his own unease to them, smiled pleasantly and talked of trifles. Afterward he went to the station and watched the mail train come in and leave, and it pleased him that he was alone and did not have to talk to anyone.

На другой день, в воскресенье, он был в гимназической церкви и виделся там с директором и товарищами. Ему казалось, что все они были заняты только тем, что тщательно скрывали свое невежество и недовольство жизнью, и сам он, чтобы не выдать им своего беспокойства, приятно улыбался и говорил о пустяках. Потом он ходил на вокзал и видел там, как пришел и ушел почтовый поезд, и ему приятно было, что он один и что ему не нужно ни с кем разговаривать.

At home he found his father-in-law and Varya, who had come to dine with him. Varya’s eyes were red from crying, and she complained of a headache, while Shelestov ate a great deal and talked about how unreliable young people were nowadays and how little of the gentleman there was left in them.

Дома застал он тестя и Варю, которые пришли к нему обедать. Варя была с заплаканными глазами и жаловалась на головную боль, а Шелестов ел очень много и говорил о том, как теперешние молодые люди ненадежны и как мало в них джентльменства.

"It’s boorishness!" he said. "So I’ll tell him straight out: this is boorishness, my dear sir!"

– Это хамство! – говорил он. – Так я ему прямо и скажу: это хамство, милостивый государь!

Nikitin smiled pleasantly and helped Manya entertain the guests, but after dinner he went off to his study and locked himself in.

Никитин приятно улыбался и помогал Мане угощать гостей, но после обеда пошел к себе в кабинет и заперся.

The March sun shone brightly, and its hot rays fell through the windowpanes onto the desk. It was only the twentieth of the month, but already people were driving on wheels, and the starlings were chattering in the garden. It seemed as though at any moment Manyusya would come in, put one arm around his neck, and say that the saddle horses or the brake had been brought round to the porch, and ask what she should wear so as not to catch cold. Spring was beginning, as wonderful as it had been the year before, and promising the same joys... But Nikitin was thinking that it would be good now to take a leave and go to Moscow, and put up there in the familiar rooms on Neglinnaya. In the next room they were drinking coffee and talking about Staff-Captain Polyansky, and he tried not to listen, and wrote in his diary: "Where am I, my God?! I am surrounded by vulgarity and vulgarity. Dull, petty people, pots of sour cream, jugs of milk, cockroaches, foolish women... There is nothing more terrible, more insulting, more dreary than vulgarity. To flee from here, to flee this very day, or else I shall lose my mind!"

Мартовское солнце светило ярко, и сквозь оконные стекла падали на стол горячие лучи. Было еще только двадцатое число, но уже ездили на колесах, и в саду шумели скворцы. Похоже было на то, что сейчас вот войдет Манюся, обнимет одною рукой за шею и скажет, что подали к крыльцу верховых лошадей или шарабан, и спросит, что ей надеть, чтобы не озябнуть. Начиналась весна такая же чудесная, как и в прошлом году, и обещала те же радости... Но Никитин думал о том, что хороню бы взять теперь отпуск и уехать в Москву и остановиться там на Неглинном в знакомых номерах. В соседней комнате пили кофе и говорили о штабс-капитане Полянском, а он старался не слушать и писал в своем дневнике: "Где я, боже мой?! Меня окружает пошлость и пошлость. Скучные, ничтожные люди, горшочки со сметаной, кувшины с молоком, тараканы, глупые женщины... Нет ничего страшнее, оскорбительнее, тоскливее пошлости. Бежать отсюда, бежать сегодня же, иначе я сойду с ума!"

The Teacher of Literature

Cite this passage

Support this project