On Christmas Night
В рождественскую ночь
Headnote
1 Written for the Christmas issue of a Moscow comic weekly in 1883, when Chekhov was twenty-two and still signing himself “Antosha Chekhonte,” this story sits at the hinge between the young humorist turning out holiday copy to a deadline and the writer who would soon find, inside that same commercial obligation, a genuinely tragic shape.
The Christmas number required a Christmas story, and the conventions of the genre — a family reunited, a miracle worked, a bell tolling providence into the plot — are all present here: the wife on the shore, the drowned-and-returned husband, the matins bells ringing through the final pages. Chekhov supplies every expected beat and then refuses the feeling the beats are supposed to produce. Natalya Sergeyevna’s scream at her husband’s safe return is the story’s true center, and it inverts the form from within: what looks like a rescue tale is in fact the record of a marriage she has spent the whole night, without knowing it, hoping the sea would end for her.
The halfwit Petrusha’s parallel suffering — unglossed, unresolved, answered by no bell and no reunion — keeps the story from resolving into either sentiment or irony alone. His plain physical agony sits beside the wife’s buried one without comment, in exactly the manner the mature Chekhov would make his signature: the narrator names nothing, and the two silences answer each other.
A young woman of about twenty-three, her face terribly pale, stood on the shore of the sea and gazed into the distance. From her small feet, shod in velvet half-boots, a rickety, narrow stairway with a single, very loose railing led down to the sea.
Молодая женщина лет двадцати трех, с страшно бледным лицом, стояла на берегу моря и глядела в даль. От ее маленьких ножек, обутых в бархатные полусапожки, шла вниз к морю ветхая, узкая лесенка с одним очень подвижным перилом.
The woman gazed into the distance, where a vast expanse gaped, drowned in deep, impenetrable murk. Neither stars nor the snow-covered sea nor any lights could be seen. A heavy rain was falling...
Женщина глядела в даль, где зиял простор, залитый глубоким, непроницаемым мраком. Не было видно ни звезд, ни моря, покрытого снегом, ни огней. Шел сильный дождь...
“What’s out there?” the woman thought, peering into the distance and wrapping herself, against the wind and rain, in a soaked little fur coat and shawl.
"Что там?" – думала женщина, вглядываясь в даль и кутаясь от ветра и дождя в измокшую шубейку и шаль.
Somewhere out there, in that impenetrable dark, five versts off, or ten, or perhaps more, her husband must by now be — the landowner Litvinov, with his fishing crew. If the blizzard of the last two days had not buried Litvinov and his fishermen in snow out on the sea, then they must now be hurrying for shore. The sea had swollen, and, they said, would soon begin to break the ice. The ice could not withstand this wind. Would their fishing sledges, with their ungainly wings, heavy and unwieldy, manage to reach the shore before the pale woman heard the roar of the sea waking?
Где-то там, в этой непроницаемой тьме, верст за пять – за десять или даже больше, должен быть в это время ее муж, помещик Литвинов, со своею рыболовной артелью. Если метель в последние два дня на море не засыпала снегом Литвинова и его рыбаков, то они спешат теперь к берегу. Море вздулось и, говорят, скоро начнет ломать лед. Лед не может вынести этого ветра. Успеют ли их рыбачьи сани с безобразными крыльями, тяжелые и неповоротливые, достигнуть берега прежде, чем бледная женщина услышит рев проснувшегося моря?
The woman felt a passionate urge to go down. The railing shifted under her hand and, wet and slick, slipped from her fingers like an eel. She sat down on the steps and began to descend on all fours, gripping hard with her hands at the cold, filthy steps. A gust of wind tore her fur coat open. Damp breathed against her chest.
Женщине страстно захотелось спуститься вниз. Перило задвигалось под ее рукой и, мокрое, липкое, выскользнуло из ее рук, как вьюн. Она присела на ступени и стала спускаться на четвереньках, крепко держась руками за холодные грязные ступени. Рванул ветер и распахнул ее шубу. На грудь пахнуло сыростью.
“Holy wonder-worker Nicholas, this stairway will never end!” the young woman whispered, feeling her way down the steps.
– Святой чудотворец Николай, этой лестнице и конца не будет! – шептала молодая женщина, перебирая ступени.
The stairway had exactly ninety steps. It did not wind but ran straight down, at a steep angle to the cliff. The wind angrily rocked it from side to side, and it creaked like a board about to snap.
В лестнице было ровно девяносто ступеней. Она шла не изгибами, а вниз по прямой линии, под острым углом к отвесу. Ветер зло шатал ее из стороны в сторону, и она скрипела, как доска, готовая треснуть.
In ten minutes the woman was already at the bottom, right at the sea’s edge. And down here, too, there was the same darkness. Here the wind had grown even fiercer than above. The rain poured, and it seemed it would never end.
Через десять минут женщина была уже внизу, у самого моря. И здесь внизу была такая же тьма. Ветер здесь стал еще злее, чем наверху. Дождь лил и, казалось, конца ему не было.
“Who goes there?” a man’s voice called out.
– Кто идет? – послышался мужской голос.
Denis, a tall, stout old man with a large gray beard, stood on the shore, a big stick in hand, likewise gazing into the impenetrable distance. He stood searching his clothes for a dry spot to strike a match against, to light his pipe.
Денис, высокий плотный старик с большой седой бородой, стоял на берегу, с большой палкой, и тоже глядел в непроницаемую даль. Он стоял и искал на своей одежде сухого места, чтобы зажечь о него спичку и закурить трубку.
“Is that you, mistress, Natalya Sergeyevna?” he asked in a puzzled voice. “In such foul weather?! And what are you doing out here? With your constitution, after childbirth, a chill is the surest ruin. Go on home, little mother!”
– Это вы, барыня Наталья Сергеевна? – спросил он недоумевающим голосом. – В этакое ненастье?! И что вам тут делать? При вашей комплекцыи после родов простуда – первая гибель. Идите, матушка, домой!
An old woman’s weeping was heard. It was the mother of the fisherman Yevsei, who had gone out to the catch with Litvinov, weeping. Denis sighed and waved his hand.
Послышался плач старухи. Плакала мать рыбака Евсея, поехавшего с Литвиновым на ловлю. Денис вздохнул и махнул рукой.
“You’ve lived, old woman,” he said into the air, “seventy years in this world, and you’re like a small child, with no sense in you. Isn’t everything, you fool, God’s will? In your old age’s weakness you ought to be lying on the stove, not sitting out here in the wet! Go home, with God!”
– Жила ты, старуха, – сказал он в пространство, – семьдесят годков на эфтом свете, а словно малый ребенок, без понятия. Ведь на всё, дура ты, воля божья! При твоей старческой слабости тебе на печи лежать, а не в сырости сидеть! Иди отсюда с богом!
“But it’s my Yevsei, Yevsei! He’s all I have, Denisushka!”
– Да ведь Евсей мой, Евсей! Один он у меня, Денисушка!
“God’s will! If it’s not fated, say, for him to die at sea, then let the sea break itself a hundred times over, he’ll come out alive. And if, mother, it’s fated for him to meet death this time, it’s not for us to judge. Don’t cry, old woman! Yevsei isn’t the only one at sea! There’s also the master, Andrei Petrovich. There’s Fedka too, and Kuzma, and Tarasenkov’s Alyoshka.”
– Божья воля! Ежели ему не суждено, скажем, в море помереть, так пущай море хоть сто раз ломает, а он живой останется. А коли, мать моя, суждено ему в нынешний раз смерть принять, так не нам судить. Не плачь, старуха! Не один Евсей в море! Там и барин Андрей Петрович. Там и Федька, и Кузьма, и Тарасенков Алешка.
“And are they alive, Denisushka?” asked Natalya Sergeyevna in a trembling voice.
– А они живы, Денисушка? – спросила Наталья Сергеевна дрожащим голосом.
“And who’s to know, mistress! If yesterday and the day before the blizzard didn’t bury them, then they’re alive, it stands to reason. If the sea doesn’t break up, they’ll stay alive entirely. Just listen to that wind. As if it were hired for the job, God help it!”
– А кто ж их знает, барыня! Ежели вчерась и третьего дня их не занесло метелью, то, стало быть, живы. Море ежели не взломает, то и вовсе живы будут. Ишь ведь, какой ветер. Словно нанялся, бог с ним!
“Someone’s walking on the ice!” the young woman suddenly said, in an unnaturally hoarse voice, as if in fright, stepping back.
– Кто-то идет по льду! – сказала вдруг молодая женщина неестественно хриплым голосом, словно с испугом, сделав шаг назад.
Denis narrowed his eyes and listened.
Денис прищурил глаза и прислушался.
“No, mistress, no one’s coming,” he said. “That’s just the halfwit Petrusha sitting in the boat, moving the oars. Petrusha!” Denis called out. “Are you sitting there?”
– Нет, барыня, никто нейдет, – сказал он. – Это в лодке дурачок Петруша сидит и веслами двигает. Петруша! – крикнул Денис. – Сидишь?
“I’m sitting, grandad!” came a weak, sickly voice.
– Сижу, дед! – послышался слабый, больной голос.
“Does it hurt?”
– Больно?
“It hurts, grandad! I’ve no strength left!”
– Больно, дед! Силы моей нету!
On the shore, right at the edge of the ice, stood a boat. In the boat, at the very bottom of it, sat a tall fellow with grotesquely long arms and legs. This was the halfwit Petrusha. Clenching his teeth and trembling all over, he stared into the dark distance, straining, like the others, to make something out. He too was waiting for something from the sea. His long arms held the oars, and his left leg was tucked up under his body.
На берегу, у самого льда стояла лодка. В лодке на самом дне ее сидел высокий парень с безобразно длинными руками и ногами. Это был дурачок Петруша. Стиснув зубы и дрожа всем телом, он глядел в темную даль и тоже старался разглядеть что-то. Чего-то и он ждал от моря. Длинные руки его держались за весла, а левая нога была подогнута под туловище.
“Our halfwit’s ailing!” said Denis, walking up to the boat. “His leg hurts him, poor soul. And the pain’s driven the sense clean out of him. You’d best go somewhere warm, Petrusha! You’ll only catch worse cold out here...”
– Болеет наш дурачок! – сказал Денис, подходя к лодке. – Нога у него болит, у сердешного. И рассудок парень потерял от боли. Ты бы, Петруша, в тепло пошел! Здесь еще хуже простудишься...
Petrusha said nothing. He shivered and winced with pain. It was his left thigh that ached, the back of it, in the very spot where the nerve runs.
Петруша молчал. Он дрожал и морщился от боли. Болело левое бедро, задняя сторона его, в том именно месте, где проходит нерв.
“Go on, Petrusha!” said Denis in a soft, fatherly voice. “Lie down on the stove, and God willing, by matins your leg will have settled!”
– Поди, Петруша! – сказал Денис мягким, отеческим голосом. – Приляг на печку, а бог даст, к утрене и уймется нога!
“I feel it!” Petrusha muttered, unclenching his jaw.
– Чую! – пробормотал Петруша, разжав челюсти.
“What do you feel, halfwit?”
– Что ты чуешь, дурачок?
“The ice has broken.”
– Лед взломало.
“How do you feel that?”
– Откуда ты чуешь?
“I hear a noise like that. One noise from the wind, another from the water. And the wind’s turned different: softer. Ten versts off from here it’s already breaking.”
– Шум такой слышу. Один шум от ветра, другой от воды. И ветер другой стал: помягче. Верст за десять отседа уж ломает.
The old man listened. He listened a long while, but in the general din made out nothing beyond the wind’s howl and the steady noise of the rain.
Старик прислушался. Он долго слушал, но в общем гуле не понял ничего, кроме воя ветра и ровного шума от дождя.
Half an hour passed in waiting and silence. The wind went about its work. It grew fiercer and fiercer and seemed to have decided, come what may, to break the ice and rob the old woman of her son Yevsei, and the pale woman of her husband. The rain, meanwhile, grew weaker and weaker. Soon it grew so sparse that human figures could already be made out in the dark, the silhouette of the boat, and the whiteness of the snow. Through the howl of the wind a ringing could be heard. It was ringing from above, in the fishing village, from the old bell tower. People caught out at sea by the blizzard, and then by the rain, were meant to steer by that ringing — the straw the drowning man clutches at.
Прошло полчаса в ожидании и молчании. Ветер делал свое дело. Он становился всё злее и злее и, казалось, решил во что бы то ни стало взломать лед и отнять у старухи сына Евсея, а у бледной женщины мужа. Дождь между тем становился всё слабей и слабей. Скоро он стал так редок, что можно уже было различить в темноте человеческие фигуры, силуэт лодки и белизну снега. Сквозь вой ветра можно было расслышать звон. Это звонили наверху, в рыбачьей деревушке, на ветхой колокольне. Люди, застигнутые в море метелью, а потом дождем, должны были ехать на этот звон, – соломинка, за которую хватается утопающий.
“Grandad, the water’s close now! Do you hear?”
– Дед, вода уж близко! Слышишь?
The old man listened. This time he heard a rumble unlike the howl of the wind or the noise of the trees. The halfwit was right. There could be no more doubt that Litvinov and his fishermen would not make it back to land to celebrate Christmas.
Дед прислушался. На этот раз он услышал гул, не похожий на вой ветра или шум деревьев. Дурачок был прав. Нельзя уже было сомневаться, что Литвинов со своими рыбаками не воротится на сушу праздновать Рождество.
“It’s done!” said Denis. “It’s breaking!”
– Кончено! – сказал Денис. – Ломает!
The old woman shrieked and sank to the ground. The mistress, wet and shivering with cold, went up to the boat and began to listen. And she too heard the ominous rumble.
Старуха взвизгнула и присела к земле. Барыня, мокрая и дрожащая от холода, подошла к лодке и стала слушать. И она услышала зловещий гул.
“Perhaps it’s the wind!” she said. “Are you certain, Denis, that it’s the ice breaking?”
– Может быть, это ветер! – сказала она. – Ты убежден, Денис, что это лед ломает?
“God’s will, ma’am!... For our sins, my lady...”
– Божья воля-с!.. За грехи наши, сударыня...
Denis sighed and added in a tender voice:
Денис вздохнул и добавил нежным голосом:
“Do go on up, my lady! You’re soaked through as it is!” And the people standing on the shore heard a quiet laugh, a childish, happy laugh... The pale woman was laughing. Denis grunted. He always grunted when he felt like crying.
– Пожалуйте наверх, сударыня! Вы и так вымокли! И люди, стоявшие на берегу, услышали тихий смех, смех детский, счастливый... Смеялась бледная женщина. Денис крякнул. Он всегда крякал, когда ему хотелось плакать.
“Gone soft in the head!” he whispered to a dark silhouette of a peasant nearby.
– Тронулась в уме-то! – шепнул он темному силуэту мужика.
The air grew lighter. The moon came out. Now everything could be seen: the sea with its half-melted snowdrifts, the mistress, Denis, and the halfwit Petrusha, wincing from unbearable pain. Off to the side stood peasants, holding ropes in their hands for some purpose.
В воздухе стало светлей. Выглянула луна. Теперь всё было видно: и море с наполовину истаявшими сугробами, и барыню, и Дениса, и дурачка Петрушу, морщившегося от невыносимой боли. В стороне стояли мужики и держали в руках для чего-то веревки.
The first distinct crack rang out not far from shore. Soon another followed, then a third, and the air filled with a terrifying crackling. The vast white expanse heaved and darkened. The monster had woken and begun its turbulent life.
Раздался первый явственный треск невдалеке от берега. Скоро раздался другой, третий, и воздух огласился ужасающим треском. Белая бесконечная громада заколыхалась и потемнела. Чудовище проснулось и начало свою бурную жизнь.
The howl of the wind, the noise of the trees, Petrusha’s moans, and the ringing — all of it fell silent before the roar of the sea.
Вой ветра, шум деревьев, стоны Петруши и звон – всё умолкло за ревом моря.
“We must get up top!” Denis shouted. “The shore’s about to be flooded and choked with floes any moment. And matins is about to begin besides, lads! Off you go, little mistress! It’s God’s will!”
– Надо уходить наверх! – крикнул Денис. – Сейчас берег зальет и занесет кригами. Да и утреня сейчас начнется, ребята! Пойдите, матушка-барыня! Богу так угодно!
Denis went up to Natalya Sergeyevna and carefully took her by the elbows...
Денис подошел к Наталье Сергеевне и осторожно взял ее под локти...
“Come along, little mother!” he said tenderly, in a voice full of compassion.
– Пойдемте, матушка! – сказал он нежно, голосом, полным сострадания.
The mistress pushed Denis’s hand away and, lifting her head bravely, walked toward the stairway. She was no longer so deathly pale; a healthy flush played on her cheeks, as if fresh blood had been poured into her; her eyes no longer looked ready to weep, and her hands, holding the shawl at her chest, no longer trembled as before... She now felt that she herself, without anyone’s help, could manage the tall stairway...
Барыня отстранила рукой Дениса и, бодро подняв голову, пошла к лестнице. Она уже не была так смертельно бледна; на щеках ее играл здоровый румянец, словно в ее организм налили свежей крови; глаза не глядели уже плачущими, и руки, придерживавшие на груди шаль, не дрожали, как прежде... Она теперь чувствовала, что сама, без посторонней помощи, сумеет пройти высокую лестницу...
Stepping onto the third step, she stopped as if rooted to the spot. Before her stood a tall, well-built man in tall boots and a sheepskin coat...
Ступив на третью ступень, она остановилась как вкопанная. Перед ней стоял высокий, статный мужчина в больших сапогах и полушубке...
“It’s me, Natasha... Don’t be afraid!” the man said.
– Это я, Наташа... Не бойся! – сказал мужчина.
Natalya Sergeyevna swayed. In the tall lambskin hat, the black mustache, and the black eyes, she recognized her husband, the landowner Litvinov. Her husband lifted her in his arms and kissed her cheek, breathing over her the fumes of sherry and cognac in the process. He was slightly drunk.
Наталья Сергеевна пошатнулась. В высокой мерлушковой шапке, черных усах и черных глазах она узнала своего мужа, помещика Литвинова. Муж поднял ее на руки и поцеловал в щеку, причем обдал ее парами хереса и коньяка. Он был слегка пьян.
“Rejoice, Natasha!” he said. “I didn’t perish under the snow, and I didn’t drown. During the blizzard my lads and I made it as far as Taganrog, and from there I’ve come to you... and here I am...”
– Радуйся, Наташа! – сказал он. – Я не пропал под снегом и не утонул. Во время метели я со своими ребятами добрел до Таганрога, откуда вот и приехал к тебе... и приехал...
He rambled on, while she, pale and trembling again, looked at him with bewildered, frightened eyes. She did not believe it...
Он бормотал, а она, опять бледная и дрожащая, глядела на него недоумевающими, испуганными глазами. Она не верила...
“How soaked you are, how you’re shivering!” he whispered, pressing her to his chest...
– Как ты измокла, как дрожишь! – прошептал он, прижимая ее к груди...
And over his face, flushed with happiness and wine, spread a soft, childishly kind smile... He was awaited in this cold, at this hour of night! Was this not love? And he laughed with happiness...
И по его опьяневшему от счастья и вина лицу разлилась мягкая, детски добрая улыбка... Его ждали на этом холоде, в эту ночную пору! Это ли не любовь? И он засмеялся от счастья...
A piercing, soul-rending shriek answered that quiet, happy laugh. Neither the roar of the sea nor the wind, nothing was able to drown it out. Her face twisted with despair, the young woman could not hold back this shriek, and it burst out of her. It carried everything within it: the forced marriage, and the insurmountable aversion to her husband, and the anguish of solitude, and, at last, the collapsed hope of free widowhood. Her whole life, with its grief, its tears, and its pain, poured out in that shriek, undrowned even by the crashing ice floes. Her husband understood the shriek, nor was it possible not to understand it...
Пронзительный, душу раздирающий вопль ответил на этот тихий, счастливый смех. Ни рев моря, ни ветер, ничто не было в состоянии заглушить его. С лицом, искаженным отчаянием, молодая женщина не была в силах удержать этот вопль, и он вырвался наружу. В нем слышалось всё: и замужество поневоле, и непреоборимая антипатия к мужу, и тоска одиночества, и наконец рухнувшая надежда на свободное вдовство. Вся ее жизнь с ее горем, слезами и болью вылилась в этом вопле, не заглушенном даже трещавшими льдинами. Муж понял этот вопль, да и нельзя было не понять его...
“It grieves you that I wasn’t buried in the snow, or crushed by the ice!” he muttered.
– Тебе горько, что меня не занесло снегом или не раздавило льдом! – пробормотал он.
His lower lip trembled, and a bitter smile spread across his face. He came down off the steps and set his wife down on the ground.
Нижняя губа его задрожала, и по лицу разлилась горькая улыбка. Он сошел со ступеней и опустил жену наземь.
“Let it be as you wish!” he said. And, turning away from his wife, he walked toward the boat. There the halfwit Petrusha, clenching his teeth, shivering, and hopping on one leg, was dragging the boat into the water.
– Пусть будет по-твоему! – сказал он. И, отвернувшись от жены, он пошел к лодке. Там дурачок Петруша, стиснув зубы, дрожа и прыгая на одной ноге, тащил лодку в воду.
“Where are you off to?” Litvinov asked him.
– Куда ты? – спросил его Литвинов.
“It hurts, your honor! I want to drown... The dead don’t feel pain...”
– Больно мне, ваше высокоблагородие! Я утонуть хочу... Покойникам не больно...
Litvinov jumped into the boat. The halfwit clambered in after him.
Литвинов прыгнул в лодку. Дурачок полез за ним.
“Farewell, Natasha!” the landowner called out. “Let it be as you wish! Take what you were waiting for, standing here in the cold! Go with God!”
– Прощай, Наташа! – крикнул помещик. – Пусть будет по-твоему! Получай то, чего ждала, стоя здесь на холоде! С богом!
The halfwit swung the oars, and the boat, pushing off from a large ice floe, sailed out to meet the high waves.
Дурачок взмахнул веслами, и лодка, толкнувшись о большую льдину, поплыла навстречу высоким волнам.
“Row, Petrusha, row!” Litvinov was saying. “Farther, farther!”
– Греби, Петруша, греби! – говорил Литвинов. – Дальше, дальше!
Litvinov, gripping the sides of the boat, swayed and looked back. His Natasha vanished, the little lights of the pipes vanished, and at last the shore itself vanished...
Литвинов, держась за края лодки, качался и глядел назад. Исчезла его Наташа, исчезли огоньки от трубок, исчез наконец берег...
“Come back!” he heard a woman’s cracked voice cry.
– Воротись! – услышал он женский надорванный голос.
And in that “come back,” it seemed to him, there sounded despair.
И в этом "воротись", казалось ему, слышалось отчаяние.
“Come back!”
– Воротись!
Litvinov’s heart began to pound... His wife was calling him; and just then, on shore, in the church, the bells began to ring for the Christmas matins.
У Литвинова забилось сердце... Его звала жена; а тут еще на берегу в церкви зазвонили к рождественской заутрене.
“Come back!” the same voice repeated, pleading.
– Воротись! – повторил с мольбой тот же голос.
The echo repeated the word. The ice floes crackled it out, the wind shrieked it, and the Christmas bells too seemed to say: “Come back.”
Эхо повторило это слово. Протрещали это слово льдины, взвизгнул его ветер, да и рождественский звон говорил: "Воротись".
“We’re going back!” said Litvinov, tugging at the halfwit’s sleeve.
– Едем назад! – сказал Литвинов, дернув дурачка за рукав.
But the halfwit did not hear. Clenching his teeth against the pain and gazing into the distance with hope, he worked on with his long arms... No one was calling “come back” to him, and the pain in the nerve, which had begun in his childhood, was growing sharper and more searing by the moment... Litvinov seized his arms and pulled them back. But the arms were hard as stone, and it was no easy thing to tear them from the oars. And it was too late besides. A great ice floe was bearing down on the boat. This floe was to free Petrusha from his pain forever...
Но дурачок не слышал. Стиснув зубы от боли и глядя с надеждою в даль, он работал своими длинными руками... Ему никто не кричал "воротись", а боль в нерве, начавшаяся сызмальства, делалась всё острее и жгучей... Литвинов схватил его за руки и потянул их назад. Но руки были тверды, как камень, и не легко было оторвать их от весел. Да и поздно было. Навстречу лодке неслась громадная льдина. Эта льдина должна была избавить навсегда Петрушу от боли...
Until morning the pale woman stood on the shore of the sea. When they carried her home, half-frozen and exhausted by moral anguish, and put her to bed, her lips still went on whispering: “Come back!”
До утра простояла бледная женщина на берегу моря. Когда ее, полузамерзшую и изнемогшую от нравственной муки, отнесли домой и уложили в постель, губы ее всё еще продолжали шептать: "Воротись!"
On the night of Christmas she fell in love with her husband...
В ночь под Рождество она полюбила своего мужа...