The Willow
Верба
Headnote
"The Willow" appeared in 1883, in the thick of Chekhov’s years as Antosha Chekhonte, the pseudonym under which the young medical student turned out comic sketches, calendars, and short fiction for the Moscow and Petersburg weeklies at a punishing pace. Most of the pieces from these years are disposable jokes – captions, parodies, mock notices. "The Willow" is not one of those. It is a small, deliberately shaped tale of crime and unrelieved guilt, built around a single fixed setting: an old mill, a river, and the ancient willow that gives the story its title and its central image.
The method is already the mature Chekhov in miniature. The willow and the old fisherman Arkhip who sits at its roots are introduced almost as a pair of aged companions, both bent, both toothless, both talking to themselves through the night – and it is this same tree that becomes the unwitting accomplice to a murder, when a coach driver kills the postman he is meant to be escorting and hides the stolen mail sack in its hollow trunk. What follows is not a detective story but a study in the impossibility of absolution: Arkhip’s baffled trip through two government offices, neither of which will hear the confession he is trying to make on the driver’s behalf, and the driver’s own doomed attempt, a season later, to confess in person to indifference and derision. The bureaucracy does not investigate; it shrugs. The one place that remembers – that "weeps at night" – is the willow itself.
Chekhov withholds judgment throughout, as he would for the rest of his career: no narrator tells the reader the driver is damned or the clerks are corrupt. The facts are set down and the reader is left, like Arkhip, to watch the shadows gather on the dam at the end. The story closes on that image rather than a verdict, and the note is characteristic: guilt does not resolve into either punishment or peace, it simply goes on whispering.
Who has traveled the post road between B. and T.?
Кто ездил по почтовому тракту между Б. и Т.?
Whoever has traveled it surely remembers the Andreyevsky mill too, standing alone on the bank of the little river Kozyavka. The mill is small, with two runs of stones... It is more than a hundred years old, it has long since stopped working, and so it is no wonder that it resembles a little, hunchbacked, ragged old woman, ready to topple over any minute. And this old woman would have toppled over long ago, if she had not been leaning against an old, broad willow. The willow is broad – two men could not join hands around it. Its glossy foliage hangs down over the roof, over the dam; the lower branches bathe in the water and trail along the ground. It too is old and bent. Its humped trunk is disfigured by a large dark hollow. Put your hand into the hollow and your hand will sink into black honey. Wild bees will buzz around your head and sting you. How old is it? Arkhip, its friend, says that it was already old back when he served his master among the "French," and then his mistress among the "blacks" – and that was too long ago to say.
Кто ездил, тот, конечно, помнит и Андреевскую мельницу, одиноко стоящую на берегу речки Козявки. Мельница маленькая, в два постава... Ей больше ста лет, давно уже она не была в работе, и не мудрено поэтому, что она напоминает собой маленькую, сгорбленную, оборванную старушонку, готовую свалиться каждую минуту. И эта старушонка давно бы свалилась, если бы она не облокачивалась о старую, широкую вербу. Верба широкая, не обхватить ее и двоим. Ее лоснящаяся листва спускается на крышу, на плотину; нижние ветви купаются в воде и стелются по земле. Она тоже стара и сгорблена. Ее горбатый ствол обезображен большим темным дуплом. Всуньте руку в дупло, и ваша рука увязнет в черном меду. Дикие пчелы зажужжат около вашей головы и зажалят. Сколько ей лет? Архип, ее приятель, говорит, что она была старой еще и тогда, когда он служил у барина во "французах", а потом у барыни в "неграх"; а это было слишком давно.
The willow props up another ruin as well – old Arkhip, who sits at its root from dawn to dusk fishing. He is old, bent, like the willow, and his toothless mouth resembles the hollow. By day he fishes, and by night he sits at the root and thinks. The two of them, the old woman-willow and Arkhip, whisper day and night... The two of them in their time have seen a great deal. Listen to them...
Верба подпирает и другую развалину – старика Архипа, который, сидя у ее корня, от зари до зари удит рыбку. Он стар, горбат, как верба, и беззубый рот его похож на дупло. Днем он удит, а ночью сидит у корня и думает. Оба, старуха-верба и Архип, день и ночь шепчут... Оба на своем веку видывали виды. Послушайте их...
Some thirty years ago, on Willow Sunday, on the name-day of the old woman-willow, the old man sat in his usual spot, looked at the spring, and fished... All around it was quiet, as always... Only the whisper of the two old ones could be heard, and now and then a fish out for a stroll splashed. The old man fished and waited out the day. At noon he would begin to cook his fish soup. When the willow’s shadow began to move off the far bank, that meant noon had come. Arkhip also told the time by the post bells. At exactly noon the T. mail coach would cross the dam.
Лет 30 тому назад, в вербное воскресенье, в день именин старухи-вербы, старик сидел на своем месте, глядел на весну и удил... Кругом было тихо, как всегда... Слышался только шёпот стариков, да изредка всплескивала гуляющая рыба. Старик удил и ждал полдня. В полдень он начинал варить уху. Когда тень вербы начинала отходить от того берега, наступал полдень. Время Архип узнавал еще и по почтовым звонкам. Ровно в полдень через плотину проезжала Т-я почта.
And on this Sunday Arkhip thought he heard the bells. He set down his rod and began looking toward the dam. A troika came over the rise, went down, and made its way at a walk toward the dam. The postman was asleep. Having come onto the dam, the troika stopped for some reason. It had been a long time since anything surprised Arkhip, but this time he had cause to be greatly surprised. Something out of the ordinary happened. The driver looked around, stirred uneasily, pulled the kerchief from the postman’s face, and swung a bludgeon. The postman did not move. On his fair head a crimson stain opened up. The driver jumped down from the cart and, swinging again, struck a second blow. A minute later Arkhip heard footsteps near him: the driver was coming down from the bank and walking straight toward him... His sunburned face was pale, his eyes stared dully at nothing in particular. Trembling all over, he ran up to the willow and, not noticing Arkhip, thrust the mail sack into the hollow; then he ran back up, jumped onto the cart, and, strange as it seemed to Arkhip, struck himself a blow on the temple. Having smeared his own face with blood, he lashed the horses.
И в это воскресенье Архипу послышались звонки. Он оставил удочку и стал глядеть на плотину. Тройка перевалила через бугор, спустилась вниз и шагом поехала к плотине. Почтальон спал. Въехав на плотину, тройка почему-то остановилась. Давно уже не удивлялся Архип, но на этот раз пришлось ему сильно удивиться. Случилось нечто необыкновенное. Ямщик оглянулся, беспокойно задвигался, сдернул с лица почтальона платок и взмахнул кистенем. Почтальон не пошевельнулся. На его белокурой голове зазияло багровое пятно. Ямщик соскочил с телеги и, размахнувшись, нанес другой удар. Через минуту Архип услышал возле себя шаги: с берега спускался ямщик и шел прямо на него... Его загоревшее лицо было бледно, глаза тупо глядели бог знает куда. Трясясь всем телом, он подбежал к вербе и, не замечая Архипа, сунул в дупло почтовую сумку; потом побежал вверх, вскочил на телегу и, странно показалось Архипу, нанес себе по виску удар. Окровавив себе лицо, он ударил по лошадям.
"Help! Murder!" he cried out.
– Караул! Режут! – закричал он.
An echo answered him, and for a long time Arkhip could still hear that "murder."
Ему вторило эхо, и долго Архип слышал это "караул".
Some six days later an inquiry came out to the mill. They took a plan of the mill and the dam, measured the depth of the river for some reason, and, having dined under the willow, drove off again, while Arkhip, all through the inquiry, sat under the wheel, trembled, and stared into the sack. Inside it he saw envelopes with five seals. Day and night he stared at these seals and thought, while the old woman-willow was silent by day and wept by night. "Fool!" thought Arkhip, listening to her weeping. A week later Arkhip was already on his way to town with the sack.
Дней через шесть на мельницу приехало следствие. Сняли план мельницы и плотины, измерили для чего-то глубину реки и, пообедав под вербой, уехали, а Архип во всё время следствия сидел под колесом, дрожал и глядел в сумку. Там видел он конверты с пятью печатями. День и ночь глядел он на эти печати и думал, а старуха-верба днем молчала, а ночью плакала. "Дура!" – думал Архип, прислушиваясь к ее плачу. Через неделю Архип шел уже с сумкой в город.
"Where is the government office here?" he asked, having passed through the tollgate.
– Где здесь присутственное место? – спросил он, войдя за заставу.
They pointed him to a large yellow house with a striped sentry box by the door. He went in and in the front hall saw a gentleman with bright buttons. The gentleman was smoking a pipe and scolding the watchman for something. Arkhip went up to him and, trembling all over, told the story of the incident with the old woman-willow. The official took the sack in his hands, undid the straps, turned pale, turned red.
Ему указали на большой желтый дом с полосатой будкой у двери. Он вошел и в передней увидел барина со светлыми пуговицами. Барин курил трубку и бранил за что-то сторожа. Архип подошел к нему и, дрожа всем телом, рассказал про эпизод со старухой-вербой. Чиновник взял в руки сумку, расстегнул ремешки, побледнел, покраснел.
"At once!" he said, and ran off into the office. There officials surrounded him... They scurried about, bustled, whispered... Ten minutes later the official brought Arkhip the sack back out and said:
– Сейчас! – сказал он и побежал в присутствие. Там окружили его чиновники... Забегали, засуетились, зашептали... Через десять минут чиновник вынес Архипу сумку и сказал:
"You’ve come to the wrong place, brother. You go to Nizhnyaya Street, they’ll direct you there – this here is the treasury, my dear fellow! You go to the police."
– Ты не туда, братец, пришел. Ты иди на Нижнюю улицу, там тебе укажут, а здесь казначейство, милый мой! Ты иди в полицию.
Arkhip took the sack and went out.
Архип взял сумку и вышел.
"Well, the sack’s gotten lighter!" he thought. "Half as heavy as it was!"
"А сумка полегче стала! – подумал он. – Наполовину меньше стала!"
On Nizhnyaya Street they pointed him to another yellow house, with two sentry boxes. Arkhip went in. There was no front hall here, and the office began right from the stairs. The old man went up to one of the desks and told the clerks the story of the sack. They snatched the sack out of his hands, shouted at him a bit, and sent for the chief. A stout man with a mustache appeared. After a brief questioning he took the sack and shut himself up with it in another room.
На Нижней улице ему указали на другой желтый дом, с двумя будками. Архип вошел. Передней тут не было, и присутствие начиналось прямо с лестницы. Старик подошел к одному из столов и рассказал писцам историю сумки. Те вырвали у него из рук сумку, покричали на него и послали за старшим. Явился толстый усач. После короткого допроса он взял сумку и заперся с ней в другой комнате.
"And where’s the money?" a voice was heard a minute later from that room. "The sack’s empty! Tell the old man, though, he can go! Or hold him! Take him to Ivan Markovich! No, never mind, let him go!"
– А деньги же где? – послышалось через минуту из этой комнаты. – Сумка пуста! Скажите, впрочем, старику, что он может идти! Или задержать его! Отведите его к Ивану Марковичу! Нет, впрочем, пусть идет!
Arkhip bowed and went out. A day later the crucian carp and the perch were once again looking at his gray beard...
Архип поклонился и вышел. Через день караси и окуни опять уже видели его седую бороду...
It happened in deep autumn. The old man sat and fished. His face was as gloomy as the yellowed willow: he did not love autumn. His face grew even gloomier when he saw the driver beside him. The driver, not noticing him, went up to the willow and thrust his hand into the hollow. Bees, wet and sluggish, crawled up his sleeve. Having felt around a little, he turned pale, and an hour later he was sitting over the river staring senselessly into the water.
Дело было глубокою осенью. Старик сидел и удил. Лицо его было так же мрачно, как и пожелтевшая верба: он не любил осени. Лицо его стало еще мрачней, когда он увидел возле себя ямщика. Ямщик, не замечая его, подошел к вербе и сунул в дупло руку. Пчелы, мокрые и ленивые, поползли по его рукаву. Пошарив немного, он побледнел, а через час сидел над рекой и бессмысленно глядел в воду.
"Where is it?" he asked Arkhip.
– Где она? – спрашивал он Архипа.
Arkhip was silent at first and sullenly kept his distance from the murderer, but soon he took pity on him.
Архип сначала молчал и угрюмо сторонился убийцы, но скоро сжалился над ним.
"I carried it to the authorities!" he said. "But you, fool, don’t be afraid... I told them there that I found it under the willow..."
– Я к начальству снес! – сказал он. – Но ты, дурень, не бойся... Я сказал там, что под вербой нашел...
The driver jumped up, roared, and threw himself at Arkhip. For a long time he beat him. He battered the old man’s old face, knocked him to the ground, trampled him with his feet. Having beaten the old man, he did not leave him, but stayed on to live at the mill, together with Arkhip.
Ямщик вскочил, взревел и набросился на Архипа. Долго он бил его. Избил его старое лицо, повалил на землю, топтал ногами. Побивши старика, он не ушел от него, а остался жить при мельнице, вместе с Архипом.
By day he slept and was silent, and by night he walked along the dam. Along the dam wandered the postman’s shadow, and he conversed with it. Spring came, and the driver went on being silent and wandering still. One night the old man came up to him.
Днем он спал и молчал, а ночью ходил по плотине. По плотине гуляла тень почтальона, и он беседовал с ней. Наступила весна, а ямщик продолжал еще молчать и гулять. Однажды ночью подошел к нему старик.
"Enough of your wandering about, fool!" he said to him, glancing sidelong at the postman. "Go away."
– Будет тебе, дурень, слоняться! – сказал он ему, искоса поглядывая на почтальона. – Уходи.
And the postman said the very same thing... And the willow whispered the very same...
И почтальон то же самое сказал... И верба прошептала то же...
"I cannot!" said the driver. "I would go, but my legs ache, my soul aches!"
– Не могу! – сказал ямщик. – Пошел бы, да ноги болят, душа болит!
The old man took the driver by the arm and led him into town. He led him to Nizhnyaya Street, to that very same office where he had handed in the sack. The driver fell on his knees before the "chief" and confessed. The man with the mustache was astonished.
Старик взял под руку ямщика и повел его в город. Он повел его на Нижнюю улицу, в то самое присутствие, куда отдал сумку. Ямщик упал перед "старшим" на колени и покаялся. Усач удивился.
"What are you slandering yourself for, you fool!" he said. "Drunk? Want me to lock you up in the cold cell? They’ve all gone mad, the wretches! Only muddying the business... The criminal wasn’t found – well, and there’s an end to it! What more do you want? Get out of here!"
– Чего на себя клепаешь, дурак! – сказал он. – Пьян? Хочешь, чтоб я тебя в холодную засадил? Перебесились все, мерзавцы! Только путают дело... Преступник не найден – ну, и шабаш! Что ж тебе еще нужно? Убирайся!
When the old man reminded him about the sack, the man with the mustache burst out laughing, and the clerks were astonished. Their memory, it seems, is poor... The driver found no absolution on Nizhnyaya Street. He had to go back to the willow...
Когда старик напомнил про сумку, усач захохотал, а писцы удивились. Память, видно, у них плоха... Не нашел ямщик искупления на Нижней улице. Пришлось возвращаться к вербе...
And he had to flee from his conscience into the water, to disturb that very spot where Arkhip’s floats swim. The driver drowned himself. On the dam two shadows can be seen now, the old man and the old woman-willow... Is it not with them that they whisper?
И пришлось бежать от совести в воду, возмутить то именно место, где плавают поплавки Архипа. Утопился ямщик. На плотине видят теперь старик и старуха-верба две тени... Не с ними ли они шепчутся?