The Fair
Ярмарка
Headnote
1 The Fair (Ярмарка) is one of Chekhov’s earliest published pieces, appearing in 1880 – the same debut year as The Baron and a handful of other sketches signed by the twenty-year-old medical student under one of his early pseudonyms. It belongs to the loosest and most miscellaneous genre he worked in during these first years: not a story with a plot so much as a physiological sketch, a rapid inventory of a scene, built for the comic weeklies that wanted short, quotable copy and did not much care whether it resolved into anything.
The subject is a provincial market fair – a stock setting of the genre, already familiar from Gogol and from the feuilleton tradition Chekhov was apprenticing in. The piece has almost no throughline: it moves from the town’s meager population, to the crowd and the noise, to the horse trading, to children pressing their faces against the toy and ice-cream stalls, to a scrap of overheard dialogue, and finally to an extended set piece on the fairground theater booths – their threadbare grandeur, their exhausted comic routines, and a nearly verbatim playbill, misspelled and mangled, which Chekhov reproduces and insists he has only shortened, not embellished. The performance it advertises, when it arrives, is a chain of small disasters: a stubborn spectator who won’t move seats, a coin trick, two boys "shaved" with soot and paste, and at last the collapse of the booth itself.
Two things are already recognizably Chekhov here, well before the mature manner. First, the eye for the concrete, expendable detail that does the work of description without a word of commentary attached – moldy gingerbread, a tambourine player’s hand moving "around a lengthwise and a crosswise axis," a coat traded for a horse by the touch of a sleeve. Second, the willingness to let a piece end on nothing in particular: no moral, no summary, just the swings by the booths and a stray Latin tag, suum cuique, dropped in and left to do what it will. The comedy is fast, broad, and unashamed of its own cheapness – the theater troupe itself has "ceased to be a performer" and "plays the charlatan" – but the attention paid to a crowd of anonymous fairgoers, children, and hack performers is already the attention of a writer who would spend the next twenty years insisting that no one is too minor to be looked at closely.
A little, barely visible town. It is called a town, but it resembles a town about as much as a bad village resembles a town. If you are a lame man and go about on crutches, you can walk all the way around it, there and back, in ten or fifteen minutes, and less. The little houses are all wretched, decrepit. You could buy any house for fifteen kopecks, in installments by the third. Its inhabitants can be counted on one’s fingers: the mayor, the police inspector, priest-na-strastnoy-nedele/">the priest, the schoolteacher, the deacon, the man who stands watch on the fire tower, the sexton, two or three townsfolk, two gendarmes – and that, it seems, is all... There is a great deal of the female sex, but the female sex is mostly not taken into account, as extras. (The extras know that a hen is not a bird, a mare is not a horse, an officer’s wife is not a lady...) There are a terrible number of visitors: neighboring landowners, summer folk, lieutenants of the battery currently cooling its heels here, a hairy deacon from a neighboring village in a lilac cassock, with a hippopotamus of an octave, et cetera. The weather – so-so. Rain every so often, which casts a certain gloom over those buying and those selling. The air is glorious. Moscow’s smells are absent. It smells of forest, of lilies of the valley, of tar, and, it seems, a little bit of cowshed. From every nook, crack, and corner there blows a mercantile spirit. Every step – a booth. Two rows of booths stretch along the main street from one end to the other and clutter up the whole square into which the main street flows. In the churchyard fence the peasant women are selling seeds. There is nowhere for an apple to fall. Wagon trains, horses, cows, calves, piglets – a terrifying number of them! Few peasant men, but women... women!! Everything is filled with women. They are all in red dresses and black velveteen jackets. There are so many of them, and they stand so close together, that the whole "muster of every company," riding to a fire, could gallop boldly over their heads.
Маленький, еле видимый городишко. Называется городом, но на город столько же похож, сколько плохая деревня на город. Если вы хромой человек и ходите на костылях, то вы обойдете его кругом, взад и вперед, в десять – пятнадцать минут и того менее. Домики всё плохенькие, ветхие. Любой дом купите за пятиалтынный с рассрочкой по третям. Жителей его можно по пальцам пересчитать: голова, надзиратель, батюшка, учитель, дьякон, человек, ходящий на каланче, дьячок, два-три обывателя, два жандарма – и больше, кажется, никого... Женского пола много, но ведь женский пол статистами в большинстве случаев во внимание не принимается. (Статисты знают, что курица – не птица, кобыла – не лошадь, офицерская жена – не барыня...) Приезжих ужасно много: помещики-соседи, дачники, поручики временно прохлаждающейся здесь батареи, волосастый дьякон из соседнего села в лиловой рясе, с бегемотовой октавой, et cetera. Погода – так себе. То и дело дождь, что наводит на купующих и куплю деющих некоторое уныние. Воздух великолепен. Московские запахи отсутствуют. Пахнет лесом, ландышами, дегтем и как будто бы чуточку хлевом. Из всех закоулочков, щелочек и уголков веет меркантильным духом. Что ни шаг – то балаган. Два ряда балаганов тянутся по главной улице от начала до конца и загромождают собой всю площадь, в которую вливается главная улица. В церковной ограде продают бабы семена. Яблоку негде упасть. Обозов, лошадей, коров, телят, поросят ужас сколько! Мужиков мало, но баб... баб!! Всё наполнено бабами. Все они в красных платьях и черных плисовых кофтах. Их так много, и стоят они так тесно, что по головам их может смело проскакать на пожар "сбор всех частей".
The drunk – alas! – are for some reason few. In the air stands a continuous din, a squeaking, a screeching, a creaking, a bleating, a lowing. The noise is such as if a second Tower of Babel were being built.
Пьяных – увы! – почему-то мало. В воздухе стоит непрерывный гам, писк, визг, скрип, блеянье, мычанье. Шум такой, как будто строится вторая вавилонская башня.
All the townsfolk’s windows stand wide open. Through them can be seen samovars, teapots with chipped spouts, and the townsfolk’s own red-nosed mugs. Under the windows stand acquaintances with their purchases, complaining about the weather. The deacon in the lilac cassock, with straw in his hair, shakes everyone’s hand and proclaims for all to hear: "My r-r-respects! Honored to wish you a happy holiday! Ah... kgm!!?"
Все окна обывательские настежь. Сквозь них виднеются самовары, чайники с отбитыми носиками и обывательские физии с красными носами. Под окнами торчат знакомые с покупками и жалуются на погоду. Дьякон в лиловой рясе, с соломой в волосах, пожимает всем руки и возглашает во всеуслышание: "Ммое почтение! С праздником честь имею! А... кгм!!?"
The male sex clusters around the horses and cows. Here trade is done in tens and even hundreds of rubles. The chief wheeler-dealers in the horse line are, of course, the Gypsies. They swear, they take oaths, they call down every misfortune upon themselves at full tilt. A sold horse is handed over by means of the skirt of a coat, from which it follows that a man without a coat can neither sell nor buy horses. The horses are, for the most part, common laborers, plebeians.
Мужеский пол группируется около лошадей и коров. Тут торговля производится на десятки и даже на сотни рублей. Главные воротилы по лошадиной части, разумеется, цыгане. Божатся, клянутся и желают себе всяких напастей во все лопатки. Проданная лошадь передается при помощи полы, из чего явствует, что бесполый человек лошадей ни продавать, ни покупать не может. Лошади всё больше чернорабочие, плебеи.
The female sex circles around the dry-goods stalls and the booths selling gingerbread. Merciless time has set its seal on this gingerbread. It is covered in a sweet rust and mold. Buy this gingerbread, but please keep it well away from your mouth, or there will be trouble! The same may be said of the dried pears, of the caramels. The wretched bread rings are covered in matting, and covered also in dust. The women do not mind in the least. The belly is no mirror.
Женский пол кружится вокруг красного товара и балаганов с пряниками. Неумолимое время наложило печать на эти пряники. Они покрыты сладкой ржавчиной и плесенью. Покупайте эти пряники, но держите их, пожалуйста, подальше ото рта, не то быть беде! То же можно сказать и о сушеных грушах, о карамели. Несчастные баранки покрыты рогожей, покрыты также и пылью. Бабам всё нипочем. Брюхо не зеркало.
Flies cannot swarm honey the way the boys have swarmed the toy booth. Money they have – none whatsoever... They stand and only devour with their eyes the little horses, the little soldiers, and the tin pistols. The eye sees, but the tooth cannot bite. Some daring soul will take a little whistle in hand, hold it, turn it over, give it a squeak, put it back in its place – and, satisfied, wipe his nose. There is not a booth by which two or three dozen boys are not standing. They stand and stare for two hours, for three hours, with truly infernal patience. Buy some Fedyushka, Pyotr, or Vasyutka a little pistol, or a lion with a cow’s snout and black stripes down its back, and you will fill his heart with boundless joy.
Мухи не могут облепить так меда, как мальчишки облепили балаган с игрушками. Денег у них – ни-ни... Они стоят и только пожирают глазами лошадок, солдатиков и оловянные пистолетики. Видит око, да зуб неймет. Иной смельчак возьмет в руки пищик, подержит его, повертит, попищит, положит на место – и, довольный, вытрет нос. Нет того балагана, около которого не торчало бы десятка два-три мальчишек. Стоят и глядят часа по два, по три, поистине с адским терпением. Купите вы какому-нибудь Федюшке, Пётре, Васютке пистолетик или льва с коровьей мордой и черными полосами на спине – и вы наполните его сердце безграничнейшею радостью.
From behind the boys’ elbows the girls peer out. Their attention is riveted by the same little horses and the dolls in gauze skirts. You can see the children by the ice-cream sellers, who sell "sugared" and very bad ice cream. Whoever has a kopeck eats out of a little green cup, eats long, with feeling, with sense, with deliberation, afraid of missing the moment of bliss, smacking his lips, licking his lips, licking his fingers. One eats, while some twenty who have no kopeck stand "at attention" and gaze enviously into the lucky one’s mouth. And he eats – and puts on airs...
Из-за локтей мальчиков выглядывают девочки. Внимание их приковано теми же лошадками и куклами в марлевых юбочках. Детей вы увидите около мороженщиков, которые продают "сахарное" и очень плохое мороженое. У кого есть копейка, тот ест из зеленой рюмочки, ест долго, с чувством, толком, расстановкою, боясь не уловить минуты блаженства, чавкая, облизываясь, облизывая пальцы. Один ест, а десятка два не имущих копейки стоят "руки по швам" и с завистью заглядывают в рот счастливчика. А тот ест – и ломается...
"Pyotra, give... just a spoonful!" a girl moans, following the lucky one’s right hand.
– Пётра, дай... ложечку! – стонет девочка, следя за правой рукой счастливчика.
"Get away!" says the lucky one, and clenches the little green cup tighter in his fist.
– Отстань! – говорит счастливчик и крепче сжимает в кулаке зеленую рюмочку.
"Pyotra!" moans a boy in his father’s large cap. "Lend me some!"
– Пётра! – стонет мальчик в большом отцовском картузе. – Одолжи!
"What?"
– Чего?
"Some of the sugared ice cream. Just a little. (A pause.) Will you give me some? You take the spoon. I’ll give you five knucklebones."
– Сахарного морожена. Немножко. (Пауза.) Дашь? Ты ложечку. Я тебе пять бабок дам.
"Get away!" says the lucky one.
– Отстань! – говорит счастливчик.
The lucky one finishes off his portion, licks his lips for a long time, and for a long, long time lives on the memory of the sugared ice cream.
Счастливчик съедает свою порцию, долго облизывает губы и долго-долго живет воспоминаниями о сахарном мороженом.
Ah, if only there were money!! Where are you, five-kopeck and fifteen-kopeck pieces? There is nothing worse, nothing more agonizing and tormenting, than to walk about the fair in your father’s cap, to see and hear, to touch and smell, and at the same time not have a single kopeck to your name. How happy, then, is that Fedyushka or Yegorka who can eat a kopeck’s worth of ice cream, fire off a pistol for all to hear, and buy a little horse for five kopecks! A small happiness, barely visible, and even that is not to be had!
Эх, кабы деньги!! Где вы, пятаки и пятиалтынные? Нет ничего хуже, томительнее и мучительнее, как ходить в отцовском картузе по ярмарке, видеть и слышать, осязать и обонять и в то же время не иметь за душой ни копейки. Сколь же счастлив тот Федюшка или Егорка, который может съесть на копейку мороженого, выстрелить во всеуслышание из пистолетика и купить за пятачок лошадку! Маленькое счастье, еле видимое, а и того нет!
The jokers, the drunkards, and those wandering the fair with nothing to do are all drawn to the booths with the performers. There are two theaters. They are raised in the middle of the square, stand side by side, and look gray. They are cobbled together out of poles, bad, wet, slippery boards, and rags. On the roofs, patch upon patch, seam upon seam. The poverty is frightful. On the crossbeams and boards that represent an outer terrace stand two or three clowns, entertaining the public standing below. The public is the least demanding kind. It laughs not because it is funny, but because, looking at a clown, one is obliged to laugh. The clowns wink, pull faces, play the fool, but... alas! The forefathers of all our Pushkinian and non-Pushkinian scenes lived out their age long ago and have long since served their purpose. In their time their heads were the bearers of biting satire and truths from foreign lands; now their wit only produces bewilderment, and the poverty of their talent competes with the poverty of the booth’s furnishings. You listen, and you feel sick. Before you are not wandering performers, but hungry two-legged wolves. It is hunger that has driven them to the muse, and nothing else... They are terribly hungry! Hungry, ragged, worn out, with sickly, gaunt faces, they writhe on the terrace, trying to twist their faces into an idiotic grimace, to lure in one more joker, to earn one more ten-kopeck piece... What comes out is not an idiotic grimace but a vulgar one: a mixture of apathy with a forced, habitual grimace that expresses nothing. A wink of the eye, slaps, blows to each other’s backs, familiar banter with the crowd, condescending banter... and nothing more. Do not listen to their words. Performers under compulsion speak not from inspiration and not according to any premeditated, purposeful program. Their speech has no sense. It is uttered with grimacing, and is therefore, probably, rewarded with laughter.
Зубоскалов, пьяных и шатающихся по ярмарке без дела тянет к балаганам с артистами. Театров два. Воздвигнуты они среди площади, стоят рядом и глядят серо. Состряпаны они из дрючьев, плохих, мокрых, склизких досок и лохмотьев. На крышах латка на латке, шов на шве. Бедность страшная. На перекладинах и досках, изображающих наружную террасу, стоит человека два-три паяцев и потешают стоящую внизу публику. Публика самая невзыскательная. Хохочет не потому, что смешно, а потому, что, глядя на паяца, хохотать надлежит. Паяцы подмигивают, корчат рожи, ломают комедь, но... увы! Прародители всех наших пушкинских и не пушкинских сцен давно уже отжили свой век и давным-давно уже сослужили свою службу. Во время оно головы их были носителями едкой сатиры и заморских истин, теперь же остроумие их приводит в недоумение, а бедность таланта соперничает с бедностью балаганной обстановки. Вы слушаете, и вам становится тошно. Не странствующие артисты перед вами, а голодные двуногие волки. Голодуха загнала их к музе, а не что-либо другое... Есть страшно хочется! Голодные, оборванные, истаскавшиеся, с болезненными, тощими физиономиями, они корчатся на террасе, стараются скорчить идиотскую рожу, чтобы зазвать в свой балаган лишнего зубоскала, получить лишний гривенник... Получается не идиотская рожа, а пошлая: смесь апатии с деланной, привычной, ничего не выражающей гримасой. Подмигивание глазом, пощечины, удары друг друга по спине, фамильярные заговаривания с толпой, заговаривания свысока... и больше ничего. Слов их не слушайте. Артисты по принуждению говорят не по вдохновению и не по заранее обдуманной, цель имеющей, программе. Речь их не имеет смысла. Произносится она с кривляньем, а потому, вероятно, и вознаграждается смехом.
"Stand up straight!"
– Стой ровно!
"I am not Marya Petrovna, I am Ivan Fedoseyev."
– Я не Марья Петровна, а Иван Федосеев.
This is a sample of their wit. "Fools and children sometimes speak the truth," but one must suppose that one also has to be a fool by vocation, in order not always to talk nonsense, but sometimes to speak the truth too...
Это образец их остроумия. "Шуты и дети говорят иногда правду", но надо полагать, и шутом нужно быть по призванию, чтобы не всегда говорить чепуху, а иногда и правду...
And the respectable public gapes and roars with laughter. It may be forgiven, however: it has seen nothing better, and it wants to have its laugh. To the bad gingerbread, the free time, the mild tipsiness, nothing is lacking but laughter. Give it a push, and laughter follows.
А публика почтенная глазеет и заливается. Ей простительно, впрочем: лучшего не видала, да и позубоскалить хочется. К плохим пряникам, свободному времени, легкому "подшофе" недостает только смеха. Дайте толчок, и произойдет смех.
There are two booths in number. In both, splendid performances are given every quarter of an hour. In the evenings, special performances are given, out of the ordinary run. I will describe one of these performances.
Балаганов числом два. В обоих каждые четверть часа даются блистательные представления. По вечерам даются особенные представления, выходящие из ряда вон. Я опишу одно из этих представлений.
The most splendid performance was given just before the performers’ departure from the town, on the first Sunday after fair day. A day before the show the clowns carried handwritten playbills about the town. One was brought to me as well. Here it is, this playbill:
Самое блистательное представление было дано перед отъездом артистов из города, в первое воскресенье после ярмарочного дня. За сутки до спектакля клоуны разносили по городу афиши (писаные). Принесли афишу и мне. Вот она, эта афиша:
"In the City of N.N.
"В Городи NN.
With the permission of the authorities, there will be given on N...sky Square a great Gymnastic and Acrobatic Performance by a Troupe of Artists Under the Direction of N. G. B. consisting of Gymnastic and Acrobatic Arts, Couplets, tablows, and pantomimes in two departments.
С дозволением начальства на N...ской площади там будет большое Приставление имнастическое и акрабатическое Приставление Трубой Артистов Подуправление Н. Г. Б. состоящи из имнастических и акрабатических Искуст Куплетов таблиц и понтомин в двух оделениях.
1st. Various astonishing and amusing tricks of white Magick, or Sleight and dexterity of hand, up to 20 Objects will be performed by the Clown Urobert.
1-е. Разные удивительные И увеселительные фокусы из белой Магий или Проворства и ловкость рук исполнено будет до 20 Предметов Клоуном уробертом.
2nd. Leaps and jumps of sortale mortals through the air will be performed by the Clown Dobert and the juvenile Andriyas Ivanson.
2-е. Прышки и скачки сортале морталей воздух исполнет Клоун Доберт и малолетные Андрияс ивансон.
3rd. The Boneless Englishman, or India-Rubber Man, whose every limb is as supple as rubber.
3-е. Английский человек бескостей или Каучук Мин у которава все члены гибки подобны резинки.
4th. A comick couplet will be performed by the juvenile Ivanson Terokha. (And so on, in the same vein.)
4-е. Камический куплет ивансон Тероха исполнит малолетний. (Далее в том же роде.)
9 o’clock in the evening prices for Seats
9 часов вечера цена Местам
1st seat – 50 kopecks.
1 место – 50 к.
2nd seat – 40 kopecks.
2 место – 40 к.
3rd seat – 30 kopecks.
3 место – 30 к.
4th seat – 20 kopecks.
4 место – 20 к.
Gallery – 10 kopecks."
Галдарея – 10 к."
I have shortened the playbill, but added nothing to it.
Я укоротил афишу, но ничего не прибавил.
At the performance in question the whole local gentry was present (the police captain with his family, the justice of the peace with his family, the doctor, the schoolteacher – seventeen people in all). The intelligentsia haggled and paid only twenty-five kopecks for the front seats. The tickets are sold by the proprietor himself, a rather typical character. The proprietor is a type in the taste of Grachyovka and Dyukovka. We paid, went in, and took the front seats. The public presses in, the booth is packed full. The inside of the booth is anything but luxurious. In place of a curtain, which also serves as the wings, a piece of chintz a square sazhen in size. In place of a chandelier, four candles. The performers graciously discharge the duties of performers, and of ushers, and of policemen. Masters of every trade. Best of all is the orchestra, which sits to the right on a little bench. There are four musicians. One saws away at a violin, another at an accordion, a third at a cello (with three double-bass strings), a fourth at a tambourine. They mostly play "The Little Arrow," playing mechanically, out of tune however you like. The tambourine player is delightful. He strikes with his hand, his elbow, his knee, and all but his heel. He strikes, it seems, with pleasure, with feeling, absorbed in himself. His hand moves over the tambourine with a somehow unnatural deftness, picking out with his fingers notes that even a violinist could not make sense of. It seems that his hand moves around both a lengthwise and a crosswise axis.
На описываемом спектакле присутствовала вся местная знать (становой с семьей, мировой с семьей, доктор, учитель – всего 17 человек). Интеллигенция поторговалась и заплатила за первые места только по четвертаку. Билеты продает сам хозяин, личность довольно типичная. Хозяин – тип во вкусе Грачевки и Дюковки. Мы заплатили, вошли и заняли первые места. Публика ломит, балаган полнехонек. Внутренность балагана самая нероскошная. Вместо занавеси, служащей в то же время и кулисой, ситцевая тряпочка в квадратный сажень. Вместо люстры четыре свечи. Артисты благосклонно исполняют должность артистов, и капельдинеров, и полицейских. На все руки мастера. Лучше всего оркестр, который заседает направо на лавочке. Музыкантов четыре. Один пилит на скрипке, другой на гармонии, третий на виолончели (с 3 контрабасовыми струнами), четвертый на бубнах. Играют всё больше "Стрелочка", играют машинально, фальшивя на чем свет стоит. Игрок на бубнах восхитителен. Он бьет рукой, локтем, коленом и чуть ли не пяткой. Бьет, по-видимому, с наслаждением, с чувством, занимаясь собой. Рука его ходит по бубну как-то неестественно ловко, вытанцовывая пальцами такие нотки, какие не взять в толк и скрипачу. Кажется, что его рука движется вокруг продольной и поперечной оси.
Before the show begins, a man in a long coat comes in, crosses himself, and sits down in the front seat. A clown goes up to him.
Перед началом спектакля входит чуйка, крестится и садится на первое место. К нему подходит клоун.
"Kindly move to the gallery," the clown asks. "These are the front seats."
– Извольте сесть в галерею, – просит клоун. – Здесь первые места.
"Get away!"
– Отстань!
"And why have you sat down like some kind of bear? Get up! This is not your seat!"
– И чиво вы уселись, как медведь какой-нибудь? Уходите! Это не ваше место!
The man in the long coat is implacable. He pulls his cap down over his eyes and refuses to give up his seat.
Чуйка неумолима. Она надвигает на глаза фуражку и не хочет уступить своего места.
The tricks begin. The clown asks the public for hats. The public refuses.
Начинаются фокусы. Клоун просит у публики шляпы. Публика отказывает.
"Well, then there will be no tricks!" says the clown. "Ladies and gentlemen, does anyone have a five-kopeck piece?"
– Ну, так и фокусов не будет! – говорит клоун. – Господа, нет ли у кого-нибудь пятака?
The man in the long coat offers his five-kopeck piece. The clown performs the trick and, returning the coin, palms it away into his sleeve. The man in the long coat takes fright.
Чуйка предлагает свой пятак. Клоун проделывает фокус и, возвращая пятак, скрадывает его себе в рукав. Чуйка пугается.
"Now then... Wait! Don’t you go playing tricks on me, brother! Give me my five kopecks!"
– Да ты того... Постой! Фокусов ты, брат, не представляй! Ты пятак давай!
"Would anyone care to be shaved, ladies and gentlemen?" the clown proclaims.
– Не желает ли кто-нибудь побриться, господа? – возглашает клоун.
Two boys come out of the crowd. They are covered with a dirty blanket and their faces are smeared, one with soot, the other with paste. They stand on no ceremony with the public!
Из толпы выходят два мальчика. Их покрывают грязным одеялом и измазывают их физиономии одному сажей, другому клейстером. Не церемонятся с публикой!
"Is this really the public?" cries the proprietor’s wife. "These are devils!"
– Да разве это публика? – кричит хозяйка. – Это окаянные!
After the tricks – acrobatics with unknown "sortale mortals" and a Hercules-girl who lifts a devilish quantity of poods with her braids. In the middle of the performance one wall of the booth collapses, and at the end – the whole booth collapses.
После фокусов – акробатия с неизвестными "сарталями-морталями" и девицей-геркулесом, поднимающей на косах чёртову пропасть пудов. На средине спектакля происходит крушение одной стены балагана, а в конце – крушение всего балагана.
On the whole the impression is unimpressive. Those buying and those selling would have lost little if there had been no booth at the fair. The wandering performer has ceased to be a performer. Nowadays he plays the charlatan.
В общем впечатление неказистое. Купующие и куплю деющие немного потеряли бы, если бы не было на ярмарке балагана. Странствующий артист перестал быть артистом. Ныне он шарлатанит.
Next to the booths with the performers – swings. For five kopecks you are raised five times higher than all the houses and lowered five times. Young ladies feel faint from it, but the peasant girls taste bliss. Suum cuique! \To each his own (Latin).\
Возле балаганов с артистами – качели. За пятачок вас раз пять поднимут выше всех домов и раз пять опустят. С барышнями делается дурно, а девки вкушают блаженство. Suum cuique! Каждому свое! (лат.).