Oysters
Устрицы
Headnote
"Oysters" ("Устрицы") dates from 1884, the year Chekhov qualified as a physician while still supporting his family by the piecework of comic journalism. Unlike most of the Antosha Chekhonte squibs surrounding it in the magazines, this is not a joke: it is a first-person account, told from inside a starving eight-year-old’s fever, of an evening spent begging on a Moscow street beside a father too proud and too broken to get the word out of his mouth.
The story turns on a single unfamiliar word glimpsed on a tavern sign – "oysters" – which the boy’s hunger-addled mind fills in twice, first as a delicacy, then, once his father explains that oysters are eaten alive in their shells, as something monstrous. Two passing gentlemen, amused that so small a child claims to eat oysters, drag him inside to prove it, and the child devours the food set before him, shells included, watched by a laughing crowd, while outside his father is left to beg alone.
Chekhov gives the narration entirely to the child’s sensations – hallucinatory hunger sharpening every sound and smell into something unbearable – and withholds the sentimental commentary a lesser writer would have supplied. The father’s mutter at the story’s end, wondering half-ashamed whether he might ask the departing gentlemen for a loan, is left to speak for itself. It is an early instance of the clinical compassion – observed symptom rather than pronounced moral – that would become the signature of Chekhov’s mature fiction.
I don’t need to strain my memory very hard to recall in every
Мне не нужно слишком напрягать память, чтобы во всех
detail a rainy autumn dusk, when I am standing with my father on one
подробностях вспомнить дождливые осенние сумерки, когда я стою с отцом на одной
of the crowded Moscow streets and feeling how a strange sickness is
из многолюдных московских улиц и чувствую, как мною постепенно овладевает
gradually taking hold of me. There is no pain at all, but my legs are giving way, my words
странная болезнь. Боли нет никакой, но ноги мои подгибаются, слова
stick in my throat, my head sags weakly to one side... Evidently
останавливаются поперек горла, голова бессильно склоняется набок... По-видимому,
I am about to fall down and lose consciousness at any moment.
я сейчас должен упасть и потерять сознание.
If I were taken to a hospital just now, the doctors would have to
Попади я в эти минуты в больницу, доктора должны были бы
write on my chart: Fames hunger (Latin) – a disease not found in
написать на моей доске: Fames голод (лат.) – болезнь, которой нет в
the medical textbooks.
медицинских учебниках.
Beside me on the pavement stands my own father, in a shabby
Возле меня на тротуаре стоит мой родной отец в поношенном
summer overcoat and a tricot cap, from which pokes a whitish tuft of
летнем пальто и триковой шапочке, из которой торчит белеющий кусочек ваты. На
cotton wool. On his feet are big, heavy galoshes. A vain man, afraid people might
его ногах большие, тяжелые калоши. Суетный человек, боясь, чтобы люди не
see that he wears his galoshes on bare feet, he has pulled old boot-tops up
увидели, что он носит калоши на босую ногу, натянул на голени старые голенища.
over his shins. This poor, rather foolish eccentric, whom I love all the more
Этот бедный, глуповатый чудак, которого я люблю тем сильнее,
the shabbier and dirtier his once-dandyish summer coat becomes, arrived in
чем оборваннее и грязнее делается его летнее франтоватое пальто, пять месяцев
the capital five months ago to look for a clerical position. For all
тому назад прибыл в столицу искать должности по письменной части. Все пять
five months he has wandered the city, asking for work, and only today did he bring himself to go out
месяцев он шатался по городу, просил дела и только сегодня решился выйти на
into the street and beg...
улицу просить милостыню...
Across from us is a big three-story house with a blue sign: "Tavern."
Против нас большой трехэтажный дом с синей вывеской: "Трактир".
My head is tipped weakly back and to the side, and I cannot help gazing up at
Голова моя слабо откинута назад и набок, и я поневоле гляжу вверх, на освещенные
the lit windows of the tavern. Human figures flicker in the windows. I can see the right side
окна трактира. В окнах мелькают человеческие фигуры. Виден правый бок
of a barrel organ, two oleographs, hanging lamps... Peering into one of
оркестриона, две олеографии, висячие лампы... Вглядываясь в одно из окон, я
the windows, I make out a whitish patch. This patch is motionless, and its straight
усматриваю белеющее пятно. Пятно это неподвижно и своими прямолинейными
outlines stand out sharply against the general dark-brown background. I strain my
контурами резко выделяется из общего темно-коричневого фона. Я напрягаю зрение и
eyes, and in the patch I recognize a white wall-mounted sign. Something is written on it, but what
в пятне узнаю белую стенную вывеску. На ней что-то написано, но что именно – не
exactly – I cannot make out...
видно...
For half an hour I do not take my eyes off the sign. With its whiteness it
Полчаса я не отрываю глаз от вывески. Своею белизною она
draws my gaze and seems to hypnotize my brain. I try to
притягивает мои глаза и словно гипнотизирует мой мозг. Я стараюсь прочесть, но
read it, but my efforts are in vain.
старания мои тщетны.
At last the strange sickness comes fully into its own.
Наконец странная болезнь вступает в свои права.
The noise of carriages begins to sound like thunder to me, and in the street stench
Шум экипажей начинает казаться мне громом, в уличной вони
I make out a thousand smells, my eyes see blinding lightning in the
различаю я тысячи запахов, глаза мои в трактирных лампах и уличных фонарях видят
tavern lamps and the street lanterns. All five of my senses are strained and grasp
ослепительные молнии. Мои пять чувств напряжены и хватают через норму. Я начинаю
beyond their measure. I begin to see what I had not seen before.
видеть то, чего не видел ранее.
A strange word! I have lived on this earth exactly eight years and three
Странное слово! Прожил я на земле ровно восемь лет и три
months, but never once have I heard this word. What does it mean? Could it be the surname
месяца, но ни разу не слыхал этого слова. Что оно значит? Не есть ли это фамилия
of the tavern-keeper? But surely signs bearing surnames are hung over doors, not
хозяина трактира? Но ведь вывески с фамилиями вешаются на дверях, а не на
on walls!
стенах!
"Papa, what does ’oysters’ mean?" I ask in a hoarse
– Папа, что значит устрицы? – спрашиваю я хриплым
voice, straining to turn my face toward my father.
голосом, силясь повернуть лицо в сторону отца.
My father does not hear. He is peering into the movements of the crowd
Отец мой не слышит. Он всматривается в движения толпы и
and following every passer-by with his eyes... From his eyes I can see that he wants
провожает глазами каждого прохожего... По его глазам я вижу, что он хочет
to say something to the passers-by, but the fateful word hangs like a heavy weight on his
сказать что-то прохожим, но роковое слово тяжелой гирей висит на его дрожащих
trembling lips and simply will not break loose. He even took a step after one passer-by and touched
губах и никак не может сорваться. За одним прохожим он даже шагнул и тронул его
his sleeve, but when the man turned around he said "excuse me," grew flustered, and shrank
за рукав, но когда тот обернулся, он сказал "виноват", сконфузился и попятился
back.
назад.
"Papa, what does ’oysters’ mean?" I repeat.
– Папа, что значит устрицы? – повторяю я.
"It’s a kind of animal... It lives in the sea..."
– Это такое животное... Живет в море...
I instantly picture this unknown sea creature to myself. It
Я мигом представляю себе это неведомое морское животное. Оно
must be something between a fish and a crayfish. Since it is a creature of the sea, then of course
должно быть чем-то средним между рыбой и раком. Так как оно морское, то из него
they must make from it a very tasty hot fish soup with fragrant pepper and
приготовляют, конечно, очень вкусную горячую уху с душистым перцем и лавровым
bay leaf, a tangy fish-and-cabbage stew with gristle, crayfish sauce, cold meat with
листом, кисловатую селянку с хрящиками, раковый соус, холодное с хреном... Я
horseradish... I vividly imagine how they bring this animal home from the market, quickly clean it,
живо воображаю себе, как приносят с рынка это животное, быстро чистят его,
and quickly shove it into the pot... quickly, quickly, because everyone is hungry... terribly
быстро суют в горшок... быстро, быстро, потому что всем есть хочется... ужасно
hungry! From the kitchen comes the smell of fried fish and crayfish soup.
хочется! Из кухни несется запах рыбного жаркого и ракового супа.
I feel this smell tickling my palate, my nostrils, feel it
Я чувствую, как этот запах щекочет мое небо, ноздри, как он
gradually taking possession of my whole body... The tavern, my father, the white sign, my
постепенно овладевает всем моим телом... Трактир, отец, белая вывеска, мои
sleeves – everything smells of this smell, smells so strongly that I begin to chew.
рукава – все пахнет этим запахом, пахнет до того сильно, что я начинаю жевать.
I chew and swallow, as though a piece of the sea creature really were
Я жую и делаю глотки, словно и в самом деле в моем рту лежит кусок морского
lying in my mouth...
животного...
My legs are buckling from the pleasure I feel, and so as
Ноги мои гнутся от наслаждения, которое я чувствую, и я, чтобы
not to fall, I grab my father by the sleeve and press myself against his damp summer coat. My father
не упасть, хватаю отца за рукав и припадаю к его мокрому летнему пальто. Отец
shivers and huddles. He is cold...
дрожит и жмется. Ему холодно...
"Papa, are oysters a fast food or a feast food?" I ask.
– Папа, устрицы постные или скоромные? – спрашиваю я.
"They’re eaten alive..." says my father. "They’re in shells,
– Их едят живыми... – говорит отец. – Они в раковинах,
like turtles, only... made of two halves."
как черепахи, но... из двух половинок.
The delicious smell instantly stops tickling my body, and the illusion
Вкусный запах мгновенно перестает щекотать мое тело, и иллюзия
vanishes... Now I understand everything!
пропадает... Теперь я все понимаю!
"How disgusting," I whisper, "how disgusting!"
– Какая гадость, – шепчу я, – какая гадость!
So that’s what oysters are! I imagine to myself a creature that looks
Так вот что значит устрицы! Я воображаю себе животное, похожее
like a frog. A frog sits in a shell, peering out from it with big glittering eyes
на лягушку. Лягушка сидит в раковине, глядит оттуда большими блестящими глазами
and working its repulsive jaws. I picture how they bring this creature home from
и играет своими отвратительными челюстями. Я представляю себе, как приносят с
the market in its shell, with claws, glittering eyes, and slimy
рынка это животное в раковине, с клешнями, блестящими глазами и со склизкой
skin... The children all hide, while the cook, wrinkling her nose in disgust, takes the creature by
кожей... Дети все прячутся, а кухарка, брезгливо морщась, берет животное за
the claw, sets it on a plate, and carries it into the dining room. The grown-ups take it and eat it...
клешню, кладет его на тарелку и несет в столовую. Взрослые берут его и едят...
eat it alive, eyes, teeth, little legs and all! And it squeals and tries to bite
едят живьем, с глазами, с зубами, с лапками! А оно пищит и старается укусить за
someone’s lip...
губу...
I wince, but... but why then do my own teeth start to chew? The creature
Я морщусь, но... но зачем же зубы мои начинают жевать? Животное
is vile, disgusting, terrifying, but I eat it, eat it greedily, afraid to make out its
мерзко, отвратительно, страшно, но я ем его, ем с жадностью, боясь разгадать его
taste and smell. One creature is eaten, and already I see the glittering eyes of a second,
вкус и запах. Одно животное съедено, а я уже вижу блестящие глаза другого,
a third... I eat these too... At last I am eating the napkin, the plate, my father’s galoshes, the white
третьего... Я ем и этих... Наконец ем салфетку, тарелку, калоши отца, белую
sign... I eat everything that meets my eye, because I feel that
вывеску... Ем все, что только попадется мне на глаза, потому что я чувствую, что
only eating will cure my sickness. The oysters stare horribly with their eyes and
только от еды пройдет моя болезнь. Устрицы страшно глядят глазами и
are repulsive, I shudder at the thought of them, but I want to eat! To eat!
отвратительны, я дрожу от мысли о них, но я хочу есть! Есть!
"Give me oysters! Give me some oysters!" bursts
– Дайте устриц! Дайте мне устриц! – вырывается из моей
from my chest in a cry, and I stretch out my hands.
груди крик, и я протягиваю вперед руки.
"Help, gentlemen!" I hear at that moment my father’s
– Помогите, господа! – слышу я в это время глухой,
muffled, choking voice. "It’s shameful to beg, but – my God! – I haven’t the strength left!"
придушенный голос отца. – Совестно просить, но – боже мой! – сил не хватает!
"Give me oysters!" I cry, tugging my father by the coat-tails.
– Дайте устриц! – кричу я, теребя отца за фалды.
"And do you eat oysters, then? Such a little fellow!" I hear
– А ты разве ешь устриц? Такой маленький! – слышу я
laughter beside me.
возле себя смех.
Before us stand two gentlemen in top hats, looking into my face
Перед нами стоят два господина в цилиндрах и со смехом глядят
and laughing.
мне в лицо.
"Do you, little boy, eat oysters? Really? How interesting!
– Ты, мальчуган, ешь устриц? В самом деле? Это интересно!
And how do you eat them?"
Как же ты их ешь?
I remember someone’s strong hand dragging me toward the lit-up tavern.
Помню, чья-то сильная рука тащит меня к освещенному трактиру.
A minute later a crowd gathers around and looks at me with curiosity and
Через минуту собирается вокруг толпа и глядит на меня с любопытством и смехом. Я
laughter. I am sitting at a table eating something slimy, salty, tasting of damp and mold. I eat
сижу за столом и ем что-то склизкое, соленое, отдающее сыростью и плесенью. Я ем
greedily, without chewing, without looking, without asking what it is I am eating. It seems to me that if
с жадностью, не жуя, не глядя и не осведомляясь, что я ем. Мне кажется, что если
I open my eyes I will certainly see glittering eyes, claws, and sharp teeth...
я открою глаза, то непременно увижу блестящие глаза, клешни и острые зубы...
Suddenly I begin chewing something hard. A crunching sound is heard.
Я вдруг начинаю жевать что-то твердое. Слышится хрустенье.
"Ha-ha! He’s eating the shells!" the crowd laughs. "You little fool,
– Ха-ха! Он раковины ест! – смеется толпа. – Дурачок,
can that be eaten?"
разве это можно есть?
After that I remember a terrible thirst. I am lying in my bed and cannot
Засим я помню страшную жажду. Я лежу на своей постели и не могу
fall asleep from the heartburn and the strange taste I feel in my hot mouth. My father
уснуть от изжоги и странного вкуса, который я чувствую в своем горячем рту. Отец
paces from corner to corner, gesturing with his hands.
мой ходит из угла в угол и жестикулирует руками.
"I think I’ve caught a cold," he mutters. "I feel something
– Я, кажется, простудился, – бормочет он. – Что-то
odd in my head... As though someone were sitting inside it... Or maybe
такое чувствую в голове... Словно сидит в ней кто-то... А может быть, это
it’s because I haven’t... um... haven’t eaten today... I really am strange,
оттого, что я не... тово... не ел сегодня... Я, право, странный какой-то,
foolish somehow... I see those gentlemen paying ten roubles for oysters, so why shouldn’t I
глупый... Вижу, что эти господа платят за устриц десять рублей, отчего бы мне не
go up and ask them for a little... as a loan? They’d surely give it to me."
подойти и не попросить у них несколько... взаймы? Наверное бы дали.
Toward morning I fall asleep, and I dream of a frog with claws, sitting in
К утру я засыпаю, и мне снится лягушка с клешнями, сидящая в
a shell and playing with its eyes. At noon I wake up from thirst and look around for my father:
раковине и играющая глазами. В полдень просыпаюсь от жажды и ищу глазами отца:
he is still pacing and gesturing...
он все еще ходит и жестикулирует...
Notes
Примечания