At the Almshouse for the Incurable and the Aged
В приюте для неизлечимо больных и престарелых
Headnote
"At the Almshouse for the Incurable and the Aged" is a short 1884 sketch built almost entirely from a single recurring scene: a schoolgirl and her mother make their weekly Saturday visit to a decrepit, tyrannical grandfather living out his last years in a charity home. He receives them with bad tea, maudlin boasts about a vanished feudal grandeur – serf orchestras, floggings dressed up as discipline, friendships with governors and counts – and a cruelty that surfaces the moment the conversation turns to the granddaughter’s father, whom the old man never forgives for marrying an actress.
The piece belongs to Chekhov’s mid-1880s vein of unsparing family portraiture, where a child’s-eye framing lets the grotesque particulars of the grandfather’s nostalgia – for a world of serfdom, corporal punishment, and casual cruelty – accumulate without editorial comment. The mother’s silent weeping, the girl’s private terror, and the small humiliation of the begged-for money at the story’s end do the moral work that no narrator is allowed to do directly. It is a compact, bitter anticipation of the reckonings with the old gentry order that Chekhov would return to across his career.
Every Saturday evening the schoolgirl Sasha Enyakina, a small
Каждую субботу вечером гимназистка Саша Енякина, маленькая
scrofulous girl in worn-out shoes, goes with her mother to the "N— Almshouse
золотушная девочка в порванных башмаках, ходит со своей мамой в "N-ский приют
for the Incurable and the Aged." There lives her own grandfather, Parfeny Savvich,
для неизлечимо больных и престарелых". Там живет ее родной дедушка Парфений
a retired guards lieutenant. In grandfather’s room it is stuffy and smells of
Саввич, отставной гвардии поручик. В дедушкиной комнате душно и пахнет
lamp oil. On the walls hang unpleasant pictures: a bathing woman cut out of "Niva,"
деревянным маслом. На стенах висят нехорошие картины: вырезанная из "Нивы"
nymphs sunning themselves, a man with a top hat on the back of his head, peering
купальщица, нимфы, греющиеся на солнце, мужчина с цилиндром на затылке, глядящий
through a crack at a naked woman, and so on. In the corners, cobwebs; on the table, crumbs and fish
в щелку на нагую женщину, и проч. В углах паутина, на столе крошки и рыбья
scales... And grandfather himself is unattractive to look at. He is old, hunchbacked, and takes snuff
чешуя... Да и сам дедушка непривлекателен на вид. Он стар, горбат и неаккуратно
sloppily. His eyes water, his toothless mouth is forever open. When Sasha comes in with her
нюхает табак. Глаза его слезятся, беззубый рот вечно открыт. Когда входит Саша с
mother, grandfather smiles, and this smile of his looks like a great wrinkle.
матерью, дедушка улыбается, и эта его улыбка бывает похожа на большую морщину.
"Well, what is it?" grandfather asks Sasha, who has come up to kiss his hand.
– Ну, что? – спрашивает дедушка подходящую к ручке Сашу.
"How’s your father?"
– Что твой отец?
"Still playing the piano in taverns? So, so..."
– Все еще по трактирам на фортепьянах играет? Так, так...
"All this comes from disobedience, from pride... He married this mother of yours and...
Все это от непослушания, от гордыни... На твоей вот этой матери женился и...
turned out a fool... Yes... A nobleman, the son of a noble father, and he married that ’ugh,’ that
дурак вышел... Да... Дворянин, сын благородного отца, а женился на "тьфу", на
one there... an actress, Seryozhka’s daughter! Seryozhka served me as a clarinetist and
ней вот... на актрисе, Сережкиной дочке... Сережка у меня в кларнетистах был и
cleaned the stables... Cry, cry away, my dear! I’m telling the truth... She was a guttersnipe, a guttersnipe she
конюшни чистил... Реви, реви, матушка! Я правду говорю... Хамка была, хамка и
is and remains!"
есть!..
Sasha, looking at her mother, Seryozhka’s daughter and an actress, also begins to
Саша, глядя на мать, Сережкину дочь и актрису, тоже начинает
cry. A heavy, dreadful pause sets in... A little old man with a wooden leg brings in
плакать. Наступает тяжелая, жуткая пауза... Старичок с деревянной ногой вносит
a small samovar of red copper. Parfeny Savvich pours into the teapot a pinch of
маленький самоварчик из красной меди. Парфений Саввич сыплет в чайник щепотку
some strange, very coarse and very grey tea, and brews it.
какого-то странного, очень крупного и очень серого чаю и заваривает.
"Drink!" he says, pouring three large cups.
– Пейте! – говорит он, наливая три большие чашки.
"Drink up, actress!"
– Пей, актриса!
The guests take the cups in hand... The tea is vile, it tastes of mould, but
Гости берут в руки чашки... Чай скверный, отдает плесенью, а не
one cannot refuse to drink: grandfather will take offense. After tea Parfeny Savvich sits his
пить нельзя: дедушка обидится... После чая Парфений Саввич сажает к себе на
granddaughter on his knees and, looking at her with tearful tenderness, begins to caress her...
колени внучку и, глядя на нее с слезливым умилением, начинает ласкать...
"You, granddaughter, are of noble family... Don’t forget it... Our blood
– Ты, внучка, знатной фамилии... Не забывай... Кровь наша
is not some actress’s blood... Never mind that I live in poverty, but your father, on
не актерская какая-нибудь... Ты не гляди, что я в убожестве, а отец твой по
the piano in taverns, tinkles away. Your father does it out of wildness, out of pride, but I
трактирам на фортепьянах трамблянит. Отец твой по дикости, по гордыне, а я по
out of poverty, yet we are still people of consequence... Ask me who I was! You’ll be amazed!"
бедности, но мы важные... Спроси-кася, кем я был! Удивишься!
And grandfather, stroking Sasha’s little head with his bony hand, tells his story:
И дедушка, гладя костлявой рукой Сашину головку, рассказывает:
"In our whole province there were only three great
– У нас во всей губернии было только три великих
men: Count Yegor Grigorich, the governor, and I. We were the foremost
человека: граф Егор Григорьич, губернатор и я. Мы были наипервейшие и
and the greatest of all... I was not rich, granddaughter... All told I had some five thousand
наиглавнейшие... Богат я, внучка, не был... Всего-навсего было у меня паршивой
dessyatinas of wretched land and six hundred souls – and not a scrap more. I had
землицы десятин тысяч пять да смертных душ шестьсот – и больше ни шута. Не
no connections with generals, no noble kin. I was no writer, no
имел я ни связей с полководцами, ни родни знатной. Не был я ни писателем, ни
Raphael of any kind, no philosopher... A man like any other man, in a word... And yet –
Рафаэлем каким-нибудь, ни философом... Человек как человек, одним словом... А
listen, granddaughter! – I doffed my cap before no one, I called the governor Vasya,
между тем – слушай, внучка! – ни перед кем шапки не ломал, губернатора Васей
shook hands with the bishop, and to Count Yegor Grigorich I was the foremost friend
звал, преосвященному руку пожимал и графу Егору Григорьичу наипервейший друг
there was. And all because I knew how to live in enlightenment, in the European way of
был. А все потому, что жить умел в просвещении, в европейском образе мыслей...
thinking..." After a long preamble grandfather tells of his past
После длинного предисловия дедушка рассказывает о своем прошлом
life... He speaks at length, with relish.
житье-бытье... Говорит он долго, с увлечением.
"I used to make the peasant women kneel on peas, so they’d
– Баб обыкновенно на горох на колени ставил, чтоб
wince," he mutters among other things. "A woman winces, and the peasant man finds it funny...
морщились, – бормочет он между прочим. – Баба морщится, а мужику смешно...
The men laugh, and, well, you laugh too, and you feel merry... For the literate ones I had
Мужики смеются, ну, и сам засмеешься, и весело тебе станет... Для грамотных у
another punishment, gentler. I’d either make them learn an account-book by
меня было другое наказание, помягче. Или выучить наизусть счетную книгу
heart, or order them to climb onto the roof and read aloud from there ’Yury
заставлю, или же прикажу взлезть на крышу и читать оттеда вслух "Юрия
Miloslavsky,’ and read it so I could hear it from inside the rooms... When the spiritual
Милославского", да читать так, чтоб мне в комнатах слышно было... Коли духовное
didn’t work, the bodily did..."
не действовало, действовало телесное...
Having told of discipline, without which, in his words, "a man is
Рассказав о дисциплине, без которой, по его словам, "человек
like theory without practice," he remarks that punishment must be balanced
подобен теории без практики", он замечает, что наказанию нужно противополагать
with rewards.
награждения.
"For very daring deeds, such as, say, catching
– За очень отважные поступки, как, например, за поимку
a thief, I rewarded well: I married off old men to young women, freed the young from
вора, жаловал я хорошо: стариков на молоденьких женил, молодых от рекрутчины
conscription, and so on."
освобождал и проч.
Grandfather used to make merry in the old days as "no one
Веселился во время оно дедушка так, как "теперь никто не
makes merry now."
веселится".
"Musicians and singers I had, despite the poverty of my
– Музыкантов и певчих было у меня, несмотря на скудость
means, sixty of them. A Jew was in charge of the music, and a defrocked
средств моих, шестьдесят человек. Музыкой заведовал у меня жид, а певческой –
дьякон-расстрига... Жид был большой музыкант... Черт так не сыграет, как он,
he, the wretch, played. On the double bass, mind you, he’d draw out such flourishes as
проклятый, играл. На контрабасе, бывало, выводил, шельма, такие экивоки, каких
Rubinstein or Beethoven, say, couldn’t draw out even on the violin... He studied music
Рубинштейн или Бетховен, положим, и на скрипке не выведет... Учился нотам он за
abroad, he could play every instrument, and he was a master hand at conducting. Only
границей, жарил на всех инструментах и рукой махать был мастер. Только один
one fault he had: he reeked of rotten fish and his ugliness spoiled the decor.
недостаток был в нем: тухлой рыбой вонял да своим безобразием декорацию портил.
During holidays we had to put him behind a little screen for that reason...
Во время праздников приходилось его по этой причине за ширмочку ставить...
The defrocked deacon, too, was no fool. He knew his notes and knew how to command. Discipline under him
Расстрига тоже не дурак был. И ноты знал и повелевать умел. Дисциплина у него
was at such a pitch that even I was astonished. He achieved everything. His bass would sometimes
была на такой точке, что даже я удивлялся. Он всего достигал. Бас у него иной
sing tenor, a woman in the thick-voiced parts would match the basses... He was a master,
раз дишкантом пел, баба в толстоголосии с басами равнялась... Мастер был,
that rascal... Looked important, dignified... Drank hard, though, but then
разбойник... Видом был важный, сановитый... Пьянствовал только сильно, но ведь
that, granddaughter, depends on the man... Bad for one, good for another. A singer needs to drink,
это, внучка, кому как... Кому вредно, а кому и пользительно. Певчему надо пить,
because vodka thickens the voice... The Jew I paid a hundred roubles a year
потому – от водки голос гуще становится... Жиду я платил в год сто рублей
in paper money, and the deacon I paid nothing... He lived at my expense on food
ассигнациями, а расстриге ничего не платил... Жил он у меня на одних только
alone and got his wages in kind: groats, meat, salt, girls, firewood, and
харчах и жалованье натурой получал: крупой, мясом, солью, девочками, дровами и
so on. He lived like a cat with me, though I often had him flogged in the open air...
проч. Жилось ему у меня, как коту, хоть и частенько порол я его на воздусях...
I remember once I had him and Seryozhka stretched out – her father there, your mother’s father – and...
Помню, раз разложил я его и Сережку, ее вот отца, отца твоей матери, и...
Sasha suddenly jumps up and presses herself to her mother, who has gone pale
Саша вдруг вскакивает и прижимается к матери, которая бледна,
as a sheet, and trembles slightly...
как полотно, и слегка дрожит...
"Mama, let’s go home... I’m scared!"
– Мама, пойдем домой... Мне страшно!
"What are you scared of, granddaughter?"
– Чего тебе, внучка, страшно?
Grandfather comes up to his granddaughter, but she turns away from him, trembling
Дедушка подходит к внучке, но та отворачивается от него, дрожит
and pressing herself harder against her mother.
и сильнее жмется к матери.
"She must have a headache," says the mother
– У нее, должно быть, головка болит, – говорит
in an apologetic voice. "It’s time for her to sleep... Farewell..."
извиняющимся голосом мать. – Пора уж ей спать... Прощайте...
Before leaving, Sasha’s mother goes up to grandfather and, blushing, whispers
Перед уходом Сашина мать подходит к дедушке и, красная, шепчет
something in his ear.
ему что-то на ухо.
"I won’t give it!" mutters grandfather, knitting his brows and mumbling with his
– Не дам! – бормочет дедушка, хмуря брови и шамкая
lips. "Not a kopeck will I give! Let her father get her shoes in his own
губами. – Ни копейки не дам! Пусть отец достает ей на башмаки в своих
taverns, but from me not a kopeck... You’ll be spoiled enough as it is! One does you good, and from
трактирах, а я ни копейки... Будет вас баловать! Вам благодетельствуешь, а от
you one gets nothing but insolent letters. Do you know, my dear, what a letter your dear husband sent me
вас кроме дерзких писем ничего не видишь. Чай, знаешь, какое письмо прислал мне
the other day? ’Sooner,’ he writes, ’will I go wandering about the taverns gathering crumbs
намедни твой муженек... "Скорей, пишет, по трактирам буду шататься да крохи
than humble myself before a Plyushkin...’ Eh? And that to his own father!"
подбирать, чем перед Плюшкиным унижаться..." А? Это отцу-то родному!
"But forgive him," Sasha’s mother begs. "He is so
– Но вы его простите, – просит Сашина мать. – Он так
unhappy, so on edge..."
несчастлив, так нервен...
She begs for a long time. At last grandfather spits angrily, opens
Долго просит она. Наконец дедушка гневно плюет, открывает
his little trunk, and, shielding it with his whole body, takes out from it a yellow, badly
сундучок и, загораживая его всем туловищем, достает оттуда желтую, сильно
crumpled bill... The woman takes the bill with two fingers, and, as though afraid
помятую бумажку... Женщина берет двумя пальцами бумажку и, словно боясь
of soiling herself, quickly thrusts it into her pocket... A minute later she and her daughter are hurrying out of the
опачкаться, быстро сует ее в карман... Через минуту она и дочка быстро шагают из
dark gates of the almshouse.
темных ворот приюта.
"Mama, don’t take me to grandfather’s again!" Sasha trembles. "He’s
– Мама, не води меня к дедушке! – дрожит Саша. – Он
frightening."
страшный.
"We can’t help it, Sasha... We must go... If we don’t go,
– Нельзя, Саша... Надо ходить... Если мы не будем ходить,
we’ll have nothing to eat... Your father has nowhere else to get it. He is ill and... he drinks."
то нам нечего будет есть... Отцу твоему негде достать. Он болен и... пьет.
"Why does he drink, mama?"
– Зачем он пьет, мама?
"He’s unhappy, that’s why he drinks... Now mind, Sasha, don’t
– Несчастный, оттого и пьет... Ты же смотри, Саша, не
tell him that we went to grandfather’s... He’ll be angry and it will make him
говори ему, что мы к дедушке ходили... Он рассердится и будет от этого много
cough a great deal... He’s a proud man and doesn’t like us asking for things... You won’t tell him?"
кашлять... Он гордец и не любит, чтобы мы просили... Не скажешь?
Notes
Примечания