Zinochka
Зиночка
Headnote
1 Zinochka appeared in 1887, in the mature phase of Chekhov’s short fiction, after he had largely dropped the “Antosha Chekhonte” persona of his earliest comic sketches. It uses a frame he returned to more than once: a group of hunters, resting for the night, trade stories, and one of them – here a large man with a “staff-officer’s bass” – tells the tale that makes up the body of the piece. The frame is barely more than a gesture; Chekhov opens and closes it in a few lines and lets the inner story, told in the first person by the narrator as a memory from around age eight, occupy almost the whole text.
The story is a study of a child’s unwitting cruelty and its disproportionate consequences. The narrator, as a boy, spies on his governess Zinochka – “not long out of the institute,” i.e. a young graduate of a girls’ boarding school – meeting his adult elder brother Sasha for a kiss by the pond. He does not fully understand what he has seen, only that it is a secret he can wield, and he uses it first to torment the couple for his own amusement and then, carelessly, betrays it to his mother. The mother, “virtuous and tactful,” quietly and gradually eases Zinochka out of the household rather than make a scene. Zinochka’s fury at the boy – articulated in the story’s title conceit, that hatred as fierce as first love can be provoked in a child by an adult – is the story’s real subject: an adult woman, humiliated and undone by an eight-year-old’s idle malice, with no recourse but to leave. The narrator closes the frame by noting that Zinochka in fact married his brother Sasha afterward, and that decades later, as a family relation, she still cannot forgive him.
A party of hunters was spending the night in a peasant’s hut, on fresh hay. The moon looked in at the windows, outside an accordion piped mournfully, the hay gave off a cloying, faintly stirring scent. The hunters talked of dogs, of women, of first love, of snipe. After the bones of all their lady acquaintances had been picked over and a hundred anecdotes told, the stoutest of the hunters, who in the dark looked like a haystack and spoke in a thick staff-officer’s bass, gave a loud yawn and said:
Компания охотников ночевала в мужицкой избе на свежем сене. В окна глядела луна, на улице грустно пиликала гармоника, сено издавало приторный, слегка возбуждающий запах. Охотники говорили о собаках, о женщинах, о первой любви, о бекасах. После того как были перебраны косточки всех знакомых барынь и была рассказана сотня анекдотов, самый толстый из охотников, похожий в потемках на копну сена и говоривший густым штаб-офицерским басом, громко зевнул и сказал:
“It’s no great trick to be loved: ladies were made for that, to love fellows like us. But tell me, gentlemen, has any one of you ever been hated – hated passionately, furiously? Has any one of you ever observed the raptures of hatred? Eh?”
– Не велика штука быть любимым: барыни на то и созданы, чтоб любить нашего брата. А вот, господа, был ли кто-нибудь из вас ненавидим, ненавидим страстно, бешено? Не наблюдал ли кто-нибудь из вас восторгов ненависти? А?
No answer followed.
Ответа не последовало.
“No one, gentlemen?” asked the staff-officer’s bass. “Well, I have been hated – hated by a pretty girl, and I was able to study on my own person the symptoms of first hatred. First, gentlemen, because it was precisely the opposite of first love. Though, mind you, what I’m about to tell happened when I still understood nothing either of love or of hatred. I was about eight years old at the time, but that’s no matter: here, gentlemen, it’s not him who counts, but her. Well then, your attention, please. One fine summer evening, before sunset, I and my governess Zinochka, a very sweet and poetic creature, not long out of the institute, were sitting in the nursery doing our lessons. Zinochka gazed absently out the window and said:
– Никто, господа? – спросил штаб-офицерский бас. – А вот я был ненавидим, ненавидим хорошенькой девушкой и на себе самом мог изучить симптомы первой ненависти. Первой, господа, потому что то было нечто как раз противоположное первой любви. Впрочем, то, что я сейчас расскажу, происходило, когда я еще ничего не смыслил ни в любви, ни в ненависти. Мне было тогда лет восемь, но это не беда: тут, господа, важен не он, а она. Ну-с, прошу внимания. В один прекрасный летний вечер, перед заходом солнца, я и моя гувернантка Зиночка, очень милое и поэтическое созданье, незадолго перед тем выпущенное из института, сидели в детской и занимались. Зиночка рассеянно глядела в окно и говорила:
“Just so. We breathe in oxygen. Now tell me, Petya, what do we breathe out?”
– Так. Мы вдыхаем кислород. Теперь скажите мне, Петя, что мы выдыхаем?
“Carbonic acid,” I answered, looking out the same window.
– Углекислоту, – отвечал я, глядя в то же окно.
“Just so,” Zinochka agreed. “Plants, now, do the opposite: they breathe in carbonic acid and breathe out oxygen. Carbonic acid is found in seltzer water and in samovar fumes... It’s a very harmful gas. Near Naples there is what’s called the Dog Grotto, which contains carbonic acid; a dog let loose in it chokes and dies.”
– Так, – соглашалась Зиночка. – Растения же наоборот: вдыхают углекислоту и выдыхают кислород. Углекислота содержится в сельтерской воде и в самоварном угаре... Это очень вредный газ. Близ Неаполя есть так называемая Собачья пещера, содержащая в себе углекислоту; пущенная в нее собака задыхается и умирает.
This unfortunate Dog Grotto near Naples made up the whole of chemical wisdom beyond which no governess dared venture. Zinochka always warmly championed the usefulness of the natural sciences, but she scarcely knew anything more of chemistry than that grotto.
Эта несчастная Собачья пещера близ Неаполя составляет химическую мудрость, дальше которой не решится шагнуть ни одна гувернантка. Зиночка всегда горячо отстаивала пользу естественных наук, но едва ли знала по химии еще что-нибудь, кроме этой пещеры.
Well, she told me to repeat it. I repeated it. She asked what a horizon was. I answered. And meanwhile, out in the yard, while we were chewing over the horizon and the grotto, my father was getting ready to go hunting. The dogs howled, the side-horses shifted impatiently from foot to foot and flirted with the coachmen, the footmen were stuffing the tarantass with baskets and all manner of things. Beside the tarantass stood the char-a-banc, into which my mother and sisters were climbing to go to the Ivanitskys’ name-day party. Left at home were only myself, Zinochka, and my elder brother – a university student who had a toothache. You can imagine my envy and boredom!
Ну-с, она приказала повторить. Я повторил. Она спросила, что такое горизонт. Я ответил. А на дворе в это время, пока мы жевали горизонт да пещеру, мой отец собирался на охоту. Собаки выли, пристяжные нетерпеливо переминались с ноги на ногу и кокетничали с кучерами, лакеи начиняли тарантас кульками и всякой всячиной. Возле тарантаса стояла линейка, в которую садились мать и сестры, чтобы ехать к Иваницким на именины. Дома оставались только я, Зиночка да мой старший брат – студент, у которого болели зубы. Можете представить мою зависть и скуку!
“So what is it we breathe in, then?” asked Zinochka, looking out the window.
– Так что же мы вдыхаем? – спросила Зиночка, глядя в окно.
“Oxygen...”
– Кислород...
“Yes, and a horizon is called the place where, as it seems to us, the earth meets the sky...”
– Да, а горизонтом называется место, где, как нам кажется, земля сходится с небом...
But now the tarantass set off, and after it the char-a-banc... I saw Zinochka pull some little note out of her pocket, crumple it convulsively, and press it to her temple, then flush and glance at the clock.
Но вот тронулся тарантас, за ним линейка... Я видел, как Зиночка вытащила из кармана какую-то записочку, судорожно скомкала ее и прижала к виску, потом вспыхнула и поглядела на часы.
“Now remember,” she said, “near Naples there is what’s called the Dog Grotto...” – she glanced at the clock again and went on – “where, as it seems to us, the sky meets the earth...”
– Так помните же, – сказала она, – близ Неаполя есть так называемая Собачья пещера... – она опять взглянула на часы и продолжала: – где, как нам кажется, небо сходится с землею...
The poor thing, in great agitation, paced the room and glanced once more at the clock. More than half an hour remained until the end of our lesson.
Бедняжка в сильном волнении прошлась по комнате и еще раз взглянула на часы. До конца нашего урока оставалось еще более получаса.
“Now arithmetic,” she said, breathing hard and turning the pages of the sum-book with a trembling hand. “Here, solve problem number 325, and I... I’ll be right back...”
– Теперь арифметика, – сказала она, тяжело дыша и перелистывая дрожащей рукой задачник. – Вот решите задачу? 325, а я... сейчас приду...
She went out. I heard her flit down the stairs, and then saw through the window her blue dress flash across the yard and vanish through the garden gate. The swiftness of her movements, the color in her cheeks, and her agitation intrigued me. Where had she run off to, and why? Being wise beyond my years, I quickly worked it out and understood everything: she had run into the garden to take advantage of my strict parents’ absence and climb into the raspberry patch, or else pick herself some cherries! If that was it, then, devil take it, I would go and eat cherries too! I threw down the sum-book and ran into the garden. I ran up to the cherry trees, but she was no longer there. Past the raspberry patch, past the gooseberries, past the watchman’s shed, she was making her way through the kitchen garden toward the pond, pale, starting at the least sound. I crept after her and saw, gentlemen, the following. On the bank of the pond, between the thick trunks of two old willows, stood my elder brother Sasha; from his face you would never have guessed his teeth ached. He was looking toward Zinochka, and his whole figure was lit up, as if by sunshine, with an expression of happiness. And Zinochka, as though she were being driven into the Dog Grotto and made to breathe carbonic acid, walked toward him, scarcely moving her legs, breathing hard, her head thrown back... From everything you could see that this was the first time in her life she had gone to a rendezvous. But now she comes up... For half a minute they gaze at each other in silence, as if they cannot believe their eyes. Then some force pushes Zinochka in the back; she lays her hands on Sasha’s shoulders and lowers her little head onto his waistcoat. Sasha laughs, mutters something disconnected, and with the clumsiness of a man very much in love lays both his palms on Zinochka’s little face. And the weather, gentlemen, was glorious... The knoll behind which the sun was hiding, the two willows, the green banks, the sky – all of it, together with Sasha and Zinochka, was reflected in the pond. Such stillness, you can imagine. Above the sedge millions of moths with long feelers gleamed gold, beyond the garden a herd was being driven home. In a word, it was fit to paint.
Она вышла. Я слышал, как она спорхнула вниз по лестнице, и затем видел в окно, как ее голубое платье, промелькнув через двор, исчезло в садовой калитке. Быстрота ее движений, краска ланит и волнение заинтриговали меня. Куда она побежала и зачем? Будучи умен не по летам, я скоро сообразил и понял всё: она побежала в сад затем, чтобы, пользуясь отсутствием моих строгих родителей, забраться в малинник или же нарвать себе черешень! Когда так, и я же, чёрт возьми, пойду есть черешни! Бросил я задачник и побежал в сад. Подбегаю к черешням, но ее уже там нет. Миновав малинник, крыжовник, шалаш сторожа, она через огород идет к пруду, бледная, вздрагивающая от малейшего шума. Я крадусь за ней и вижу, господа, следующее. На берегу пруда, между толстыми стволами двух старых верб, стоит мой старший брат Саша; по его лицу незаметно, чтобы у него болели зубы. Он глядит навстречу Зиночке, и вся его фигура, как солнцем, озарена выражением счастья. А Зиночка, точно ее гонят в Собачью пещеру и заставляют дышать углекислотой, идет к нему, едва двигая ногами, тяжело дыша и закинув назад голову... По всему видно, что на рандеву она идет первый раз в жизни. Но вот она подходит... Полминуты они молча глядят друг на друга и как будто не верят своим глазам. Засим какая-то сила толкает Зиночку в спину, она кладет руки на плечи Саши и склоняет свою головку на его жилетку. Саша смеется, бормочет что-то несвязное и с неуклюжестью очень влюбленного человека кладет обе свои ладони на Зиночкину физиомордию. А погода, господа, чудесная... Бугор, за которым прячется солнце, две вербы, зеленые берега, небо – всё это вместе с Сашей и с Зиночкой отражается в пруде. Тишина, можете себе представить. Над осокой золотятся миллионы мотыльков с длинными усиками, за садом гонят стадо. Одним словом, хоть картину рисуй.
Of all I had seen I understood only this: that Sasha had been kissing Zinochka. That was improper. If maman found out, they would both catch it. Feeling ashamed for some reason, I went off to the nursery without waiting for the end of the rendezvous. Then I sat over my sum-book, thinking things over. A triumphant smile floated across my mug. On the one hand it was pleasant to be the owner of someone else’s secret; on the other, it was also quite pleasant to know that such authorities as Sasha and Zinochka could at any moment be caught out by me in an ignorance of the proprieties. Now they were in my power, and their peace of mind depended entirely on my generosity. Just let me show them!
Из всего виденного я понял только то, что Саша целовался с Зиночкой. Это неприлично. Если узнает maman, то обоим достанется. Чувствуя, что мне почему-то стыдно, я ушел к себе в детскую, не дожидаясь конца рандеву. Потом я сидел над задачником, думал и соображал. По моей роже плавала победоносная улыбка. С одной стороны, приятно быть владельцем чужой тайны, с другой – тоже весьма приятно сознавать, что такие авторитеты, как Саша и Зиночка, во всякую минуту могут быть уличены мною в незнании светских приличий. Теперь они в моей власти и их спокойствие находится в полной зависимости от моего великодушия. Я же им покажу!
When I was going to bed, Zinochka came into the nursery, as usual, to see whether I had fallen asleep in my clothes and whether I had said my prayers. I looked at her pretty, happy face and smirked. The secret was bursting inside me and begging to get out. I had to hint at it and enjoy the effect.
Когда я ложился спать, Зиночка, по обыкновению, зашла в детскую узнать, не уснул ли я в одежде и молился ли богу. Я посмотрел на ее хорошенькое, счастливое лицо и ухмыльнулся. Тайна распирала меня и просилась наружу. Нужно было намекнуть и насладиться эффектом.
“But I know!” I said, smirking. “He-he!”
– А я знаю! – сказал я ухмыляясь. – Гы-ы!
“What do you know?”
– Что вы знаете?
“He-he! I saw you kissing Sasha, over by the willows. I followed you and saw it all...”
– Гы-ы! Я видел, как около верб вы целовались с Сашей. Я пошел за вами и всё видел...
Zinochka gave a start, went all red, and, struck by my hint, sank down onto the chair on which a glass of water and a candlestick were standing.
Зиночка вздрогнула, вся покраснела и, пораженная моим намеком, опустилась на стул, на котором стояли стакан с водой и подсвечник.
“I saw you... kissing...” I repeated, giggling and savoring her confusion. “Aha! Now I’ll tell mama!”
– Я видел, как вы... целовались... – повторил я, хихикая и наслаждаясь ее смущением. – Ага! Вот я скажу маме!
Faint-hearted Zinochka looked at me intently and, having satisfied herself that I really did know everything, seized my hand in despair and began to mutter in a trembling whisper:
Малодушная Зиночка пристально посмотрела на меня и, убедившись, что я действительно всё знаю, в отчаянии схватила меня за руку и забормотала дрожащим шёпотом:
“Petya, that’s low of you... I beg you, for God’s sake... Be a man about it... don’t tell anyone... Decent people don’t spy... That’s low... I beg you...”
– Петя, это низко... Я вас умоляю, ради бога... Будьте мужчиной... не говорите никому... Порядочные люди не шпионят... Это низко... умоляю вас...
The poor thing was afraid of my mother, a virtuous and strict lady, as of fire – that was one thing; and in the second place, my smirking little mug could not but defile her first, pure, poetic love, so you can imagine the state of her spirit. Thanks to me she did not sleep the whole night and came to tea the next morning with blue circles under her eyes... Meeting Sasha after tea, I could not help but smirk and boast:
Бедняжка как огня боялась моей матери, дамы добродетельной и строгой, – это раз; во-вторых, мое ухмыляющееся рыло не могло не осквернять ее первой, чистенькой и поэтической любви, а потому можете себе представить состояние ее духа. По моей милости, она не спала всю ночь и наутро явилась к чаю с синими кругами под глазами... Встретясь после чая с Сашей, я не вытерпел, чтоб не ухмыльнуться и не похвастать:
“But I know! I saw you kissing Mademoiselle Zina yesterday!”
– А я знаю! Я видел, как ты вчера целовался с m-lle Зиной!
Sasha looked at me and said:
Саша посмотрел на меня и сказал:
“You’re a fool.”
– Ты глуп.
He was not so faint-hearted as Zinochka, and so the effect fell flat. This only egged me on the more. If Sasha wasn’t frightened, then clearly he didn’t believe that I had seen and knew everything; well then, just you wait, I’d prove it to him!
Он не был так малодушен, как Зиночка, а потому эффект не удался. Это меня еще больше подзадорило. Если Саша не испугался, то, очевидно, он не верил, что я всё видел и знаю; так постой же, я тебе докажу!
Giving me my lessons before dinner, Zinochka would not look at me and stammered. Instead of frightening me into silence, she began currying favor with me in every way, giving me top marks and not complaining to father about my mischief. Being wise beyond my years, I exploited her secret as I pleased: I did not learn my lessons, walked about the schoolroom on my hands, and was insolent. In a word, had I gone on that way to this day, I’d have turned into a first-rate blackmailer. Well, a week passed. The secret that belonged to someone else egged me on and swelled inside me like a splinter in the soul. Come what may, I wanted to blurt it out and admire the effect. And so one day at dinner, when we had a great many guests, I smirked most stupidly, glanced slyly at Zinochka, and said:
Занимаясь со мной до обеда, Зиночка не глядела на меня и заикалась. Вместо того чтобы припугнуть, она всячески заискивала у меня, ставя мне пятерки и не жалуясь отцу на мои шалости. Будучи умен не по летам, я эксплоатировал ее тайну, как хотел: не учил уроков, ходил в классной вверх ногами и говорил дерзости. Одним словом, продолжай я в таком духе до сегодня, из меня выработался бы прекрасный шантажист. Ну-с, прошла неделя. Чужая тайна подзадоривала и пучила меня, как заноза в душе. Мне во что бы то ни стало хотелось выболтать ее и полюбоваться эффектом. И вот однажды за обедом, когда у нас было много гостей, я преглупо ухмыльнулся, ехидно поглядел на Зиночку и сказал:
“But I know... He-he! I saw...”
– А я знаю... Гы-ы! Я видел...
“What do you know?” asked mother.
– Что ты знаешь? – спросила мать.
I glanced still more slyly at Zinochka and Sasha. You should have seen how the girl flushed and what angry eyes Sasha made! I bit my tongue and said no more. Zinochka gradually turned pale, clenched her teeth, and ate nothing more. That same day, during the evening lessons, I noticed a sharp change in Zinochka’s face. It seemed sterner, colder, as though marbled, and her eyes looked strange, straight into my face, and I give you my word of honor, even in hounds, when they are running down a wolf, I have never seen such striking, annihilating eyes! I understood their meaning perfectly when, in the middle of the lesson, she suddenly clenched her teeth and hissed:
Я еще ехиднее поглядел на Зиночку и Сашу. Надо было видеть, как вспыхнула девушка и какие злые глаза сделал Саша! Я прикусил язык и не продолжал. Зиночка постепенно побледнела, стиснула зубы и уж ничего не ела. В тот же день во время вечерних занятий я в лице Зиночки заметил резкую перемену. Оно казалось строже, холоднее, как будто мраморнее, а глаза глядели странно, прямо мне в лицо, и, я вам даю честное слово, даже у гончих, когда они догоняют волка, я никогда не видел таких поражающих, уничтожающих глаз! Выражение их я отлично понял, когда она среди урока вдруг стиснула зубы и процедила:
“I hate you! Oh, if only you knew, you nasty, repulsive creature, how I hate you, how disgusting I find your cropped head, your vulgar sticking-out ears!”
– Ненавижу! О, если б вы, гадкий, отвратительный, знали, как я вас ненавижу, как мне противна ваша стриженая голова, ваши пошлые, оттопыренные уши!
But at once she took fright and said:
Но тотчас же она испугалась и сказала:
“I’m not saying that to you, I’m only repeating a part I’m learning...”
– Это я не вам говорю, а повторяю роль...
Then, gentlemen, at night I saw her come up to my bed and gaze long into my face. She hated passionately, and could no longer live without me. The contemplation of my hateful mug had become a necessity to her. And then, I remember, there was a delightful summer evening... It smelled of hay, there was stillness and all the rest of it. The moon was shining. I was walking along the avenue, thinking about cherry preserves. Suddenly pale, lovely Zinochka comes up to me, seizes me by the hand, and, breathless, begins to explain herself:
Потом, господа, ночью я видел, как она подходила к моей постели и долго глядела мне в лицо. Она ненавидела страстно и уж не могла жить без меня. Созерцание моей ненавистной рожи стало для нее необходимостью. А то, помню, был прелестный летний вечер... Пахло сеном, была тишина и прочее. Светила луна. Я ходил по аллее и думал о вишневом варенье. Вдруг подходит ко мне бледная, прекрасная Зиночка, хватает меня за руку и, задыхаясь, начинает объясняться:
“Oh, how I hate you! I have never wished so much ill to anyone as to you! Understand that! I want you to understand it!”
– О, как я тебя ненавижу! Никому я не желала столько зла, как тебе! Пойми это! Мне хочется, чтобы ты понял это!
You understand – the moon, the pale face breathing with passion, the stillness... even to me, little pig that I was, it began to feel pleasant. I listened to her, gazed into her eyes... At first it was pleasant and new to me, but then fear got the better of me, I cried out, and ran headlong into the house.
Понимаете ли, луна, бледное лицо, дышащее страстью, тишина... даже мне, свиненку, стало приятно. Слушал я ее, глядел на ее глаза... Сначала мне было приятно и ново, но потом пробрал страх, я вскрикнул и сломя голову побежал в дом.
I decided the best thing would be to complain to maman. And I did complain, telling her, incidentally, how Sasha had been kissing Zinochka. I was foolish and did not know the consequences, or else I would have kept the secret to myself... Maman, having heard me out, flared up with indignation and said:
Я решил, что самое лучшее – это пожаловаться maman. И я пожаловался, рассказав кстати и о том, как Саша целовался с Зиночкой. Я был глуп и не знал последствий, иначе бы я оставил тайну при себе... Maman, выслушав меня, вспыхнула негодованием и сказала:
“It is not your place to speak of such things, you are still very young... But still, what an example for the children!”
– Не твое дело говорить об этом, ты еще очень молод... Но, однако, какой пример для детей!
My maman was not only virtuous but also tactful. So as not to raise a scandal, she did not get rid of Zinochka all at once, but gradually, systematically, the way one generally gets rid of decent but intolerable people. I remember, when Zinochka was leaving us, her last glance, the one she cast back at the house, was directed at the window where I was sitting, and, I assure you, I remember that glance to this day.
Моя maman была не только добродетельна, но и тактична. Она, чтобы не поднимать скандала, выжила Зиночку не сразу, а постепенно, систематически, как вообще выживают порядочных, но нетерпимых людей. Помню, когда уезжала от нас Зиночка, то последний ее взгляд, который она бросила на дом, был направлен к окну, где я сидел, и, уверяю вас, я до сих пор помню этот взгляд.
Zinochka soon became my brother’s wife. That is the Zinaida Nikolaevna whom you know. Later I met her again, when I was already a cadet. For all her efforts, she could never recognize the hateful little Petya in the mustached young cadet, but even so she treated me not quite as one treats family... And even now, in spite of my good-natured bald patch, my meek little paunch, and my submissive air, she still looks at me askance and feels ill at ease whenever I call on my brother. Evidently hatred is no more forgotten than love is... Hark! I hear a cock crowing. Good night! Milord, to your place!
Зиночка скоро стала женою брата. Это Зинаида Николаевна, которую вы знаете. Потом я встретился с нею, когда уже был юнкером. При всем ее старании она никак не могла узнать в усатом юнкере ненавистного Петю, но всё же обошлась со мной не совсем по-родственному... И теперь даже, несмотря на мою добродушную плешь, смиренное брюшко и покорный вид, она всё еще косо глядит на меня и чувствует себя не в своей тарелке, когда я заезжаю к брату. Очевидно, ненависть так же не забывается, как и любовь... Чу! Я слышу, поет петух. Спокойной ночи! Милорд, на место!