(A Discourse)

(Рассуждение)

The north wind has given way to zephyrs. A breeze is blowing, not quite from the west, not quite from the south (I have not been long in Moscow and have not yet fully worked out the local points of the compass); it blows gently, barely catching at your coattails... It is not cold, and so little cold that a man may confidently go about in a hat, an overcoat, and with a walking stick. There is no frost even at night. The snow has melted, turned to cloudy water that runs babbling off the hills and knolls into the dirty gutters; it has held out only in the side lanes and the narrow little streets, where it rests undisturbed under a brown, earthy crust three inches thick and will go on resting there clear through to May... In the fields, in the woods, and along the boulevards the green grass is timidly breaking through... The trees are still entirely bare, but they somehow look more cheerful. The sky is so fine, so clean, so bright; only now and then do clouds run across it and let fall a light spray on the ground... The sun shines so well, so warmly and so tenderly, as though it had had a good drink, a hearty bite to eat, and just run into an old friend... There is a smell of young grass, of manure, of smoke, of mildew, of every kind of rubbish, of the steppe, and of something else besides, something particular... In nature, wherever you look, there are preparations, bustlings, an endless cookery under way... The upshot of it all is that spring is on the wing.

Борея сменили зефиры. Дует ветерок не то с запада, не то с юга (я в Москве недавно и здешних стран света еще достаточно не уразумел), дует легонько, едва задевая за фалды... Не холодно, и настолько не холодно, что можно смело ходить в шляпе, пальто и с тросточкой. Мороза нет даже ночью. Снег растаял, обратился в мутную водицу, с журчаньем бегущую с гор и пригорков в грязные канавы; не растаял он только в переулках и мелких улицах, где безмятежно покоится под трехвершковым бурым, землистым слоем и будет покоиться вплоть до мая... На полях, в лесах и на бульварах робко пробивается зеленая травка... Деревья еще совершенно голы, но выглядывают как-то бодрей. Небо такое славное, чистое, светлое; лишь изредка набегают тучи и пускают на землю мелкие брызги... Солнце светит так хорошо, так тепло и так ласково, как будто бы славно выпило, сытно закусило и старинного друга увидело... Пахнет молодой травкой, навозом, дымом, плесенью, всевозможной дрянью, степью и чем-то этаким особенным... В природе, куда ни взглянешь, приготовления, хлопоты, бесконечная стряпня... Суть в том, что весна летит.

The public, thoroughly sick of spending money on firewood, of going about in heavy fur coats and ten-pound galoshes, of breathing air that is either raw and cold or stale and steamy, joyfully, headlong, up on its toes, stretches out its arms to meet the flying spring. Spring is a welcome guest, but is she a kind one? How shall I put it? To my mind, not so much that she is overly kind, nor can one say she is overly wicked either. Whatever she may be, she is awaited with impatience.

Публика, которой ужасно надоело тратить деньги на дрова, ходить в тяжелых шубах и десятифунтовых калошах, дышать то жестким, холодным, то банным, квартирным воздухом, радостно, стремительно и став на носки протягивает руки навстречу летящей весне. Весна желанная гостья, но добрая ли? Как вам сказать? По-моему, не то, чтобы слишком уж добрая, и нельзя сказать, чтобы слишком уж и злая. Какая бы она ни была, но ждут ее с нетерпением.

Poets old and young, the best and the worst, leaving cashiers, bankers, railwaymen, and cuckolded husbands in peace for the time being, scribble away for all they are worth at madrigals, dithyrambs, odes of welcome, ballads, and other such verse-mongering, celebrating in them every last delight of spring, down to the last one... They celebrate, as usual, unsuccessfully (I do not speak of present company). The moon, the air, the mist, the far distance, longings, “she” – these come first with them.

Поэты старые и молодые, лучшие и худшие, оставив на время в покое кассиров, банкиров, железнодорожников и рогатых мужей, строчат на чем свет стоит мадригалы, дифирамбы, приветственные оды, баллады и прочие стихоплетные штуки, воспевая в них все до единой весенние прелести... Воспевают по обыкновению неудачно (я не говорю о присутствующих). Луна, воздух, мгла, даль, желания, "она" – у них на первом плане.

The prose writers, too, are tuned to a poetic key. All their feuilletons, their abuse and their praise alike, begin and end with a description of their own feelings, stirred up by the approaching spring.

Прозаики тоже настроены на поэтический лад. Все фельетоны, ругательства и хваления начинаются и оканчиваются у них описанием собственных чувств, навеянных приближающейся весной.

The young ladies and their gentlemen, well, that lot... They are dying by the hour! Their pulse beats at 190 to the minute, their temperature is feverish. Their hearts are full of the sweetest forebodings... Spring brings love with it, and love brings with it: “What happiness, what torment!” In our illustration, Spring holds a little cupid on a string. And a good thing too. Even in love there must be discipline, and what would become of things if she let Cupid off the leash, gave the rascal his freedom? I am a most serious man, but even into my head, thanks to the spring smells, all manner of devilry keeps climbing. I write, and before my very eyes there are shady little lanes, little fountains, birds, “she,” and all the rest of it. My mother-in-law has already taken to eyeing me with suspicion, and my little wife is forever planted at the window...

Барышни и кавалеры того... Страждут смертельно! Пульс их бьет 190 в минуту, температура горячечная. Сердца полны самых сладких предчувствий... Весна несет с собой любовь, а любовь несет с собой: "Сколько счастья, сколько муки!" На нашем рисунке весна держит амурчика на веревочке. И хорошо делает. И в любви нужна дисциплина, а что было бы, если бы она спустила Амура, дала ему, каналье, волю? Я пресерьезный человек, но и ко мне по милости весенних запахов лезет в голову всякая чертовщина. Пишу, а у самого перед глазами тенистые аллейки, фонтанчики, птички, "она" и всё такое прочее. Теща уже начинает посматривать на меня подозрительно, а женушка то и дело торчит у окна...

Medical men are very serious people, but even they do not sleep in peace... A nightmare chokes them and they dream the most seductive dreams. The cheeks of doctors, medical assistants, and apothecaries burn with a feverish flush. And small wonder! Over the towns hang foul-smelling mists, and these mists are made up of microorganisms that breed diseases... Chests ache, throats ache, teeth ache... Old rheumatisms, gouts, neuralgias flare up again. Consumptives beyond counting. In the chemist’s shops a fearful crush. The poor apothecaries have no time either to dine or to take their tea. Chlorate of potash, Dover’s powder, chest specifics, iodine, and idiotic tooth remedies are sold quite literally by the pood. I am writing, and I can hear, in the chemist’s next door, the jingling of five-kopeck pieces. My mother-in-law has a gumboil on both sides of her face: a fright to look at!

Медицинские люди очень серьезные люди, но и они не спят спокойно... Их душит кошмар и снятся самые обольстительные сны. Щеки докторов, фельдшеров, аптекарей горят лихорадочным румянцем. И недаром-с! Над городами стоят зловонные туманы, а туманы эти состоят из микроорганизмов, производящих болезни... Болят груди, горла, зубы... Разыгрываются старинные ревматизмы, подагры, невралгии. Чахоточных тьма-тьмущая. В аптеках толкотня страшная. Бедным аптекарям некогда ни обедать, ни чая пить. Бертолетову соль, доверов порошок, грудные специи, йод и дурацкие зубные средства продают буквально пудами. Я пишу и слышу, как в соседней аптеке звенят пятаками. У моей тещи флюс на обеих сторонах: урод уродом!

The small tradesmen, the loan-and-savings men, the practical little man-eaters, the petty Jews and the fat cats dance a kachucha for joy. Spring is a benefactress to them too. Thousands of fur coats go off to the pawnshops to be devoured by hungry moth. Everything warm that has not yet ceased to be worth anything is carried off to the Jewish benefactors. Fail to bring your coat in for a loan, and you will be left without summer clothes, strutting about at the dacha in beaver and raccoon. For my own coat, which is worth a minimum of 100 rubles, they gave me 32 rubles at the pawnshop.

Мелкие коммерсантики, ссудосберегатели, практические людоедишки, жидки и кулаки пляшут от радости качучу. Весна и для них благодетельница. Тысячи шуб идут в ссудные кассы на съедение голодной моли. Всё теплое, еще не переставшее быть ценным, несется к жидкам благодетелям. Не понеси шубу в ссуду, останешься без летнего платья, будешь щеголять на даче в бобрах и енотах. За мою шубу, которая стоит minimum 100 рублей, мне дали в ссуде 32 рубля.

In the Berdichevs, the Zhitomirs, the Rostovs, the Poltavas – mud to the knee. Mud brown, sticky, and stinking... Passersby sit at home and do not show their noses in the street: any moment now you might sink, the devil knows into what. You leave in the mud not only your galoshes but your very boots, socks and all. Go out into the street, if you must, either barefoot or on stilts, or, better still, do not go out at all. In our mother Moscow, to give her her due, you will not leave your boots in the mud, but you will certainly pick up a fine collection in your galoshes. You can bid farewell to your galoshes for good only in a very few spots (namely: at the corner of Kuznetsky and Petrovka, at the Trumpet, and on almost every square). From one village to the next there is no driving through, no walking through.

В Бердичевах, Житомирах, Ростовах, Полтавах – грязь по колена. Грязь бурая, вязкая, вонючая... Прохожие сидят дома и не показывают носа на улицу: того и гляди, что утонешь чёрт знает в чем. Оставляешь в грязи не только калоши, но даже и сапоги с носками. Ступай на улицу, коли необходимость, или босиком, или же на ходулях, а лучше всего и вовсе не ходи. В матушке Москве, надо отдать справедливость, сапог в грязи не оставишь, но в калоши непременно наберешь. С калошами можно распрощаться навсегда только в весьма немногих местах (а именно: на углу Кузнецкого и Петровки, на Трубе и почти на всех площадях). От села до села не проедешь, не пройдешь.

Everyone is getting ready to stroll about and rejoice, except the schoolboys and the young men. The young people will not so much as catch sight of spring, what with their examinations. The whole of May will go on getting fives and getting ones. For the getters of ones, spring is no welcome guest.

Всё собирается гулять и ликовать, кроме отроков и юношей. Молодежь и не увидит за экзаменами весны. Весь май пойдет на получение пятерок и единиц. Для единичников весна не желанная гостья.

Wait just a little, in five or six days, a week at the outside, the tomcats will be singing louder under the windows, the liquid mud will turn thick, the buds on the trees will grow furry, the grass will peep out everywhere, the sun will begin to bake – and spring will set in in earnest. Out of Moscow there will stretch long trains of carts loaded with furniture, flowers, feather beds, and housemaids. The market gardeners and the gardeners will bestir themselves... The sportsmen will begin loading their guns.

Погодите немножко, дней через 5 – 6, много через неделю, коты запоют под окнами громче, жидкая грязь станет густою, почки на деревьях станут пушистыми, травка выглянет повсюду, солнце запечет – и весна установится самая настоящая. Из Москвы потянутся обозы с мебелью, цветами, тюфяками и горничными. Закопошатся огородники, садовники... Охотники начнут заряжать ружья.

Wait out the week, be patient, and in the meantime bind up your chests with stout bandages, so that your hearts, worked up past all bearing and brooking no delay, do not leap straight out of your breasts...

Подождите недельку, потерпите, а пока накладывайте на ваши груди прочные бинты, дабы не выскочили из грудей ваши разбушевавшиеся, не терпящие отлагательств сердца...

And, by the way, how is one to draw spring on paper? In what shape? In days gone by they used to picture her as a beautiful maiden, scattering flowers on the ground. Flowers – a synonym for joys... Nowadays the times are different, the manners are different, and spring is different too. With us she too is pictured as a little lady. She scatters no flowers, for there are none, and her hands are in a muff. She ought by rights to be shown thin, gaunt, skeletal, with a consumptive flush, but let her at least be comme il faut! (comme il faut – as is proper (French).) We make her that concession only because she is a lady.

Между прочим, как прикажете изобразить на бумаге весну? В каком виде? В былые времена ее изображали в виде прекрасной девицы, сыплющей на землю цветы. Цветы – синоним радостей... Теперь иные времена, иные нравы, иная и весна. У нас она изображена тоже дамочкой. Цветов не сыплет, ибо нет цветов и руки в муфте. Следовало бы изобразить ее тощей, худой, скелетообразной, с чахоточным румянцем, но пусть она будет комильфо! как следует (франц. comme il faut). Делаем ей эту уступку только потому, что она дама.

Spring's Arrival (A Discourse)

Cite this passage

Support this project