Vanka
Ванька
Headnote
"Vanka" appeared in 1883, during Chekhov’s early years as Antosha Chekhonte, the pseudonym under which the twenty-three-year-old medical student supplied Moscow’s comic weeklies with a story or sketch almost every week. The piece takes its title not from a proper name but from a generic one: a "vanka" was slang for the cheapest class of Moscow night cabby, and the story’s real subject – a nameless coachman – never receives any other name in the text. He is simply a type, "the most genuine, typical" specimen of his trade, picked up off the street by a prosperous fare.
The frame is deceptively simple: a rich merchant, half-drunk after a night at a fashionable restaurant, hires a cab for a short ride across a quiet, starlit Moscow, and the cabby talks the whole way. What he tells is a small tragedy of dispossession – a spoiled, coddled peasant childhood ended by a theft within his own family, the ruin of the household, and his own descent from petted favorite to a man freezing on a coachman’s box. Chekhov lets the monologue run almost unbroken, its digressions and colloquialisms intact, and does not comment on it.
The story’s quiet joke, withheld until the final lines, is that the passenger who has just heard this story of ruin is revealed to share a name – Ivan Vasilyevich Kotlov – with the very uncle the cabby blames for it. Chekhov never confirms or denies the coincidence; the merchant says nothing, and the cabby, oblivious, drives off into the cold. It is an early instance of the objectivity that would become the signature of Chekhov’s mature manner: the author supplies no verdict, no recognition scene, no reckoning – only the bare juxtaposition of a name overheard and a name given, left for the reader to notice or not.
It was past one in the morning.
Был второй час ночи.
Ivan Vasilyevich Kotlov, a councillor of commerce, came out of the restaurant "Slavyansky Bazaar" and trudged along Nikolskaya Street toward the Kremlin. The night was fine and starry... Stars winked cheerfully out from behind ragged scraps of cloud, as if it pleased them to look down on the earth. The air was still and clear.
Коммерции советник Иван Васильевич Котлов вышел из ресторана "Славянский базар" и поплелся вдоль по Никольской, к Кремлю. Ночь была хорошая, звездная... Из-за облачных клочков и обрывков весело мигали звезды, словно им приятно было глядеть на землю. Воздух был тих и прозрачен.
"Cabs are dear by the restaurant," Kotlov thought. "I should walk on a little... it’s cheaper further along... and besides, I ought to walk: I’ve eaten and drunk too much."
"Около ресторана извозчики дороги, – думал Котлов, – нужно отойти немного... Там дальше дешевле... И к тому же мне надо пройтись: я объелся и пьян".
Near the Kremlin he hired a night cabby.
Около Кремля он нанял ночного ваньку.
The cabby, a fellow of about twenty-five, smacked his lips and gave the reins a lazy jerk. The wretched little horse lurched forward and set off at a poor, jogging trot... Kotlov had got hold of a most genuine, typical vanka. One look at his sleepy, thick-skinned, pimply face and you knew at once you had a cabby.
Ванька, малый лет двадцати пяти, причмокнул губами и лениво передернул вожжами. Лошаденка рванулась с места и поплелась мелкой, плохенькой рысцой... Ванька попался Котлову самый настоящий, типичный... Поглядишь на его заспанное, толстокожее, угреватое лицо – и сразу определишь в нем извозчика.
They drove on through the Kremlin.
Поехали через Кремль.
"What time might it be now?" the cabby asked.
– Который теперь час будет? – спросил ванька.
"Gone one," answered the councillor of commerce.
– Второй, – ответил коммерции советник.
"Just so, sir... And it’s turned warmer! There was a cold spell, and now it’s warmed up again... Limping, you wretch! Eh, you convict!"
– Так-с... А теплей стало! Были холода, а теперь опять потеплело... Хромаешь, подлая! Э-э-э... каторжная!
The driver half rose and drew the whip once across the horse’s back.
Извозчик приподнялся и проехался кнутом по лошадиной спине.
"Winter!" he went on, settling himself more comfortably and turning to his fare. "Can’t stand it! I feel the cold something terrible! Stand about in the frost and I go numb all over, start shaking... A breath of cold and my mug’s swollen up already... It’s my constitution! Never got used to it."
– Зима! – продолжал он, поудобней усаживаясь и оборачиваясь к седоку. – Не люблю! Уж больно я зябкий! Стою на морозе и весь коченею, трясусь... Подуй холод, а у меня уж и морда распухла... Комплекцыя такая! Не привык!
"Get used to it... In your trade, my lad, you’ve got to get used to it..."
– Привыкай... У тебя, братец, ремесло такое, что привыкать надо...
"A man can get used to anything, that’s true enough, your honor... But before you get used to it you’ll freeze solid a good twenty times... I’m a delicate sort, spoiled, your honor... My father and mother spoiled me rotten. Never thought I’d end up driving a cab. Coddled me somewhat they did. God rest them! From the day they got me, I was up on the warm stove, and they never took me off it till I was ten. I lay up there and stuffed myself with pies, like some good-for-nothing pig... Their favorite, I was... Dressed me in the best they had, taught me my letters out of sheer tenderness. Never once ran barefoot, not me: ’You’ll catch cold, my precious!’ Like I wasn’t a peasant at all, but a gentleman. Father’d give me a hiding and mother would cry... Mother’d give me one and father would feel sorry. Go out with father to the woods for brushwood, and mother would wrap you up in three sheepskins, like you were off to Moscow, or Kiev even..."
– Человек ко всему привыкнуть может, это действительно, ваше степенство... Да покеда привыкнешь, так раз двадцать замерзнешь... Нежный я человек, балованный, ваше степенство... Меня отец и мать избаловали. Не думали, что мне в извозчиках быть. Нежность на меня напускали. Царство им небесное! Как породили меня на теплой печке, так до десятого годка и не снимали оттеда. Лежал я на печке и пироги лопал, как свинья какая непутная... Любимый у них был... Одевали меня наилучшим манером, грамоте для нежности обучали. Бывалыча и босиком не пробеги: "Простудишься, миленькой!" Словно не мужик, а барин. Побьет отец, а мать плачет... Мать побьет – отцу жалко. Поедешь с отцом в лес за хворостом, а мать тебя в три шубы кутает, словно ты в Москву собрался аль в Киев...
"Did you live well off, then?"
– Разве богато жили?
"Lived plain, peasant-fashion... The day passed and thank God for that. We weren’t rich, but, thank God, we didn’t starve either. We lived together, sir, as a family... all together, that is to say... My grandfather was still living then, and he had two sons living by him. One son – my father, that is – was married, the other wasn’t. And I was the only little lad, the whole family’s one comfort – so they spoiled me. Grandfather spoiled me too... Grandfather, you know, had money put away, and he’d got it into his head that I wasn’t going to go into peasant work at all. ’I’ll open you a shop, Petrukha,’ he’d say. ’Grow up!’ Coddled me and coddled me, petted and petted me, and then it all came to such a to-do there was no more time for coddling... My uncle, see, grandfather’s own son and my father’s brother, up and stole grandfather’s money off him. Two thousand it was... Soon as it was stolen, the ruin started... Sold the horses, the cows... Father and grandfather went out to hire themselves as laborers... You know how it is with us peasants... And me, poor soul, they put out to herd cattle... There’s your coddling for you!"
– Обнаковенно жили, по-мужицки... День прошел – и слава богу. Богаты не были, да и с голоду, благодарить бога, не мерли. Жили мы, барин, в семействе... семейством, стало быть... Дед мой тогда жив был, да коло него два сына жили. Один сын, отец мой тоись, женатый был, другой неженатый. А я один паренечек был всего-навсего, всей семье на утеху – ну и баловали. Дед тоже баловал... У деда, знаешь, деньга была припрятана, и он воображение в себе такое имел, что я не пойду по мужицкой части... "Тебе, – говорит, – Петруха, лавку открою. Расти!" Напускали на меня нежность-то, напускали, холили-холили, а вышло потом такое недоумение, что совсем не до нежности... Дядя-то мой, дедов сын, а отцов брат, возьми и выкрадь у деда его деньги. Тыщи две было... Как выкрал, так с той поры и пошло разоренье... Лошадей продали, коров... Отец с дедом наниматься пошли... Известно, как это у нас в крестьянстве... А меня, раба божьего, в пастухи... Вот она, нежность-то!
"Well, and your uncle? What became of him?"
– Ну, дядя-то твой? Он же что?
"Him? Nothing... just as you’d expect... Took an inn on the high road and lived it up... Five years or so on he married a rich tradeswoman from Serpukhov. Got eight thousand with her... After the wedding the inn burned down... And why wouldn’t it burn, seeing as he’d got it insured with the society? Just as you’d expect... And after the fire he went off to Moscow and took a grocer’s shop there... Rich now, they say, and there’s no getting near him... Our peasants, from Khabarovka, saw him there, they told me... I never saw him myself... His name’s Kotlov, and his given name and patronymic’s Ivan Vasilyev... Never heard of him?"
– Он ничего... как и следовает... Снял на большой дороге трахтир и зажил припеваючи... Годов через пять на богатой серпуховской мещанке женился. Тысяч восемь за ней взял... После свадьбы трахтир сгорел... Отчего, это самое, ему не гореть, ежели он в обчестве застрахован? Так и следовает... А после пожара уехал он в Москву и снял там бакалейную лавку... Таперь, говорят, богат стал и приступу к нему нет... Наши мужики, хабаровские, видели его тут, сказывали... Я не видел... Фамилия его будет Котлов, а по имени и отечеству Иван Васильев... Не слыхали?
"No... Now, drive on, quicker!"
– Нет... Ну, поезжай скорей!
"Ivan Vasilyev did us wrong, ah, what wrong he did us! Ruined us and sent us begging round the world... If it weren’t for him, would I be freezing here now, with this constitution of mine, weak as I am? I’d be living along, easy as you please, in my own village... Ehh! There’s the bells for matins now... I feel like praying to the Lord God, that He’d make him pay for all my suffering... Well, God be with him! Let God forgive him! We’ll bear it a while longer!"
– Обидел нас Иван Васильев, ух как обидел! Разорил и по миру пустил... Не будь его, нешто я мерз бы тут при своей этой самой комплекцыи, при моей слабости? Жил бы я да поживал в своей деревушке... Эхх! Звонят вот к заутрене... Хочется мне господу богу помолиться, чтоб взыскал с него за всю мою муку... Ну, да бог с ним! Пусть его бог простит! Дотерпим!
"To the right, up to the entrance!"
– Направо к подъезду!
"Right you are... Well, here we are, then... And for the story you might have thrown in a five-kopeck bit..."
– Слушаю... Ну, вот и доехали... А за побасенку пятачишко следовало бы...
Kotlov took a fifteen-kopeck piece from his pocket and handed it to the cabby.
Котлов вынул из кармана пятиалтынный и подал его ваньке.
"You might add a bit more! The way I drove you! And it being the first fare, too..."
– Прибавить бы следовало! Вез ведь как! Да и почин...
"That’ll do for you!"
– Будет с тебя!
The gentleman gave the bell a pull and a minute later had vanished behind the carved oak door.
Барин дернул звонок и через минуту исчез за резною дубовою дверью.
And the cabby climbed back onto his box and drove off slowly the way he had come... A cold little wind got up... The vanka winced and began tucking his numb hands into his tattered sleeves.
А извозчик вскочил на козлы и поехал медленно обратно... Подул холодный ветерок... Ванька поморщился и стал совать зябкие руки в оборванные рукава.
He was not used to the cold... A spoiled one, he was...
Он не привык к холоду... Балованный...