The Man in a Case
Человек в футляре
Headnote
1 “The Man in a Case” (“Человек в футляре”) appeared in the July 1898 number of Russkaya Mysl; “Gooseberries” and “About Love” followed together in the August issue, and the three together are the group readers have long called the little trilogy. Chekhov wrote them at Melikhovo in his last summer there, before his lungs sent him permanently to Yalta. This is the story that sets up the frame the other two inherit: two men benighted on a shoot – Burkin, a gymnasium teacher, and Ivan Ivanych Chimsha-Gimalaysky, a veterinary surgeon saddled with a double surname that does not suit him – lying awake in a village shed, one of them telling the other about a life closed against the world. Nobody argues, nothing is settled, and the sequence ends three stories later without a conclusion.
2 Belikov, the teacher of Greek who keeps his umbrella in a case, his watch in a case of gray suede, and his penknife in a smaller case still, gave Russian a proverbial phrase for anyone who lives boxed in against experience. What makes the portrait more than a caricature is the second half of Burkin’s account: this frightened little man in dark glasses ruled a whole town for fifteen years, not by any authority he possessed but because everyone around him gave way. The teachers are decent, well-read people, and they expel the boys he wants expelled. Chekhov’s subject is less the man in the case than the town’s willingness to be governed by him – and, in Ivan Ivanych’s sleepless objection at the end, the suspicion that a case does not require a Belikov to enforce it.
3 A note on the rendering. Belikov has one sentence, which he produces whenever the world proposes anything at all – a reading room, a tearoom, a bicycle, a marriage. It is a formula rather than a phrase, spoken by him, reported by Burkin, mimicked in the staff room, and finally thought by Belikov himself at the foot of a staircase, and the story’s shape depends on the reader hearing the same words each time; it is therefore given identically at every occurrence here as “in case something should come of it.” For the same reason the several Russian words for a sheath or a cover – the case around the watch, the case around the face, the case the coffin finally becomes – are all carried by the one English word “case,” so that the figure stays visible as it spreads through the story.
4 The comedy turns on the arrival of outsiders, and most of what makes the Kovalenkos alarming to the town is linguistic. Their speech has been left audible rather than smoothed away. The period Russian word for a Ukrainian is carried over as “khokhol” rather than replaced with a modern equivalent, since the town’s amusement at the brother and sister is itself part of what Chekhov is observing; Varenka’s song keeps its Ukrainian title, “Viyut vitry”; and the name Kovalenko invents for Belikov, “glitay abozh pauk” – a garbled snatch of a Ukrainian play title, which the town then garbles further into “abozh pauk” – is left as he says it. One joke cannot be brought across at all: Varenka boasts of the melons and the kabaks of her home district, and the narrator explains that a Ukrainian pumpkin is a kabak while the Russian kabak, a tavern, is a shink. The words are kept, so that the reader overhears a joke about dialect instead of being told about one. Kovalenko’s “colossal scandal” is in German in the original and stays German here.
The Man in a Case
ЧЕЛОВЕК В ФУТЛЯРЕ
At the very edge of the village of Mironositskoye, in the shed belonging to Prokofy the village elder, some hunters who had stayed out too late had settled down for the night. There were only two of them: Ivan Ivanych, a veterinary surgeon, and Burkin, a gymnasium teacher. Ivan Ivanych had a rather strange double surname – Chimsha-Gimalaysky – which did not suit him in the least, and throughout the province he was known simply by his first name and patronymic; he lived near the town on a stud farm and had come out now to shoot, to breathe some clean air. Burkin, the gymnasium teacher, spent every summer with the Counts P. and had long since been at home in these parts.
На самом краю села Мироносицкого, в сарае старосты Прокофия расположились на ночлег запоздавшие охотники. Их было только двое: ветеринарный врач Иван Иваныч и учитель гимназии Буркин. У Ивана Иваныча была довольно странная, двойная фамилия – Чимша-Гималайский, которая совсем не шла ему, и его во всей губернии звали просто по имени и отчеству; он жил около города на конском заводе и приехал теперь на охоту, чтобы подышать чистым воздухом. Учитель же гимназии Буркин каждое лето гостил у графов П. и в этой местности давно уже был своим человеком.
They were not asleep. Ivan Ivanych, a tall, lean old man with a long moustache, sat outside by the entrance smoking a pipe; the moon shone on him. Burkin lay inside on the hay, and in the darkness he could not be seen.
Не спали. Иван Иваныч, высокий, худощавый старик с длинными усами, сидел снаружи у входа и курил трубку; его освещала луна. Буркин лежал внутри на сене, и его не было видно в потемках.
They were telling each other various stories. Among other things they spoke of how the elder’s wife, Mavra, a healthy woman and no fool, had never in her whole life been anywhere farther than her native village, had never seen a town or a railway, and for the last ten years had sat behind the stove and gone out into the street only at night.
Рассказывали разные истории. Между прочим говорили о том, что жена старосты, Мавра, женщина здоровая и не глупая, во всю свою жизнь нигде не была дальше своего родного села, никогда не видела ни города, ни железной дороги, а в последние десять лет всё сидела за печью и только по ночам выходила на улицу.
“What is there to be surprised at!” said Burkin. “There are not a few people in this world who are solitary by nature, who try, like a hermit crab or a snail, to withdraw into their own shell. Perhaps it is a case of atavism, a return to the time when man’s ancestor was not yet a social animal and lived alone in his den; or perhaps it is simply one of the varieties of human character – who knows? I am not a natural scientist and it is not my business to touch on such questions; I only want to say that people like Mavra are no rare phenomenon. Why, there is no need to look far: a couple of months ago a certain Belikov died in our town, a teacher of Greek, a colleague of mine. You have heard of him, of course. He was remarkable for the fact that he always went out, even in very fine weather, in galoshes and with an umbrella, and invariably in a warm wadded overcoat. And his umbrella was in a case, and his watch in a case of gray suede, and when he took out his penknife to sharpen a pencil, the knife too was in a little case; and his face, it seemed, was also in a case, since he kept it hidden the whole time in his turned-up collar. He wore dark glasses and a jersey, stopped his ears with cotton wool, and when he got into a cab he would order the top put up. In a word, one observed in this man a constant and irresistible impulse to surround himself with a covering, to make himself, so to speak, a case that would keep him apart and protect him from outside influences. Reality irritated him, frightened him, kept him in continual alarm, and perhaps it was to justify this timidity of his, this aversion to the present, that he always praised the past and things that had never existed; and the ancient languages he taught were for him, in essence, the same galoshes and umbrella in which he hid from real life.
– Что же тут удивительного! – сказал Буркин. – Людей, одиноких по натуре, которые, как рак-отшельник или улитка, стараются уйти в свою скорлупу, на этом свете не мало. Быть может, тут явление атавизма, возвращение к тому времени, когда предок человека не был еще общественным животным и жил одиноко в своей берлоге, а может быть, это просто одна из разновидностей человеческого характера, – кто знает? Я не естественник и не мое дело касаться подобных вопросов; я только хочу сказать, что такие люди, как Мавра, явление не редкое. Да вот, недалеко искать, месяца два назад умер у нас в городе некий Беликов, учитель греческого языка, мой товарищ. Вы о нем слышали, конечно. Он был замечателен тем, что всегда, даже в очень хорошую погоду, выходил в калошах и с зонтиком и непременно в теплом пальто на вате. И зонтик у него был в чехле, и часы в чехле из серой замши, и когда вынимал перочинный нож, чтобы очинить карандаш, то и нож у него был в чехольчике; и лицо, казалось, тоже было в чехле, так как он всё время прятал его в поднятый воротник. Он носил темные очки, фуфайку, уши закладывал ватой, и когда садился на извозчика, то приказывал поднимать верх. Одним словом, у этого человека наблюдалось постоянное и непреодолимое стремление окружить себя оболочкой, создать себе, так сказать, футляр, который уединил бы его, защитил бы от внешних влияний. Действительность раздражала его, пугала, держала в постоянной тревоге, и, быть может, для того, чтобы оправдать эту свою робость, свое отвращение к настоящему, он всегда хвалил прошлое и то, чего никогда не было; и древние языки, которые он преподавал, были для него, в сущности, те же калоши и зонтик, куда он прятался от действительной жизни.
“Oh, how sonorous, how beautiful the Greek language is!” he would say with a sugary expression; and, as though in proof of his words, screwing up one eye and raising a finger, he would pronounce: “Anthropos!”
– О, как звучен, как прекрасен греческий язык! – говорил он со сладким выражением; и, как бы в доказательство своих слов, прищурив глаз и подняв палец, произносил: – Антропос!
Belikov tried to hide his thought away in a case as well. The only things clear to him were circulars and newspaper articles in which something was forbidden. When a circular forbade schoolboys to be out in the street after nine in the evening, or some article forbade carnal love, that was clear to him, definite; forbidden – and that was that. In permission and authorization there always lay hidden for him an element of doubt, something left unsaid and vague. When a dramatic society, or a reading room, or a tearoom was permitted in the town, he would shake his head and say quietly:
И мысль свою Беликов также старался запрятать в футляр. Для него были ясны только циркуляры и газетные статьи, в которых запрещалось что-нибудь. Когда в циркуляре запрещалось ученикам выходить на улицу после девяти часов вечера или в какой-нибудь статье запрещалась плотская любовь, то это было для него ясно, определенно; запрещено – и баста. В разрешении же и позволении скрывался для него всегда элемент сомнительный, что-то недосказанное и смутное. Когда в городе разрешали драматический кружок, или читальню, или чайную, то он покачивал головой и говорил тихо:
“Of course, that’s all very well, it’s all excellent, but in case something should come of it.”
– Оно, конечно, так-то так, всё это прекрасно, да как бы чего не вышло.
Infringements of any kind, deviations, departures from the rules threw him into dejection, though one would think, what business was it of his? If one of his colleagues was late for the prayer service, or rumors reached him of some prank of the schoolboys, or a school matron was seen late in the evening with an officer, he would grow greatly agitated and keep saying, in case something should come of it. And at the teachers’ meetings he simply oppressed us with his caution, his suspiciousness, and his purely case-bound considerations to the effect that the young people in the boys’ and the girls’ gymnasiums were behaving badly, were very noisy in the classrooms – ah, in case it should reach the authorities, ah, in case something should come of it – and that it would be an excellent thing if Petrov were expelled from the second form and Yegorov from the fourth. And what came of it? With his sighs, his whining, with those dark glasses on his pale little face – a little face, you know, like a polecat’s – he crushed us all, and we gave way, we lowered Petrov’s and Yegorov’s conduct marks, put them under detention, and in the end expelled both Petrov and Yegorov. He had a strange habit – of visiting our lodgings. He would come to a teacher’s rooms, sit down, and say nothing, and seem to be spying something out. He would sit like that in silence for an hour or two and then leave. This he called ‘keeping up good relations with one’s colleagues,’ and clearly it was hard work for him to come and sit with us, and he came to us only because he considered it his duty as a colleague. We teachers were afraid of him. Even the headmaster was afraid. There you have it: our teachers are all thinking people, deeply decent, brought up on Turgenev and Shchedrin, and yet this little man, who always went about in galoshes and with an umbrella, held the whole gymnasium in his hands for fifteen full years! The gymnasium, did I say? The whole town! Our ladies got up no private theatricals on Saturdays, for fear he might find out; and the clergy were embarrassed to eat meat or play cards in his presence. Under the influence of people like Belikov, over the last ten or fifteen years our town has come to be afraid of everything. Afraid to speak loudly, to send letters, to make acquaintances, to read books, afraid to help the poor, to teach people to read and write...”
Всякого рода нарушения, уклонения, отступления от правил приводили его в уныние, хотя, казалось бы, какое ему дело? Если кто из товарищей опаздывал на молебен, или доходили слухи о какой-нибудь проказе гимназистов, или видели классную даму поздно вечером с офицером, то он очень волновался и всё говорил, как бы чего не вышло. А на педагогических советах он просто угнетал нас своею осторожностью, мнительностью и своими чисто футлярными соображениями насчет того, что вот-де в мужской и женской гимназиях молодежь ведет себя дурно, очень шумит в классах, – ах, как бы не дошло до начальства, ах, как бы чего не вышло, – и что если б из второго класса исключить Петрова, а из четвертого – Егорова, то было бы очень хорошо. И что же? Своими вздохами, нытьем, своими темными очками на бледном, маленьком лице, – знаете, маленьком лице, как у хорька, – он давил нас всех, и мы уступали, сбавляли Петрову и Егорову балл по поведению, сажали их под арест и в конце концов исключали и Петрова, и Егорова. Было у него странное обыкновение – ходить по нашим квартирам. Придет к учителю, сядет и молчит и как будто что-то высматривает. Посидит, этак, молча, час-другой и уйдет. Это называлось у него "поддерживать добрые отношения с товарищами", и, очевидно, ходить к нам и сидеть было для него тяжело, и ходил он к нам только потому, что считал своею товарищескою обязанностью. Мы, учителя, боялись его. И даже директор боялся. Вот подите же, наши учителя народ всё мыслящий, глубоко порядочный, воспитанный на Тургеневе и Щедрине, однако же этот человечек, ходивший всегда в калошах и с зонтиком, держал в руках всю гимназию целых пятнадцать лет! Да что гимназию? Весь город! Наши дамы по субботам домашних спектаклей не устраивали, боялись, как бы он не узнал; и духовенство стеснялось при нем кушать скоромное и играть в карты. Под влиянием таких людей, как Беликов, за последние десять – пятнадцать лет в нашем городе стали бояться всего. Боятся громко говорить, посылать письма, знакомиться, читать книги, боятся помогать бедным, учить грамоте...
Ivan Ivanych, wanting to say something, cleared his throat, but first he lit his pipe, looked at the moon, and only then said, deliberately:
Иван Иваныч, желая что-то сказать, кашлянул, но сначала закурил трубку, поглядел на луну и потом уже сказал с расстановкой:
“Belikov lived in the same house as I did,” Burkin went on, “on the same floor, door facing door; we saw each other often, and I knew his domestic life. At home it was the same story: a dressing gown, a nightcap, shutters, bolts, a whole row of prohibitions and restrictions of every kind, and – ah, in case something should come of it! Lenten food was bad for his health, and food that was not lenten he could not eat, since people might say that Belikov did not keep the fasts, and so he ate pike-perch fried in butter – food that was not lenten, but that one could not call meat-fare either. He kept no woman servant, for fear people should think ill of him, and kept instead a cook, Afanasy, an old man of about sixty, drunken and half-witted, who had once served as an officer’s orderly and could cook after a fashion. This Afanasy would usually stand by the door with his arms folded, and would always mutter the same thing, with a deep sigh:
– Беликов жил в том же доме, где и я, – продолжал Буркин, – в том же этаже, дверь против двери, мы часто виделись, и я знал его домашнюю жизнь. И дома та же история: халат, колпак, ставни, задвижки, целый ряд всяких запрещений, ограничений, и – ах, как бы чего не вышло! Постное есть вредно, а скоромное нельзя, так как, пожалуй, скажут, что Беликов не исполняет постов, и он ел судака на коровьем масле, – пища не постная, но и нельзя сказать, чтобы скоромная. Женской прислуги он не держал из страха, чтобы о нем не думали дурно, а держал повара Афанасия, старика лет шестидесяти, нетрезвого и полоумного, который когда-то служил в денщиках и умел кое-как стряпать. Этот Афанасий стоял обыкновенно у двери, скрестив руки, и всегда бормотал одно и то же, с глубоким вздохом:
“There’s a great many of them bred nowadays!”
– Много уж их нынче развелось!
Belikov’s bedroom was small, like a box, and the bed had a canopy. Going to sleep, he would cover himself over his head; it was hot, stifling, the wind beat at the closed doors, the stove hummed; sighs came from the kitchen, ominous sighs...
Спальня у Беликова была маленькая, точно ящик, кровать была с пологом. Ложась спать, он укрывался с головой; было жарко, душно, в закрытые двери стучался ветер, в печке гудело; слышались вздохи из кухни, вздохи зловещие...
And under the blanket he was frightened. He was afraid in case something should come of it, in case Afanasy should cut his throat, in case burglars should get in, and then all night he had troubled dreams, and in the morning, when we walked to the gymnasium together, he was dull and pale, and one could see that the crowded gymnasium he was going to was terrible and repugnant to his whole being, and that walking beside me was hard for him, a man solitary by nature.
И ему было страшно под одеялом. Он боялся, как бы чего не вышло, как бы его не зарезал Афанасий, как бы не забрались воры, и потом всю ночь видел тревожные сны, а утром, когда мы вместе шли в гимназию, был скучен, бледен, и было видно, что многолюдная гимназия, в которую он шел, была страшна, противна всему существу его и что идти рядом со мной ему, человеку по натуре одинокому, было тяжко.
“They make far too much noise in our classrooms,” he would say, as though trying to find some explanation for his heavy feeling. “It is like nothing on earth.”
– Очень уж шумят у нас в классах, – говорил он, как бы стараясь отыскать объяснения своему тяжелому чувству. – Ни на что не похоже.
And this teacher of Greek, this man in a case, would you believe it, very nearly married.”
И этот учитель греческого языка, этот человек в футляре, можете себе представить, едва не женился.
Ivan Ivanych glanced quickly round into the shed and said:
Иван Иваныч быстро оглянулся в сарай и сказал:
“You’re joking!”
– Шутите!
“Yes, he very nearly married, strange as it may be. A new teacher of history and geography was appointed to us, a certain Kovalenko, Mikhail Savvich, a khokhol. He did not come alone, but with his sister Varenka. He was young, tall, swarthy, with enormous hands, and you could see from his face that he spoke in a bass, and indeed his voice came as though out of a barrel: boo-boo-boo... And she was no longer young, about thirty, but also tall, shapely, black-browed, red-cheeked – in a word, not a young lady but a confection, and so free and easy, so noisy, forever singing Little Russian songs and laughing out loud. At the least thing she would burst into ringing laughter: ha-ha-ha! Our first real acquaintance with the Kovalenkos, I remember, came about at the headmaster’s name-day party. There among the severe, strenuously boring schoolmasters, who go even to a name-day party out of duty, we suddenly see a new Aphrodite risen from the foam: she walks with her hands on her hips, laughs, sings, dances... She sang “Viyut vitry” with feeling, then another song, and another, and enchanted us all – all of us, even Belikov. He sat down beside her and said, with a sugary smile:
– Да, едва не женился, как это ни странно. Назначили к нам нового учителя истории и географии, некоего Коваленко, Михаила Саввича, из хохлов. Приехал он не один, а с сестрой Варенькой. Он молодой, высокий, смуглый, с громадными руками, и по лицу видно, что говорит басом, и в самом деле, голос как из бочки: бу-бу-бу... А она уже не молодая, лет тридцати, но тоже высокая, стройная, чернобровая, краснощекая, – одним словом, не девица, а мармелад, и такая разбитная, шумная, всё поет малороссийские романсы и хохочет. Чуть что, так и зальется голосистым смехом: ха-ха-ха! Первое, основательное знакомство с Коваленками у нас, помню, произошло на именинах у директора. Среди суровых, напряженно скучных педагогов, которые и на именины-то ходят по обязанности, вдруг видим, новая Афродита возродилась из пены: ходит подбоченясь, хохочет, поет, пляшет... Она спела с чувством "Виют витры", потом еще романс, и еще, и всех нас очаровала, – всех, даже Беликова. Он подсел к ней и сказал, сладко улыбаясь:
“The Little Russian language, in its tenderness and agreeable sonority, is reminiscent of ancient Greek.”
– Малороссийский язык своею нежностью и приятною звучностью напоминает древнегреческий.
This flattered her, and she began telling him with feeling and conviction that she had a farmstead in the Gadyach district, and that her dear mama lived at the farmstead, and there were such pears there, such melons, such kabaks! Among the khokhols pumpkins are called kabaks, and kabaks are called shinks, and they cook a borshch with little red ones and little blue ones in it, “so tasty, so tasty, that it is simply – terrifying!”
Это польстило ей, и она стала рассказывать ему с чувством и убедительно, что в Гадячском уезде у нее есть хутор, а на хуторе живет мамочка, и там такие груши, такие дыни, такие кабаки! У хохлов тыквы называются кабаками, а кабаки шинками, и варят у них борщ с красненькими и с синенькими "такой вкусный, такой вкусный, что просто – ужас!"
We listened and listened, and suddenly one and the same thought dawned on all of us.
Слушали мы, слушали, и вдруг всех нас осенила одна и та же мысль.
“It would be a good thing to marry those two,” the headmaster’s wife said to me quietly.
– А хорошо бы их поженить, – тихо сказала мне директорша.
For some reason we all recalled that our Belikov was not married, and it now seemed strange to us that until then we had somehow failed to notice, had completely lost sight of, so important a detail of his life. How did he regard women in general, how did he settle that vital question for himself? Before this it had not interested us in the least; perhaps we had not even admitted the thought that a man who went about in galoshes in all weathers and slept under a canopy could love.
Мы все почему-то вспомнили, что наш Беликов не женат, и нам теперь казалось странным, что мы до сих пор как-то не замечали, совершенно упускали из виду такую важную подробность в его жизни. Как вообще он относится к женщине, как он решает для себя этот насущный вопрос? Раньше это не интересовало нас вовсе; быть может, мы не допускали даже и мысли, что человек, который во всякую погоду ходит в калошах и спит под пологом, может любить.
“He is well past forty, and she is thirty...” the headmaster’s wife explained her idea. “I think she would have him.”
– Ему давно уже за сорок, а ей тридцать... – пояснила свою мысль директорша. – Мне кажется, она бы за него пошла.
The things that get done in our provinces out of boredom, how much of it needless and absurd! And that is because what is needed does not get done at all. Well, why did we suddenly need to marry off this Belikov, whom one could not even picture married? The headmaster’s wife, the inspector’s wife, and all our gymnasium ladies came to life, even grew better-looking, as though they had suddenly seen an aim in life. The headmaster’s wife takes a box at the theater, and we look – and there in her box sits Varenka with a fan like this, radiant, happy, and beside her Belikov, small and hunched, as though he had been dragged out of his house with pincers. I give a party, and the ladies insist that I absolutely must invite Belikov and Varenka both. In a word, the machine was at work. It turned out that Varenka was not averse to marrying. Living at her brother’s was not very cheerful for her; the two of them did nothing all day long but argue and quarrel. Here is a scene for you: Kovalenko walks down the street, a tall, hearty, strapping fellow in an embroidered shirt, his forelock falling from under his cap onto his forehead; in one hand a bundle of books, in the other a thick knotty stick. Behind him walks his sister, also with books.
Чего только не делается у нас в провинции от скуки, сколько ненужного, вздорного! И это потому, что совсем не делается то, что нужно. Ну вот к чему нам вдруг понадобилось женить этого Беликова, которого даже и вообразить нельзя было женатым? Директорша, инспекторша и все наши гимназические дамы ожили, даже похорошели, точно вдруг увидели цель жизни. Директорша берет в театре ложу, и смотрим – в ее ложе сидит Варенька с этаким веером, сияющая, счастливая, и рядом с ней Беликов, маленький, скрюченный, точно его из дому клещами вытащили. Я даю вечеринку, и дамы требуют, чтобы я непременно пригласил и Беликова и Вареньку. Одним словом, заработала машина. Оказалось, что Варенька не прочь была замуж. Жить ей у брата было не очень-то весело, только и знали, что по целым дням спорили и ругались. Вот вам сцена: идет Коваленко по улице, высокий, здоровый верзила, в вышитой сорочке, чуб из-под фуражки падает на лоб; в одной руке пачка книг, в другой толстая суковатая палка. За ним идет сестра, тоже с книгами.
“But you never read it, Mikhailik!” she argues loudly. “I am telling you, I swear it, you never read that at all!”
– Да ты же, Михайлик, этого не читал! – спорит она громко. – Я же тебе говорю, клянусь, ты не читал же этого вовсе!
“And I am telling you that I did read it!” shouts Kovalenko, rattling his stick along the pavement.
– А я тебе говорю, что читал! – кричит Коваленко, гремя палкой по тротуару.
“Ah, my goodness, Minchik! Why are you getting angry? Ours is a discussion of principle, after all.”
– Ах же, боже ж мой, Минчик! Чего же ты сердишься, ведь у нас же разговор принципиальный.
“And I am telling you that I did read it!” shouts Kovalenko, louder still.
– А я тебе говорю, что я читал! – кричит еще громче Коваленко.
And at home, the moment an outsider appeared, there was a skirmish. Such a life had probably grown tiresome; she wanted a corner of her own, and then her age had to be taken into account; at that point there is no time to be choosy, you will marry anyone at all, even a teacher of Greek. And it must be said that for the majority of our young ladies it does not matter whom they marry, so long as they marry. However that may be, Varenka began to show our Belikov unmistakable favor.
А дома, как кто посторонний, так и перепалка. Такая жизнь, вероятно, наскучила, хотелось своего угла, да и возраст принять во внимание; тут уж перебирать некогда, выйдешь за кого угодно, даже за учителя греческого языка. И то сказать, для большинства наших барышень за кого ни выйти, лишь бы выйти. Как бы ни было, Варенька стала оказывать нашему Беликову явную благосклонность.
And Belikov? He went to Kovalenko’s just as he went to ours. He would come, sit down, and say nothing. He says nothing, and Varenka sings him “Viyut vitry,” or looks at him pensively with her dark eyes, or suddenly bursts out:
А Беликов? Он и к Коваленку ходил так же, как к нам. Придет к нему, сядет и молчит. Он молчит, а Варенька поет ему "Виют витры", или глядит на него задумчиво своими темными глазами, или вдруг зальется:
“Ha-ha-ha!”
– Ха-ха-ха!
In matters of love, and especially in marriage, suggestion plays a large part. Everyone – colleagues and ladies alike – began assuring Belikov that he must marry, that nothing else was left him in life but to marry; we all congratulated him, uttered various banalities with solemn faces, to the effect that marriage is a serious step; besides, Varenka was not bad to look at, she was interesting, she was the daughter of a state councilor and had a farmstead, and, above all, she was the first woman who had treated him kindly, warmly – his head began to spin, and he decided that he really must marry.”
В любовных делах, а особенно в женитьбе, внушение играет большую роль. Все – и товарищи, и дамы – стали уверять Беликова, что он должен жениться, что ему ничего больше не остается в жизни, как жениться; все мы поздравляли его, говорили с важными лицами разные пошлости, вроде того-де, что брак есть шаг серьезный; к тому же Варенька была недурна собой, интересна, она была дочь статского советника и имела хутор, а главное, это была первая женщина, которая отнеслась к нему ласково, сердечно, – голова у него закружилась, и он решил, что ему в самом деле нужно жениться.
“That would have been the moment to take away his galoshes and his umbrella,” said Ivan Ivanych.
– Вот тут бы и отобрать у него калоши и зонтик, – проговорил Иван Иваныч.
“Imagine, that turned out to be impossible. He set Varenka’s portrait on his desk and kept coming to me and talking about Varenka, about family life, about marriage being a serious step; he was often at the Kovalenkos’, but he did not alter his manner of life in the least. On the contrary, the decision to marry had a kind of morbid effect on him: he grew thinner and paler and seemed to have withdrawn still deeper into his case.
– Представьте, это оказалось невозможным. Он поставил у себя на столе портрет Вареньки и всё ходил ко мне и говорил о Вареньке, о семейной жизни, о том, что брак есть шаг серьезный, часто бывал у Коваленков, но образа жизни не изменил нисколько. Даже наоборот, решение жениться подействовало на него как-то болезненно, он похудел, побледнел и, казалось, еще глубже ушел в свой футляр.
“I like Varvara Savvishna,” he said to me with a faint crooked little smile, “and I know that it is necessary for every man to marry, but... all this, you know, has happened somehow all at once... I must think it over.”
– Варвара Саввишна мне нравится, – говорил он мне со слабой кривой улыбочкой, – и я знаю, жениться необходимо каждому человеку, но... всё это, знаете ли, произошло как-то вдруг... Надо подумать.
“What is there to think over?” I say to him. “Marry her, and that is all there is to it.”
– Что же тут думать? – говорю ему. – Женитесь, вот и всё.
“No, marriage is a serious step; one must first weigh the duties that lie ahead, the responsibility... so that nothing should come of it afterward. It worries me so much that I do not sleep now, night after night. And, I confess, I am afraid: she and her brother have a strange way of thinking, they reason somehow, you know, strangely, and her character is very lively. You marry, and then, sure enough, you land in some sort of scrape.”
– Нет, женитьба – шаг серьезный, надо сначала взвесить предстоящие обязанности, ответственность... чтобы потом чего не вышло. Это меня так беспокоит, я теперь все ночи не сплю. И, признаться, я боюсь: у нее с братом какой-то странный образ мыслей, рассуждают они как-то, знаете ли, странно, и характер очень бойкий. Женишься, а потом, чего доброго, попадешь в какую-нибудь историю.
And he did not propose, he kept putting it off, to the great vexation of the headmaster’s wife and all our ladies; he went on weighing the duties and the responsibility that lay ahead, and meanwhile he walked out with Varenka almost every day, thinking, perhaps, that his position required it, and he came to me to talk about family life. And in all probability he would have proposed in the end, and there would have taken place one of those needless, stupid marriages of which thousands take place among us out of boredom and having nothing else to do, if a kolossalische Skandal had not suddenly occurred. It must be said that Varenka’s brother, Kovalenko, had conceived a hatred for Belikov from the very first day of their acquaintance and could not endure him.
И он не делал предложения, всё откладывал, к великой досаде директорши и всех наших дам; всё взвешивал предстоящие обязанности и ответственность, и между тем почти каждый день гулял с Варенькой, быть может, думал, что это так нужно в его положении, и приходил ко мне, чтобы поговорить о семейной жизни. И, по всей вероятности, в конце концов он сделал бы предложение и совершился бы один из тех ненужных, глупых браков, каких у нас от скуки и от нечего делать совершаются тысячи, если бы вдруг не произошел kolossalischeSkandal. Нужно сказать, что брат Вареньки, Коваленко, возненавидел Беликова с первого же дня знакомства и терпеть его не мог.
“I do not understand,” he would say to us, shrugging his shoulders, “I do not understand how you can stomach that informer, that loathsome mug. Ah, gentlemen, how can you live here! The atmosphere among you is stifling, foul. Are you educators, teachers? You are rank-grubbers; what you have here is no temple of learning but a board of public order, and it reeks of sourness, as in a police sentry box. No, brothers, I shall live among you a little longer and then go off to my own farmstead, and I shall catch crayfish there and teach the little khokhols. I shall go, and you can stay here with your Judas, and let him burst.”
– Не понимаю, – говорил он нам, пожимая плечами, – не понимаю, как вы перевариваете этого фискала, эту мерзкую рожу. Эх, господа, как вы можете тут жить! Атмосфера у вас удушающая, поганая. Разве вы педагоги, учителя? Вы чинодралы, у вас не храм науки, а управа благочиния, и кислятиной воняет, как в полицейской будке. Нет, братцы, поживу с вами еще немного и уеду к себе на хутор, и буду там раков ловить и хохлят учить. Уеду, а вы оставайтесь тут со своим Иудой, нехай вин лопне.
Or he would laugh, laugh till the tears came, now in a bass, now in a thin squeaky voice, and would ask me, spreading his hands:
Или он хохотал, хохотал до слез, то басом, то тонким писклявым голосом, и спрашивал меня, разводя руками:
“What’s he sitting at my place for? What’s he after? He sits and he looks.”
– Шо он у меня сидить? Шо ему надо? Сидить и смотрить.
He even gave Belikov a name: “glitay abozh pauk.” And naturally we avoided talking to him about his sister Varenka’s intention of marrying the “abozh pauk.” And when the headmaster’s wife once hinted to him that it would be a good thing to see his sister settled with so solid and universally respected a man as Belikov, he frowned and growled:
Он даже название дал Беликову "глитай абож паук". И, понятно, мы избегали говорить с ним о том, что сестра его Варенька собирается за "абож паука". И когда однажды директорша намекнула ему, что хорошо бы пристроить его сестру за такого солидного, всеми уважаемого человека, как Беликов, то он нахмурился и проворчал:
“That is no business of mine. Let her marry a viper if she likes; I do not care to meddle in other people’s affairs.”
– Не мое это дело. Пускай она выходит хоть за гадюку, а я не люблю в чужие дела мешаться.
Now listen to what came next. Some prankster drew a caricature: Belikov walking in his galoshes, his trousers turned up, under his umbrella, and Varenka on his arm; underneath, the caption: “an anthropos in love.” The expression was caught, you understand, wonderfully. The artist must have worked more than one night at it, for all the teachers of the boys’ and the girls’ gymnasiums, the teachers of the seminary, the officials – every one of them received a copy. Belikov received one too. The caricature made the most oppressive impression on him.
Теперь слушайте, что дальше. Какой-то проказник нарисовал карикатуру: идет Беликов в калошах, в подсученных брюках, под зонтом, и с ним под руку Варенька; внизу подпись: "влюбленный антропос". Выражение схвачено, понимаете ли, удивительно. Художник, должно быть, проработал не одну ночь, так как все учителя мужской и женской гимназий, учителя семинарии, чиновники, – все получили по экземпляру. Получил и Беликов. Карикатура произвела на него самое тяжелое впечатление.
We come out of the house together – it happened to be the first of May, a Sunday, and all of us, teachers and schoolboys, had agreed to gather at the gymnasium and then walk out of town together to the grove – we come out, and he is green, blacker than a thundercloud.
Выходим мы вместе из дому, – это было как раз первое мая, воскресенье, и мы все, учителя и гимназисты, условились сойтись у гимназии и потом вместе идти пешком за город в рощу, – выходим мы, а он зеленый, мрачнее тучи.
“What wicked, spiteful people there are!” he brought out, and his lips trembled.
– Какие есть нехорошие, злые люди! – проговорил он, и губы у него задрожали.
“And we,” she shouts, “are riding on ahead! Such fine weather it is, so fine that it is simply terrifying!”
– А мы, – кричит она, – вперед едем! Уже ж такая хорошая погода, такая хорошая, что просто ужас!
And both of them disappeared. My Belikov turned from green to white and seemed to freeze. He stopped and looked at me...
И скрылись оба. Мой Беликов из зеленого стал белым и точно оцепенел. Остановился и смотрит на меня...
“Excuse me, but what is this?” he asked. “Or perhaps my eyes deceive me? Is it proper for gymnasium teachers and for women to ride bicycles?”
– Позвольте, что же это такое? – спросил он. – Или, быть может, меня обманывает зрение? Разве преподавателям гимназии и женщинам прилично ездить на велосипеде?
“What is improper about it?” I said. “Let them ride, and good luck to them.”
– Что же тут неприличного? – сказал я. – И пусть катаются себе на здоровье.
“But how can that be?” he cried, astounded at my calm. “What are you saying?!”
– Да как же можно? – крикнул он, изумляясь моему спокойствию. – Что вы говорите?!
And he was so shaken that he would not go any farther, and went home.
И он был так поражен, что не захотел идти дальше и вернулся домой.
The next day he kept rubbing his hands nervously and shuddering, and one could see from his face that he was unwell. And he left his classes, which had happened to him for the first time in his life. And he ate no dinner. And toward evening he dressed more warmly, though the weather outside was fully summer, and trudged off to the Kovalenkos’. Varenka was not at home; he found only her brother.
На другой день он всё время нервно потирал руки и вздрагивал, и было видно по лицу, что ему нехорошо. И с занятий ушел, что случилось с ним первый раз в жизни. И не обедал. А под вечер оделся потеплее, хотя на дворе стояла совсем летняя погода, и поплелся к Коваленкам. Вареньки не было дома, застал он только брата.
“Sit down, I humbly beg you,” said Kovalenko coldly, and knitted his brows; his face was heavy with sleep, he had only just been resting after dinner and was in a very bad humor.
– Садитесь, покорнейше прошу, – проговорил Коваленко холодно и нахмурил брови; лицо у него было заспанное, он только что отдыхал после обеда и был сильно не в духе.
Belikov sat in silence for some ten minutes and then began:
Беликов посидел молча минут десять и начал:
“I have come to you to relieve my mind. It is very, very hard for me. Some lampooner has drawn me in a ridiculous light, along with another person close to us both. I consider it my duty to assure you that I have had nothing to do with it... I gave no grounds whatever for such mockery – on the contrary, I have conducted myself the whole time as an entirely decent man.”
– Я к вам пришел, чтоб облегчить душу. Мне очень, очень тяжело. Какой-то пасквилянт нарисовал в смешном виде меня и еще одну особу, нам обоим близкую. Считаю долгом уверить вас, что я тут ни при чем... Я не подавал никакого повода к такой насмешке, – напротив же, всё время вел себя как вполне порядочный человек.
“And I have something else to say to you. I have been in the service a long time, while you are only beginning yours, and I consider it my duty, as your senior colleague, to warn you. You ride a bicycle, and that amusement is entirely improper in an educator of youth.”
– И еще я имею кое-что сказать вам. Я давно служу, вы же только еще начинаете службу, и я считаю долгом, как старший товарищ, предостеречь вас. Вы катаетесь на велосипеде, а эта забава совершенно неприлична для воспитателя юношества.
“Is there really any need to explain it, Mikhail Savvich, is it not plain? If a teacher rides a bicycle, what is left for the pupils? All that is left them is to walk on their heads! And since it has not been permitted by circular, it must not be done. Yesterday I was horrified! When I saw your sister, everything went dark before my eyes. A woman or a girl on a bicycle – it is appalling!”
– Да разве тут надо еще объяснять, Михаил Саввич, разве это не понятно? Если учитель едет на велосипеде, то что же остается ученикам? Им остается только ходить на головах! И раз это не разрешено циркулярно, то и нельзя. Я вчера ужаснулся! Когда я увидел вашу сестрицу, то у меня помутилось в глазах. Женщина или девушка на велосипеде – это ужасно!
“What exactly is it that you want?”
– Что же собственно вам угодно?
“What I want is one thing only – to warn you, Mikhail Savvich. You are a young man, you have a future before you, you must conduct yourself very, very carefully, and you are so lax, oh, how lax you are! You go about in an embroidered shirt, you are forever in the street with some books or other, and now there is this bicycle as well. That you and your sister ride bicycles will come to the headmaster’s ears, and then it will reach the trustee... What good can come of that?”
– Мне угодно только одно – предостеречь вас, Михаил Саввич. Вы – человек молодой, у вас впереди будущее, надо вести себя очень, очень осторожно, вы же так манкируете, ох, как манкируете! Вы ходите в вышитой сорочке, постоянно на улице с какими-то книгами, а теперь вот еще велосипед. О том, что вы и ваша сестрица катаетесь на велосипеде, узнает директор, потом дойдет до попечителя... Что же хорошего?
“That my sister and I ride bicycles is nobody’s business!” said Kovalenko, and turned crimson. “And anyone who meddles in my domestic and family affairs I will send to the devil.”
– Что я и сестра катаемся на велосипеде, никому нет до этого дела! – сказал Коваленко и побагровел. – А кто будет вмешиваться в мои домашние и семейные дела, того я пошлю к чертям собачьим.
“If you speak to me in such a tone, I cannot continue,” he said. “And I beg you never to express yourself in that way about our superiors in my presence. You must show respect to the authorities.”
– Если вы говорите со мной таким тоном, то я не могу продолжать, – сказал он. – И прошу вас никогда так не выражаться в моем присутствии о начальниках. Вы должны с уважением относиться к властям.
“And did I say anything bad about the authorities?” asked Kovalenko, looking at him with loathing. “Kindly leave me in peace. I am an honest man, and I have no wish to talk with a gentleman like you. I do not like informers.”
– А разве я говорил что дурное про властей? – спросил Коваленко, глядя на него со злобой. – Пожалуйста, оставьте меня в покое. Я честный человек и с таким господином, как вы, не желаю разговаривать. Я не люблю фискалов.
Belikov began fussing nervously and dressing quickly, with an expression of horror on his face. It was the first time in his life that he had heard such rudeness.
Беликов нервно засуетился и стал одеваться быстро, с выражением ужаса на лице. Ведь это первый раз в жизни он слышал такие грубости.
“You may say whatever you please,” he said, going out of the entrance hall onto the landing of the staircase. “I must only warn you: perhaps somebody has overheard us, and so that our conversation should not be misinterpreted and nothing should come of it, I shall be obliged to report the substance of our conversation to the headmaster... in its main features. I am bound to do so.”
– Можете говорить, что вам угодно, – сказал он, выходя из передней на площадку лестницы. – Я должен только предупредить вас: быть может, нас слышал кто-нибудь, и, чтобы не перетолковали нашего разговора и чего-нибудь не вышло, я должен буду доложить господину директору содержание нашего разговора... в главных чертах. Я обязан это сделать.
“Report it? Go on, then, report it!”
– Доложить? Ступай, докладывай!
Kovalenko seized him from behind by the collar and shoved him, and Belikov went rolling down the stairs, his galoshes clattering. The staircase was high and steep, but he rolled to the bottom safely; he got up and felt his nose: were his glasses whole? But just at the moment when he was rolling down the stairs, Varenka came in, and with her two ladies; they stood below and looked on – and for Belikov this was more terrible than anything. It would have been better, it seemed, to break his neck, both legs, than to become a laughingstock; for now the whole town would know, it would reach the headmaster, the trustee – ah, in case something should come of it! – they would draw a new caricature, and it would all end with his being ordered to hand in his resignation...
Коваленко схватил его сзади за воротник и пихнул, и Беликов покатился вниз по лестнице, гремя своими калошами. Лестница была высокая, крутая, но он докатился донизу благополучно; встал и потрогал себя за нос: целы ли очки? Но как раз в то время, когда он катился по лестнице, вошла Варенька и с нею две дамы; они стояли внизу и глядели – и для Беликова это было ужаснее всего. Лучше бы, кажется, сломать себе шею, обе ноги, чем стать посмешищем; ведь теперь узнает весь город, дойдет до директора, попечителя, – ах, как бы чего не вышло! – нарисуют новую карикатуру, и кончится всё это тем, что прикажут подать в отставку...
When he got up, Varenka recognized him, and looking at his ridiculous face, his crumpled overcoat, his galoshes, not understanding what had happened, supposing that he had fallen by accident of his own, she could not restrain herself and laughed so that the whole house heard:
Когда он поднялся, Варенька узнала его и, глядя на его смешное лицо, помятое пальто, калоши, не понимая, в чем дело, полагая, что это он упал сам нечаянно, не удержалась и захохотала на весь дом:
“Ha-ha-ha!”
– Ха-ха-ха!
Three days or so later Afanasy came to me and asked whether a doctor should not be sent for, since something, he said, was the matter with the master. I went to Belikov. He lay under the canopy, covered with a blanket, and said nothing; you would ask him a question and he would answer only yes or no – and not another sound. He lies there, and Afanasy wanders about beside him, gloomy and scowling, sighing deeply; and the vodka comes off him as off a tavern.
Дня через три пришел ко мне Афанасий и спросил, не надо ли послать за доктором, так как-де с барином что-то делается. Я пошел к Беликову. Он лежал под пологом, укрытый одеялом, и молчал; спросишь его, а он только да или нет – и больше ни звука. Он лежит, а возле бродит Афанасий, мрачный, нахмуренный, и вздыхает глубоко; а от него водкой, как из кабака.
A month later Belikov died. We all buried him, that is, both gymnasiums and the seminary. Now, as he lay in his coffin, his expression was mild, pleasant, even cheerful, as though he were glad that at last he had been put into a case from which he would never come out again. Yes, he had attained his ideal! And, as if in his honor, the weather during the funeral was overcast and rainy, and we were all in galoshes and carrying umbrellas. Varenka was at the funeral too, and when the coffin was lowered into the grave she shed a few tears. I have noticed that khokhol women only weep or laugh; a middle mood does not exist for them.
Через месяц Беликов умер. Хоронили мы его все, то есть обе гимназии и семинария. Теперь, когда он лежал в гробу, выражение у него было кроткое, приятное, даже веселое, точно он был рад, что наконец его положили в футляр, из которого он уже никогда не выйдет. Да, он достиг своего идеала! И как бы в честь его во время похорон была пасмурная, дождливая погода, и все мы были в калошах и с зонтами. Варенька тоже была на похоронах и, когда гроб опускали в могилу, всплакнула. Я заметил, что хохлушки только плачут пли хохочут, среднего же настроения у них не бывает.
I confess, burying people like Belikov is a great pleasure. As we were coming back from the cemetery we wore modest, lenten faces; nobody wanted to betray that feeling of pleasure – a feeling like the one we knew long, long ago, in childhood, when the grown-ups drove off from the house and we ran about the garden for an hour or two, reveling in complete freedom. Ah, freedom, freedom! Even a hint of it, even a faint hope of its possibility, gives the soul wings, does it not?
Признаюсь, хоронить таких людей, как Беликов, это большое удовольствие. Когда мы возвращались с кладбища, то у нас были скромные постные физиономии; никому не хотелось обнаружить этого чувства удовольствия, – чувства, похожего на то, какое мы испытывали давно-давно, еще в детстве, когда старшие уезжали из дому и мы бегали по саду час-другой, наслаждаясь полною свободой. Ах, свобода, свобода! Даже намек, даже слабая надежда на ее возможность дает душе крылья, не правда ли?
We came back from the cemetery in good spirits. But not a week had passed before life was flowing on as before, just as harsh, wearisome, and senseless, a life not forbidden by circular but not fully permitted either; it had not grown better. And indeed we had buried Belikov, but how many more such men in cases are left, how many more of them there will yet be!”
Вернулись мы с кладбища в добром расположении. Но прошло не больше недели, и жизнь потекла по-прежнему, такая же суровая, утомительная, бестолковая, жизнь, не запрещенная циркулярно, но и не разрешенная вполне; не стало лучше. И в самом деле, Беликова похоронили, а сколько еще таких человеков в футляре осталось, сколько их еще будет!
“That’s just how it is,” said Ivan Ivanych, and lit his pipe.
– То-то вот оно и есть, – сказал Иван Иваныч и закурил трубку.
“How many more of them there will yet be!” repeated Burkin.
– Сколько их еще будет! – повторил Буркин.
The gymnasium teacher came out of the shed. He was a man of no great height, stout, completely bald, with a black beard that came nearly to his waist; and two dogs came out with him.
Учитель гимназии вышел из сарая. Это был человек небольшого роста, толстый, совершенно лысый, с черной бородой чуть не по пояс; и с ним вышли две собаки.
“The moon, the moon!” he said, looking upward.
– Луна-то, луна! – сказал он, глядя вверх.
It was already midnight. To the right the whole village could be seen, the long street stretching far away, some five versts. Everything was sunk in a quiet, deep sleep; not a movement, not a sound; one can hardly believe that nature can be so still. When on a moonlit night you see a wide village street with its huts, its haystacks, its sleeping willows, a quiet comes over your soul; in this repose of its own, sheltered in the shadows of night from toil, care, and grief, it is meek, sorrowful, beautiful, and it seems that the stars too look down on it kindly and with tenderness, and that there is no longer any evil on earth and all is well. To the left, at the edge of the village, the fields began; they could be seen far off, to the horizon, and across the whole breadth of those fields, flooded with moonlight, there was likewise not a movement, not a sound.
Была уже полночь. Направо видно было всё село, длинная улица тянулась далеко, верст на пять. Всё было погружено в тихий, глубокий сон; ни движения, ни звука, даже не верится, что в природе может быть так тихо. Когда в лунную ночь видишь широкую сельскую улицу с ее избами, стогами, уснувшими ивами, то на душе становится тихо; в этом своем покое, укрывшись в ночных тенях от трудов, забот и горя, она кротка, печальна, прекрасна, и кажется, что и звезды смотрят на нее ласково и с умилением и что зла уже нет на земле и всё благополучно. Налево с края села начиналось поле; оно было видно далеко, до горизонта, и во всю ширь этого поля, залитого лунным светом, тоже ни движения, ни звука.
“That’s just how it is,” repeated Ivan Ivanych. “And the fact that we live in town in stuffiness and crowding, that we write unnecessary papers and play vint – is that not a case? And the fact that we spend our whole lives among idlers, litigious cranks, stupid, idle women, talking and listening to all sorts of nonsense – is that not a case? If you like, I will tell you a very instructive story.”
– То-то вот оно и есть, – повторил Иван Иваныч. – А разве то, что мы живем в городе в духоте, в тесноте, пишем ненужные бумаги, играем в винт – разве это не футляр? А то, что мы проводим всю жизнь среди бездельников, сутяг, глупых, праздных женщин, говорим и слушаем разный вздор – разве это не футляр? Вот если желаете, то я расскажу вам одну очень поучительную историю.
“No, it is time to sleep,” said Burkin. “Till tomorrow!”
– Нет, уж пора спать, – сказал Буркин. – До завтра!
They both went into the shed and lay down on the hay. And they had both covered themselves and were dozing off when suddenly light footsteps were heard: tup, tup... Somebody was walking not far from the shed; the steps would go a little way and stop, and a minute later again: tup, tup... The dogs growled.
Оба пошли в сарай и легли на сене. И уже оба укрылись и задремали, как вдруг послышались легкие шаги: туп, туп... Кто-то ходил недалеко от сарая; пройдет немного и остановится, а через минуту опять: туп, туп... Собаки заворчали.
The footsteps died away.
Шаги затихли.
“To see and to hear how people lie,” said Ivan Ivanych, turning over onto his other side, “and to be called a fool yourself for putting up with that lying; to endure insults and humiliations, not to dare declare openly that you are on the side of honest, free people, and to lie yourself, to smile, and all of it for the sake of a crust of bread, for the sake of a warm corner, for the sake of some wretched little rank that is not worth a kopeck – no, it is impossible to go on living like this!”
– Видеть и слышать, как лгут, – проговорил Иван Иваныч, поворачиваясь на другой бок, – и тебя же называют дураком за то, что ты терпишь эту ложь; сносить обиды, унижения, не сметь открыто заявить, что ты на стороне честных, свободных людей, и самому лгать, улыбаться, и всё это из-за куска хлеба, из-за теплого угла, из-за какого-нибудь чинишка, которому грош цена, – нет, больше жить так невозможно!
“Well, now that is out of a different opera, Ivan Ivanych,” said the teacher. “Let us go to sleep.”
– Ну, уж это вы из другой оперы, Иван Иваныч, – сказал учитель. – Давайте спать.
And some ten minutes later Burkin was asleep. But Ivan Ivanych kept turning from side to side and sighing, and then he got up, went outside again, and, sitting down by the door, lit his little pipe.
И минут через десять Буркин уже спал. А Иван Иваныч всё ворочался с боку на бок и вздыхал, а потом встал, опять вышел наружу и, севши у дверей, закурил трубочку.