Ionych
Ионыч
Headnote
1 “Ionych” (“Ионыч”) was published in September 1898, in the monthly literary supplement to the magazine Niva, and belongs to the same extraordinary year as “The Man in a Case,” “Gooseberries,” and “About Love” – the last full year Chekhov worked at Melikhovo before his lungs sent him south to Yalta for good. Its germ sits in his notebooks as a few dry lines about a provincial family whom everyone in town agrees to call gifted: the father makes jokes, the mother writes novels she reads aloud, the daughter pounds the piano, and a visitor who comes to admire them discovers, over years, that they are the most talented people in the place and that this is the worst thing anyone could say about the place. Chekhov built the story out of that notice and threw away the commentary.
2 The method is the reason it lasts. Five short chapters, each divided from the last by a leap of time that the narration does not dramatize – more than a year, then four years, then simply “several more years” – and in the space of those gaps a young zemstvo doctor with a good hospital, a habit of walking nine versts for the pleasure of it, and a song on his lips turns into a heavy, rich, irritable man who pokes his stick at other people’s doors. No one announces the change; there is no scene of surrender, no moment where he chooses. The reader is given only the evidence: a thought about a dowry arriving in the middle of a marriage proposal, an evening pastime of counting banknotes that smell of scent and vinegar and fish oil, a flame that kindles in his soul during one conversation in a dark garden and goes out again a page later at the memory of those notes. The love scene in the moonlit cemetery, which is the most nearly lyrical passage Chekhov ever gave a man in love, is also the last time this man feels anything at that pitch, and he leaves it worrying about his waistline. Chekhov declines throughout to say that this is sad. The reader must supply that, and does.
3 The title carries the story’s whole movement, and needs a word of explanation. The doctor is introduced as Dmitry Ionych Startsev – given name, patronymic, surname, the full respectful form. By the fifth chapter the town has dropped everything but the patronymic and calls him Ionych: an old, half-rustic familiarity, warm on its face and diminishing underneath, the way a man becomes a fixture rather than a person. He is not consulted about the change; it simply happens to him, like the fat. The name has since passed into Russian as a word for the fate itself. In the same fifth chapter the tense shifts from past to present and stays there – Chekhov’s last stroke, which turns a history into a condition. That shift is preserved here.
4 Three notes on the rendering. The Turkins are people who repeat themselves, and their catchphrases are the point: the father’s greeting and farewell are mangled fusions of two ordinary courtesies, his verdict on his wife’s novels is a fake-genteel coinage built on “not bad,” and his other pet words are similar manufactures. They are rendered here by English coinages of the same kind, and each is kept identical at every recurrence, since a tic that varies is not a tic. The footman’s melodramatic “Die, unhappy woman!” – a declamation from the stage, produced on command for the amusement of departing guests – is likewise fixed, so that its second appearance years later lands as the same joke, unchanged, in a house where nothing else has moved. The father’s patter about walking on the carpet is a schoolboy pun that works only in Russian, where the words for “on the carpet” can be heard as “while I lie”; it is given here in its literal shape so that the sense of a man reciting nonsense survives, though the pun itself cannot. His toast over his daughter’s playing – “Die, Denis, you will never write better” – quotes a famous compliment paid to the dramatist Denis Fonvizin after “The Minor,” and is the one witticism he has that is not his own. The daughter’s household name, Kotik, is kept in Russian; it means “kitten,” and the story turns on the day it stops being her name.
IONYCH
ИОНЫЧ
I
I
When visitors to the provincial capital of S. complained of the dullness and monotony of life there, the local residents, as though defending themselves, would say that on the contrary S. was a very good place, that S. had a library, a theater, a club, that there were balls, and that finally there were intelligent, interesting, agreeable families with whom one might strike up an acquaintance. And they would point to the Turkin family as the most educated and talented of all.
Когда в губернском городе С. приезжие жаловались на скуку и однообразие жизни, то местные жители, как бы оправдываясь, говорили, что, напротив, в С. очень хорошо, что в С. есть библиотека, театр, клуб, бывают балы, что, наконец, есть умные, интересные, приятные семьи, с которыми можно завести знакомства. И указывали на семью Туркиных как на самую образованную и талантливую.
This family lived on the main street, near the governor’s house, in a house of their own. Turkin himself, Ivan Petrovich, a stout, handsome dark-haired man with side-whiskers, put on amateur theatricals for charity, played the old generals himself, and coughed very amusingly while he did it. He knew a great many anecdotes, charades, and sayings, was fond of joking and being witty, and always wore an expression from which it was impossible to tell whether he was joking or speaking in earnest. His wife, Vera Iosifovna, a thin, comely lady in pince-nez, wrote tales and novels and gladly read them aloud to her guests. The daughter, Yekaterina Ivanovna, a young girl, played the piano. In a word, every member of the family had some talent of his own. The Turkins received their guests cordially and displayed their talents to them cheerfully, with a heartfelt simplicity. Their big stone house was spacious and cool in summer; half its windows looked out on an old shady garden where nightingales sang in the spring; when there were guests in the house, knives clattered in the kitchen and the yard smelled of fried onions – and this always heralded a plentiful and delicious supper.
Эта семья жила на главной улице, возле губернатора, в собственном доме. Сам Туркин, Иван Петрович, полный, красивый брюнет с бакенами, устраивал любительские спектакли с благотворительною целью, сам играл старых генералов и при этом кашлял очень смешно. Он знал много анекдотов, шарад, поговорок, любил шутить и острить, и всегда у него было такое выражение, что нельзя было понять, шутит он или говорит серьезно. Жена его, Вера Иосифовна, худощавая, миловидная дама в pince-nez, писала повести и романы и охотно читала их вслух своим гостям. Дочь, Екатерина Ивановна, молодая девушка, играла на рояле. Одним словом, у каждого члена семьи был какой-нибудь свой талант. Туркины принимали гостей радушно и показывали им свои таланты весело, с сердечной простотой. В их большом каменном доме было просторно и летом прохладно, половина окон выходила в старый тенистый сад, где весной пели соловьи; когда в доме сидели гости, то в кухне стучали ножами, во дворе пахло жареным луком – и это всякий раз предвещало обильный и вкусный ужин.
Doctor Startsev, Dmitry Ionych, was told the same thing when he had just been appointed zemstvo doctor and had settled at Dyalizh, nine versts from S.: that as an educated man he really must make the acquaintance of the Turkins. One winter day he was introduced to Ivan Petrovich in the street; they talked about the weather, about the theater, about cholera, and an invitation followed. In the spring, on a holiday – it was Ascension Day – after seeing his patients, Startsev set off for town to amuse himself a little and to buy a few things while he was about it. He went on foot, unhurried (he had no horses of his own yet), and all the way he hummed:
И доктору Старцеву, Дмитрию Ионычу, когда он был только что назначен земским врачом и поселился в Дялиже, в девяти верстах от С., тоже говорили, что ему, как интеллигентному человеку, необходимо познакомиться с Туркиными. Как-то зимой на улице его представили Ивану Петровичу; поговорили о погоде, о театре, о холере, последовало приглашение. Весной, в праздник – это было Вознесение, – после приема больных, Старцев отправился в город, чтобы развлечься немножко и кстати купить себе кое-что. Он шел пешком, не спеша (своих лошадей у него еще не было), и всё время напевал:
When as yet I had not drunk tears from the cup of being...
Когда еще я не пил слез из чаши бытия...
In town he dined, walked in the public garden, and then somehow of itself Ivan Petrovich’s invitation came back to him, and he decided to call on the Turkins and see what sort of people they were.
В городе он пообедал, погулял в саду, потом как-то само собой пришло ему на память приглашение Ивана Петровича, и он решил сходить к Туркиным, посмотреть, что это за люди.
“Hello if you please,” said Ivan Petrovich, meeting him on the porch. “Very, very glad to see so agreeable a guest. Come along, I shall present you to my better half. I am telling him, Verochka,” he went on, presenting the doctor to his wife, “I am telling him that he has no Roman right whatever to sit shut up in his hospital, that he ought to give his leisure to society. Isn’t that so, my sweet?”
– Здравствуйте пожалуйста, – сказал Иван Петрович, встречая его на крыльце. – Очень, очень рад видеть такого приятного гостя. Пойдемте, я представлю вас своей благоверной. Я говорю ему, Верочка, – продолжал он, представляя доктора жене, – я ему говорю, что он не имеет никакого римского права сидеть у себя в больнице, он должен отдавать свой досуг обществу. Не правда ли, душенька?
“Sit here,” said Vera Iosifovna, seating the guest beside her. “You may pay court to me. My husband is jealous, he is an Othello, but we shall try to conduct ourselves so that he notices nothing.”
– Садитесь здесь, – говорила Вера Иосифовна, сажая гостя возле себя. – Вы можете ухаживать за мной. Мой муж ревнив, это Отелло, но ведь мы постараемся вести себя так, что он ничего не заметит.
“Ah, you little chick, you minx...” Ivan Petrovich murmured tenderly, and kissed her on the forehead. “You have come at just the right moment,” he said, turning to his guest again. “My better half has written a bigsome novel, and today she is going to read it aloud.”
– Ах ты, цыпка, баловница... – нежно пробормотал Иван Петрович и поцеловал ее в лоб. – Вы очень кстати пожаловали, – обратился он опять к гостю, – моя благоверная написала большинский роман и сегодня будет читать его вслух.
“Jeanchik,” said Vera Iosifovna to her husband, “dites que l’on nous donne du the.” Say they are to give us tea (French).
– Жанчик, – сказала Вера Иосифовна мужу, – dites que l’on nous donne du the. Скажи, чтобы дали нам чаю (франц.).
Startsev was introduced to Yekaterina Ivanovna, a girl of eighteen, very like her mother, as thin and as comely. Her expression was still a child’s, and her waist was slender and delicate; and her virginal breast, already formed, beautiful and healthy, spoke of spring, of real spring. Then they drank tea with jam, with honey, with sweets, and with very good little cakes that melted in the mouth. As evening came on, the guests gathered little by little, and to each of them Ivan Petrovich turned his laughing eyes and said:
Старцеву представили Екатерину Ивановну, восемнадцатилетнюю девушку, очень похожую на мать, такую же худощавую и миловидную. Выражение у нее было еще детское и талия тонкая, нежная; и девственная, уже развитая грудь, красивая, здоровая, говорила о весне, настоящей весне. Потом пили чай с вареньем, с медом, с конфетами и с очень вкусными печеньями, которые таяли во рту. С наступлением вечера мало-помалу сходились гости, и к каждому из них Иван Петрович обращал свои смеющиеся глаза и говорил:
“Hello if you please.”
– Здравствуйте пожалуйста.
Then they all sat in the drawing room with very serious faces, and Vera Iosifovna read her novel. She began like this: “The frost was growing keener...” The windows stood wide open; one could hear the knives clattering in the kitchen, and the smell of fried onions drifted in... It was restful in the soft, deep armchairs, the lamps flickered so kindly in the twilight of the drawing room; and now, on a summer evening, with voices and laughter carrying in from the street and a breath of lilac coming from the yard, it was hard to understand how the frost could be growing keener and how the setting sun lit with its cold rays the snowy plain and the traveler walking alone along the road; Vera Iosifovna read of how a young and beautiful countess set up schools, hospitals, and libraries on her estate and how she fell in love with a wandering artist – read of what never happens in life, and all the same it was pleasant to listen, and comfortable, and such good, restful thoughts kept coming into one’s head – one did not want to get up.
Потом все сидели в гостиной, с очень серьезными лицами, и Вера Иосифовна читала свой роман. Она начала так: "Мороз крепчал..." Окна были отворены настежь, слышно было, как на кухне стучали ножами, и доносился запах жареного лука... В мягких, глубоких креслах было покойно, огни мигали так ласково в сумерках гостиной; и теперь, в летний вечер, когда долетали с улицы голоса, смех и потягивало со двора сиренью, трудно было понять, как это крепчал мороз и как заходившее солнце освещало своими холодными лучами снежную равнину и путника, одиноко шедшего по дороге; Вера Иосифовна читала о том, как молодая, красивая графиня устраивала у себя в деревне школы, больницы, библиотеки и как она полюбила странствующего художника, – читала о том, чего никогда не бывает в жизни, и все-таки слушать было приятно, удобно, и в голову шли всё такие хорошие, покойные мысли, – не хотелось вставать.
“Not badsome...” Ivan Petrovich said softly.
– Недурственно... – тихо проговорил Иван Петрович.
And one of the guests, listening, his thoughts carried off somewhere very, very far away, said barely audibly:
А один из гостей, слушая и уносясь мыслями куда-то очень, очень далеко, сказал едва слышно:
“Yes... indeed...”
– Да... действительно...
An hour passed, and another. In the town garden next door a band was playing and a choir of singers sang. When Vera Iosifovna closed her notebook, they were silent for five minutes and listened to “Luchinushka,” which the choir was singing, and this song conveyed what was not in the novel and what does happen in life.
Прошел час, другой. В городском саду по соседству играл оркестр и пел хор песенников. Когда Вера Иосифовна закрыла свою тетрадь, то минут пять молчали и слушали "Лучинушку", которую пел хор, и эта песня передавала то, чего не было в романе и что бывает в жизни.
“Do you publish your work in the magazines?” Startsev asked Vera Iosifovna.
– Вы печатаете свои произведения в журналах? – спросил у Веры Иосифовны Старцев.
“No,” she answered, “I do not publish anywhere. I write it and put it away in my cupboard. Why publish?” she explained. “We have means, after all.”
– Нет, – отвечала она, – я нигде не печатаю. Напишу и спрячу у себя в шкапу. Для чего печатать? – пояснила она. – Ведь мы имеем средства.
And for some reason everyone sighed.
И все почему-то вздохнули.
“And now you, Kotik, play us something,” said Ivan Petrovich to his daughter.
– А теперь ты, Котик, сыграй что-нибудь, – сказал Иван Петрович дочери.
They raised the lid of the piano and opened the music, which was already lying there in readiness. Yekaterina Ivanovna sat down and struck the keys with both hands; and then at once struck them again with all her force, and again, and again; her shoulders and her breast shook, she went on stubbornly striking the same place, and it seemed she would not stop until she had driven the keys down inside the piano. The drawing room filled with thunder; everything thundered – the floor, the ceiling, the furniture... Yekaterina Ivanovna was playing a difficult passage, interesting precisely for its difficulty, long and monotonous, and Startsev, listening, pictured stones pouring down from a high mountain, pouring and pouring and pouring still, and he wanted them to stop pouring as soon as possible, and at the same time Yekaterina Ivanovna, pink with effort, strong and energetic, a lock of hair fallen over her forehead, pleased him very much. After a winter spent at Dyalizh among patients and peasants, to sit in a drawing room, to look at this young, graceful, and probably pure creature and to listen to these noisy, tiresome, but all the same cultivated sounds – it was so pleasant, so new...
Подняли у рояля крышку, раскрыли ноты, лежавшие уже наготове. Екатерина Ивановна села и обеими руками ударила по клавишам; и потом тотчас же опять ударила изо всей силы, и опять, и опять; плечи и грудь у нее содрогались, она упрямо ударяла всё по одному месту, и казалось, что она не перестанет, пока не вобьет клавишей внутрь рояля. Гостиная наполнилась громом; гремело всё: и пол, и потолок, и мебель... Екатерина Ивановна играла трудный пассаж, интересный именно своею трудностью, длинный и однообразный, и Старцев, слушая, рисовал себе, как с высокой горы сыплются камни, сыплются и всё сыплются, и ему хотелось, чтобы они поскорее перестали сыпаться, и в то же время Екатерина Ивановна, розовая от напряжения, сильная, энергичная, с локоном, упавшим на лоб, очень нравилась ему. После зимы, проведенной в Дялиже, среди больных и мужиков, сидеть в гостиной, смотреть на это молодое, изящное и, вероятно, чистое существо и слушать эти шумные, надоедливые, но всё же культурные звуки, – было так приятно, так ново...
“Well, Kotik, today you played as you have never played before,” said Ivan Petrovich with tears in his eyes when his daughter had finished and stood up. “Die, Denis, you will never write better.”
– Ну, Котик, сегодня ты играла, как никогда, – сказал Иван Петрович со слезами на глазах, когда его дочь кончила и встала. – Умри, Денис, лучше не напишешь.
They all surrounded her, congratulated her, marveled, assured her it was long since they had heard such music, and she listened in silence, smiling faintly, and triumph was written over her whole figure.
Все окружили ее, поздравляли, изумлялись, уверяли, что давно уже не слыхали такой музыки, а она слушала молча, чуть улыбаясь, и на всей ее фигуре было написано торжество.
“Beautiful! Superb!”
– Прекрасно! превосходно!
“Beautiful!” said Startsev too, giving way to the general enthusiasm. “Where did you study music?” he asked Yekaterina Ivanovna. “At the conservatory?”
– Прекрасно!– сказал и Старцев, поддаваясь общему увлечению. – Вы где учились музыке? – спросил он у Екатерины Ивановны. – В консерватории?
“No, I am only just planning to go to the conservatory; so far I have studied here, with Madame Zavlovskaya.”
– Нет, в консерваторию я еще только собираюсь, а пока училась здесь, у мадам Завловской.
“Did you finish the course at the gymnasium here?”
– Вы кончили курс в здешней гимназии?
“Oh no!” Vera Iosifovna answered for her. “We had teachers come to the house; at a gymnasium or an institute, you will agree, there might be bad influences; while a girl is growing up she must be under the influence of her mother and of no one else.”
– О нет! – ответила за нее Вера Иосифовна. – Мы приглашали учителей на дом, в гимназии же или в институте, согласитесь, могли быть дурные влияния; пока девушка растет, она должна находиться под влиянием одной только матери.
“All the same, I shall go to the conservatory,” said Yekaterina Ivanovna.
– А все-таки в консерваторию я поеду, – сказала Екатерина Ивановна.
“No, Kotik loves her mama. Kotik will not distress papa and mama.”
– Нет, Котик любит свою маму. Котик не станет огорчать папу и маму.
“No, I shall go! I shall go!” said Yekaterina Ivanovna, joking and being willful, and she stamped her little foot.
– Нет, поеду! Поеду! – сказала Екатерина Ивановна, шутя и капризничая, и топнула ножкой.
And at supper it was Ivan Petrovich’s turn to display his talents. Laughing with his eyes alone, he told anecdotes, made jokes, propounded comic riddles and solved them himself, and all the while he spoke in that extraordinary language of his, worked up by long exercises in wit and evidently long since become a habit with him: bigsome, not badsome, I humbugly thank you...
А за ужином уже Иван Петрович показывал свои таланты. Он, смеясь одними только глазами, рассказывал анекдоты, острил, предлагал смешные задачи и сам же решал их и всё время говорил на своем необыкновенном языке, выработанном долгими упражнениями в остроумии и, очевидно, давно уже вошедшем у него в привычку: большинский, недурственно, покорчило вас благодарю...
But that was not all. When the guests, fed and contented, crowded into the hall sorting out their coats and canes, the footman Pavlusha bustled about them – Pava, as he was called here – a boy of about fourteen, close-cropped, with full cheeks.
Но это было не всё. Когда гости, сытые и довольные, толпились в передней, разбирая свои пальто и трости, около них суетился лакей Павлуша, или, как его звали здесь, Пава, мальчик лет четырнадцати, стриженый, с полными щеками.
“Now then, Pava, perform!” Ivan Petrovich said to him.
– А ну-ка, Пава, изобрази! – сказал ему Иван Петрович.
Pava struck an attitude, raised one arm, and pronounced in a tragic tone:
Пава стал в позу, поднял вверх руку и проговорил трагическим тоном:
“Die, unhappy woman!”
– Умри, несчастная!
And everyone roared with laughter.
И все захохотали.
“Entertaining,” thought Startsev as he went out into the street.
"Занятно", – подумал Старцев, выходя на улицу.
He looked in at a restaurant besides and drank some beer, then set off on foot for his home at Dyalizh. He walked, and all the way he hummed:
Он зашел еще в ресторан и выпил пива, потом отправился пешком к себе в Дялиж. Шел он и всю дорогу напевал:
Your voice to me, both tender and languid...
Твой голос для меня, и ласковый, и томный...
Having walked his nine versts and then going to bed, he felt not the slightest tiredness; on the contrary, it seemed to him that he would gladly have walked another twenty versts.
Пройдя девять верст и потом ложась спать, он не чувствовал ни малейшей усталости, а напротив, ему казалось, что он с удовольствием прошел бы еще верст двадцать.
“Not badsome...” he remembered as he was falling asleep, and he laughed.
"Недурственно..." – вспомнил он, засыпая, и засмеялся.
II
II
Startsev kept meaning to go to the Turkins’, but there was a great deal of work at the hospital, and he could not manage to find a free hour. More than a year went by like this, in labor and solitude; and then a letter in a blue envelope was brought from the town...
Старцев всё собирался к Туркиным, но в больнице было очень много работы, и он никак не мог выбрать свободного часа. Прошло больше года таким образом в трудах и одиночестве; но вот из города принесли письмо в голубом конверте...
Vera Iosifovna had long suffered from migraine, but of late, now that Kotik frightened her every day with the threat of going off to the conservatory, the attacks had begun to come more and more often. Every doctor in town had been to the Turkins’; at last the turn came round to the zemstvo doctor. Vera Iosifovna wrote him a touching letter in which she asked him to come and relieve her sufferings. Startsev came, and after that he began going to the Turkins’ often, very often... He did in fact help Vera Iosifovna a little, and she was already telling all her guests that he was an extraordinary, an astonishing doctor. But it was no longer for the sake of her migraine that he drove to the Turkins’...
Вера Иосифовна давно уже страдала мигренью, но в последнее время, когда Котик каждый день пугала, что уедет в консерваторию, припадки стали повторяться всё чаще. У Туркиных перебывали все городские врачи; дошла наконец очередь и до земского. Вера Иосифовна написала ему трогательное письмо, в котором просила его приехать и облегчить ее страдания. Старцев приехал и после этого стал бывать у Туркиных часто, очень часто... Он в самом деле немножко помог Вере Иосифовне, и она всем гостям уже говорила, что это необыкновенный, удивительный доктор. Но ездил он к Туркиным уже не ради ее мигрени...
A holiday. Yekaterina Ivanovna had finished her long, wearisome exercises at the piano. Then they sat a long while in the dining room drinking tea, and Ivan Petrovich told some funny story. But then the bell rang; someone had to go into the hall to meet a guest; Startsev took advantage of the moment of confusion and said to Yekaterina Ivanovna in a whisper, in great agitation:
Праздничный день. Екатерина Ивановна кончила свои длинные, томительные экзерсисы на рояле. Потом долго сидели в столовой и пили чай, и Иван Петрович рассказывал что-то смешное. Но вот звонок; нужно было идти в переднюю встречать какого-то гостя; Старцев воспользовался минутой замешательства и сказал Екатерине Ивановне шёпотом, сильно волнуясь:
“For God’s sake, I beg you, do not torment me, let us go into the garden!”
– Ради бога, умоляю вас, не мучайте меня, пойдемте в сад!
She shrugged her shoulders, as though puzzled and not understanding what he wanted of her, but she got up and went.
Она пожала плечами, как бы недоумевая и не понимая, что ему нужно от нее, но встала и пошла.
“You play the piano three and four hours at a stretch,” he said, following her, “then you sit with your mother, and there is no possibility of talking to you at all. Give me a quarter of an hour at least, I beg you.”
– Вы по три, по четыре часа играете на рояле, – говорил он, идя за ней, – потом сидите с мамой, и нет никакой возможности поговорить с вами. Дайте мне хоть четверть часа, умоляю вас.
Autumn was coming on, and the old garden was quiet and mournful, and dark leaves lay along the walks. It was growing dark early now.
Приближалась осень, и в старом саду было тихо, грустно и на аллеях лежали темные листья. Уже рано смеркалось.
“I have not seen you for a whole week,” Startsev went on, “and if you knew what suffering that is! Let us sit down. Hear me out.”
– Я не видел вас целую неделю, – продолжал Старцев, – а если бы вы знали, какое это страдание! Сядемте. Выслушайте меня.
They both had a favorite place in the garden: a bench under an old spreading maple. And now they sat down on this bench.
У обоих было любимое место в саду: скамья под старым широким кленом. И теперь сели на эту скамью.
“What is it you want?” Yekaterina Ivanovna asked drily, in a businesslike tone.
– Что вам угодно? – спросила Екатерина Ивановна сухо, деловым тоном.
“I have not seen you for a whole week, I have not heard you for so long. I want passionately, I thirst for your voice. Speak.”
– Я не видел вас целую неделю, я не слышал вас так долго. Я страстно хочу, я жажду вашего голоса. Говорите.
She delighted him with her freshness, with the naive expression of her eyes and cheeks. Even in the way her dress sat on her he saw something uncommonly sweet, touching in its simplicity and naive grace. And at the same time, for all this naivety, she seemed to him very intelligent and advanced beyond her years. With her he could talk about literature, about art, about anything at all, could complain to her about life, about people, though in the middle of a serious conversation it would happen that she would suddenly begin laughing at the wrong moment or run off into the house. Like almost all the girls of S., she read a great deal (people in S. read very little on the whole, and at the library here they said outright that if it were not for the girls and the young Jews the library might as well close); this pleased Startsev beyond measure, and every time he would ask her with excitement what she had been reading in the last few days, and listen, enchanted, while she told him.
Она восхищала его своею свежестью, наивным выражением глаз и щек. Даже в том, как сидело на ней платье, он видел что-то необыкновенно милое, трогательное своей простотой и наивной грацией. И в то же время, несмотря на эту наивность, она казалась ему очень умной и развитой не по летам. С ней он мог говорить о литературе, об искусстве, о чем угодно, мог жаловаться ей на жизнь, на людей, хотя во время серьезного разговора, случалось, она вдруг некстати начинала смеяться или убегала в дом. Она, как почти все с-ие девушки, много читала (вообще же в С. читали очень мало, и в здешней библиотеке так и говорили, что если бы не девушки и не молодые евреи, то хоть закрывай библиотеку); это бесконечно нравилось Старцеву, он с волнением спрашивал у нее всякий раз, о чем она читала в последние дни, и, очарованный, слушал, когда она рассказывала.
“What have you read this week, while we have not seen each other?” he asked now. “Tell me, I beg you.”
– Что вы читали на этой неделе, пока мы не виделись? – спросил он теперь. – Говорите, прошу вас.
“I have been reading Pisemsky.”
– Я читала Писемского.
“What exactly?”
– Что именно?
“A Thousand Souls,” answered Kotik. “And what a funny name Pisemsky had: Aleksey Feofilaktych!”
– "Тысяча душ", – ответила Котик. – А как смешно звали Писемского: Алексей Феофилактыч!
“Where are you going?” cried Startsev in horror when she suddenly got up and walked toward the house. “I must speak with you, I must explain myself... Stay with me five minutes at least! I entreat you!”
– Куда же вы? – ужаснулся Старцев, когда она вдруг встала и пошла к дому. – Мне необходимо поговорить с вами, я должен объясниться... Побудьте со мной хоть пять минут! Заклинаю вас!
She stopped, as though she wished to say something, then awkwardly thrust a note into his hand and ran into the house, and there sat down at the piano again.
Она остановилась, как бы желая что-то сказать, потом неловко сунула ему в руку записку и побежала в дом, и там опять села за рояль.
“Tonight, at eleven o’clock,” Startsev read, “be at the cemetery by the Demetti monument.”
"Сегодня, в одиннадцать часов вечера, – прочел Старцев, – будьте на кладбище возле памятника Деметти".
“Well, that is not clever at all,” he thought when he had collected himself. “What has a cemetery to do with it? What for?”
"Ну, уж это совсем не умно, – подумал он, придя в себя. – При чем тут кладбище? Для чего?"
It was plain: Kotik was playing the fool. Who, after all, would seriously take it into his head to appoint a meeting at night, far outside the town, in a cemetery, when it could easily be arranged in the street, in the public garden? And did it become him – a zemstvo doctor, an intelligent, substantial man – to sigh, to receive little notes, to trail about cemeteries, to do foolish things that even schoolboys laugh at nowadays? Where would this romance lead? What would his colleagues say when they found out? So thought Startsev as he wandered among the tables at the club, and at half past ten he suddenly up and drove to the cemetery.
Было ясно: Котик дурачилась. Кому, в самом деле, придет серьезно в голову назначать свидание ночью, далеко за городом, на кладбище, когда это легко можно устроить на улице, в городском саду? И к лицу ли ему, земскому доктору, умному, солидному человеку, вздыхать, получать записочки, таскаться по кладбищам, делать глупости, над которыми смеются теперь даже гимназисты? К чему поведет этот роман? Что скажут товарищи, когда узнают? Так думал Старцев, бродя в клубе около столов, а в половине одиннадцатого вдруг взял и поехал на кладбище.
By now he had a pair of horses of his own and a coachman, Panteleimon, in a velvet waistcoat. The moon was shining. It was still and warm, but warm in an autumn way. In the outskirts, near the slaughterhouses, dogs were howling. Startsev left the horses at the edge of the town, in one of the side streets, and walked to the cemetery on foot. “Everyone has his oddities,” he thought. “Kotik is odd too, and – who knows? – perhaps she is not joking and will come,” and he gave himself up to this faint, empty hope, and it intoxicated him.
У него уже была своя пара лошадей и кучер Пантелеймон в бархатной жилетке. Светила луна. Было тихо, тепло, но тепло по-осеннему. В предместье, около боен, выли собаки. Старцев оставил лошадей на краю города, в одном из переулков, а сам пошел на кладбище пешком. "У всякого свои странности, – думал он. – Котик тоже странная и – кто знает? – быть может, она не шутит, придет", – и он отдался этой слабой, пустой надежде, и она опьянила его.
He walked half a verst across a field. The cemetery showed in the distance as a dark strip, like a wood or a large garden. A wall of white stone came into sight, and a gate... By the light of the moon one could read on the gate: “The hour cometh, in the which...” Startsev went in through the wicket, and the first thing he saw was white crosses and monuments on both sides of a broad avenue, and the black shadows thrown by them and by the poplars; and all around, far off, white and black were visible, and the drowsy trees bent their branches over the white. It seemed lighter here than in the field; the maple leaves, like paws, stood out sharply on the yellow sand of the avenues and on the flagstones, and the inscriptions on the monuments were clear. At first Startsev was struck by what he now saw for the first time in his life and would probably never have occasion to see again: a world unlike anything else – a world where the moonlight is so fine and soft, as though its cradle were here, where there is no life, none and none, but where in every dark poplar, in every grave, one feels the presence of a mystery that promises a life quiet, beautiful, eternal. From the flagstones and the withered flowers, together with the autumn smell of leaves, there breathes forgiveness, sorrow, and peace.
С полверсты он прошел полем. Кладбище обозначалось вдали темной полосой, как лес или большой сад. Показалась ограда из белого камня, ворота... При лунном свете на воротах можно было прочесть: "Грядет час в онь же..." Старцев вошел в калитку, и первое, что он увидел, это белые кресты и памятники по обе стороны широкой аллеи и черные тени от них и от тополей; и кругом далеко было видно белое и черное, и сонные деревья склоняли свои ветви над белым. Казалось, что здесь было светлей, чем в поле; листья кленов, похожие на лапы, резко выделялись на желтом песке аллей и на плитах, и надписи на памятниках были ясны. На первых порах Старцева поразило то, что он видел теперь первый раз в жизни и чего, вероятно, больше уже не случится видеть: мир, не похожий ни на что другое, – мир, где так хорош и мягок лунный свет, точно здесь его колыбель, где нет жизни, нет и нет, но в каждом темном тополе, в каждой могиле чувствуется присутствие тайны, обещающей жизнь тихую, прекрасную, вечную. От плит и увядших цветов, вместе с осенним запахом листьев, веет прощением, печалью и покоем.
All around, silence; in deep humility the stars looked down from the sky, and Startsev’s footsteps rang out so sharply and so out of place. And only when the clock in the church began to strike and he imagined himself dead, buried here forever, did it seem to him that someone was looking at him, and for a moment he thought that this was not peace and not stillness but the dull anguish of nonexistence, a suppressed despair...
Кругом безмолвие; в глубоком смирении с неба смотрели звезды, и шаги Старцева раздавались так резко и некстати. И только когда в церкви стали бить часы и он вообразил самого себя мертвым, зарытым здесь навеки, то ему показалось, что кто-то смотрит на него, и он на минуту подумал, что это не покой и не тишина, а глухая тоска небытия, подавленное отчаяние...
The Demetti monument was in the form of a chapel, with an angel on top; an Italian opera company had once passed through S., one of the singers had died, she was buried here and this monument set up. No one in the town remembered her any longer, but the little lamp over the entrance caught the moonlight and seemed to be burning.
Памятник Деметти в виде часовни, с ангелом наверху; когда-то в С. была проездом итальянская опера, одна из певиц умерла, ее похоронили и поставили этот памятник. В городе уже никто не помнил о ней, но лампадка над входом отражала лунный свет и, казалось, горела.
There was no one. And indeed who would come here at midnight? But Startsev waited, and, as though the moonlight were warming his passion, waited passionately and pictured kisses and embraces. He sat near the monument for half an hour, then walked along the side avenues, hat in hand, waiting and thinking how many women and girls lay buried here in these graves who had been beautiful, enchanting, who had loved, who had burned at night with passion, giving themselves to caresses. What an unkind joke, in point of fact, mother nature plays on a man, and how galling it is to know it! Startsev thought this, and at the same time he wanted to cry out that he wanted, that he was waiting for love at whatever cost; before him there gleamed white no longer slabs of marble but beautiful bodies, he saw shapes that hid themselves bashfully in the shadow of the trees, he felt warmth, and this languor was becoming oppressive...
Никого не было. Да и кто пойдет сюда в полночь? Но Старцев ждал, и, точно лунный свет подогревал в нем страсть, ждал страстно и рисовал в воображении поцелуи, объятия. Он посидел около памятника с полчаса, потом прошелся по боковым аллеям, со шляпой в руке, поджидая и думая о том, сколько здесь, в этих могилах, зарыто женщин и девушек, которые были красивы, очаровательны, которые любили, сгорали по ночам страстью, отдаваясь ласке. Как в сущности нехорошо шутит над человеком мать-природа, как обидно сознавать это! Старцев думал так, и в то же время ему хотелось закричать, что он хочет, что он ждет любви во что бы то ни стало; перед ним белели уже не куски мрамора, а прекрасные тела, он видел формы, которые стыдливо прятались в тени деревьев, ощущал тепло, и это томление становилось тягостным...
And as though a curtain had come down, the moon went behind the clouds, and suddenly everything around grew dark. Startsev barely found the gate – it was dark by then, as on an autumn night – and then wandered about for an hour and a half looking for the side street where he had left his horses.
И точно опустился занавес, луна ушла под облака, и вдруг всё потемнело кругом. Старцев едва нашел ворота, – уже было темно, как в осеннюю ночь, – потом часа полтора бродил, отыскивая переулок, где оставил своих лошадей.
“I am tired, I can hardly stand,” he said to Panteleimon.
– Я устал, едва держусь на ногах, – сказал он Пантелеймону.
And, settling into the carriage with relish, he thought:
И, садясь с наслаждением в коляску, он подумал:
“Ah, I ought not to be getting stout!”
"Ох, не надо бы полнеть!"
III
III
The next evening he drove to the Turkins’ to make his proposal. But this proved inconvenient, since Yekaterina Ivanovna was in her room having her hair done by a hairdresser. She was going to a dance at the club.
На другой день вечером он поехал к Туркиным делать предложение. Но это оказалось неудобным, так как Екатерину Ивановну в ее комнате причесывал парикмахер. Она собиралась в клуб на танцевальный вечер.
Again he had to sit a long while in the dining room drinking tea. Ivan Petrovich, seeing that his guest was pensive and bored, took some slips of paper out of his waistcoat pocket and read out a funny letter from a German steward about how on the estate all the denials had broken down and the bashfulness had fallen in.
Пришлось опять долго сидеть в столовой и пить чай. Иван Петрович, видя, что гость задумчив и скучает, вынул из жилетного кармана записочки, прочел смешное письмо немца-управляющего о том, как в имении испортились все запирательства и обвалилась застенчивость.
“And they will give a fair dowry with her, no doubt,” thought Startsev, listening absently.
"А приданого они дадут, должно быть, немало", – думал Старцев, рассеянно слушая.
After the sleepless night he was in a state of stupefaction, as though he had been given something sweet and soporific to drink; his soul was foggy, but glad and warm, and at the same time some cold, heavy little piece in his head went on reasoning:
После бессонной ночи он находился в состоянии ошеломления, точно его опоили чем-то сладким и усыпляющим; на душе было туманно, но радостно, тепло, и в то же время в голове какой-то холодный, тяжелый кусочек рассуждал:
“Stop while there is still time! Is she a match for you? She is spoiled, capricious, sleeps till two o’clock, and you are a sexton’s son, a zemstvo doctor...”
"Остановись, пока не поздно! Пара ли она тебе? Она избалована, капризна, спит до двух часов, а ты дьячковский сын, земский врач..."
“Well, what of it?” he thought. “Let it be so.”
"Ну что ж? – думал он. – И пусть".
“Besides, if you marry her,” the little piece went on, “her family will make you give up the zemstvo service and live in town.”
"К тому же, если ты женишься на ней, – продолжал кусочек, – то ее родия заставит тебя бросить земскую службу и жить в городе".
“Well, what of it?” he thought. “Town, then town. They will give a dowry, we shall set up house...”
"Ну что ж? – думал он. – В городе, так в городе. Дадут приданое, заведем обстановку..."
At last Yekaterina Ivanovna came in, in a ball gown, low-necked, pretty and freshly turned out, and Startsev gazed at her in admiration and fell into such rapture that he could not utter a single word, but only looked at her and laughed.
Наконец вошла Екатерина Ивановна в бальном платье, декольте, хорошенькая, чистенькая, и Старцев залюбовался и пришел в такой восторг, что не мог выговорить ни одного слова, а только смотрел на нее и смеялся.
She began saying goodbye, and he – there was no reason for him to stay on now – got up, saying that it was time he went home: his patients were waiting.
Она стала прощаться, и он – оставаться тут ему было уже незачем – поднялся, говоря, что ему пора домой: ждут больные.
“It can’t be helped,” said Ivan Petrovich. “Off you go, and you may take Kotik to the club on your way.”
– Делать нечего, – сказал Иван Петрович, – поезжайте, кстати же подвезете Котика в клуб.
Outside a rain was spitting, it was very dark, and only by Panteleimon’s hoarse cough could one guess where the horses were. They put up the carriage top.
На дворе накрапывал дождь, было очень темно, и только по хриплому кашлю Пантелеймона можно было угадать, где лошади. Подняли у коляски верх.
“I walk on the carpet, you walk while you fib,” said Ivan Petrovich, settling his daughter in the carriage, “he walks while he fibs... Drive on! Goodbye if you please!”
– Я иду по ковру, ты идешь, пока врешь, – говорил Иван Петрович, усаживая дочь в коляску, – он идет, пока врет... Трогай! Прощайте пожалуйста!
They drove off.
Поехали.
“I was at the cemetery yesterday,” Startsev began. “How ungenerous and unmerciful of you...”
– А я вчера был на кладбище, – начал Старцев. – Как это невеликодушно и немилосердно с вашей стороны...
“You were at the cemetery?”
– Вы были на кладбище?
“Yes, I was there and waited for you almost until two o’clock. I suffered...”
– Да, я был там и ждал вас почти до двух часов. Я страдал...
“Then suffer, if you cannot take a joke.”
– И страдайте, если вы не понимаете шуток.
Yekaterina Ivanovna, pleased at having played so sly a trick on a man in love and at being loved so strongly, burst out laughing and suddenly cried out in fright, for at that very moment the horses were turning sharply in at the club gates and the carriage tilted. Startsev put his arm around Yekaterina Ivanovna’s waist; frightened, she pressed against him, and he could not restrain himself and kissed her passionately on the lips, on the chin, and held her more tightly.
Екатерина Ивановна, довольная, что так хитро подшутила над влюбленным и что ее так сильно любят, захохотала и вдруг вскрикнула от испуга, так как в это самое время лошади круто поворачивали в ворота клуба и коляска накренилась. Старцев обнял Екатерину Ивановну за талию; она, испуганная, прижалась к нему, и он не удержался и страстно поцеловал ее в губы, в подбородок и сильнее обнял.
“That will do,” she said drily.
– Довольно, – сказала она сухо.
And in a moment she was out of the carriage, and a policeman by the lighted entrance of the club was shouting at Panteleimon in a disgusting voice:
И чрез мгновение ее уже не было в коляске, и городовой около освещенного подъезда клуба кричал отвратительным голосом на Пантелеймона:
“What are you standing there for, you crow? Move along!”
– Чего стал, ворона? Проезжай дальше!
Startsev drove home, but soon came back. Dressed in someone else’s dress coat and a stiff white tie that kept bristling up and trying to slide off the collar, at midnight he sat in the club drawing room and said to Yekaterina Ivanovna with fervor:
Старцев поехал домой, но скоро вернулся. Одетый в чужой фрак и белый жесткий галстук, который как-то всё топорщился и хотел сползти с воротничка, он в полночь сидел в клубе в гостиной и говорил Екатерине Ивановне с увлечением:
“Oh, how little those know who have never loved! It seems to me that no one has yet described love truly, and it is hardly possible to describe that tender, joyful, tormenting feeling, and whoever has known it even once will not try to put it into words. Why the prefaces, the descriptions? Why the needless eloquence? My love is without limit... I ask you, I beg you,” Startsev brought out at last, “be my wife!”
– О, как мало знают те, которые никогда не любили! Мне кажется, никто еще не описал верно любви, и едва ли можно описать это нежное, радостное, мучительное чувство, и кто испытал его хоть раз, тот не станет передавать его на словах. К чему предисловия, описания? К чему ненужное красноречие? Любовь моя безгранична... Прошу, умоляю вас, – выговорил наконец Старцев, – будьте моей женой!
“Dmitry Ionych,” said Yekaterina Ivanovna with a very serious expression, after a moment’s thought. “Dmitry Ionych, I am very grateful to you for the honor, I respect you, but...” she got up and went on standing, “but forgive me, I cannot be your wife. Let us speak seriously. Dmitry Ionych, you know that more than anything in life I love art, I love madly, I adore music, I have devoted my whole life to it. I want to be an artist, I want fame, success, freedom, and you want me to go on living in this town, to go on with this empty, useless life, which has become unbearable to me. To become a wife – oh no, forgive me! A human being must strive toward a higher, a shining goal, and family life would bind me forever. Dmitry Ionych” (she smiled a little, because in pronouncing “Dmitry Ionych” she had remembered “Aleksey Feofilaktych”), “Dmitry Ionych, you are a kind, a noble, an intelligent man, you are the best of them all...” – tears came into her eyes – “I feel for you with all my soul, but... but you will understand...”
– Дмитрий Ионыч, – сказала Екатерина Ивановна с очень серьезным выражением, подумав. – Дмитрий Ионыч, я очень вам благодарна за честь, я вас уважаю, но... – она встала и продолжала стоя, – но, извините, быть вашей женой я не могу. Будем говорить серьезно. Дмитрий Ионыч, вы знаете, больше всего в жизни я люблю искусство, я безумно люблю, обожаю музыку, ей я посвятила всю свою жизнь. Я хочу быть артисткой, я хочу славы, успехов, свободы, а вы хотите, чтобы я продолжала жить в этом городе, продолжала эту пустую, бесполезную жизнь, которая стала для меня невыносима. Сделаться женой – о нет, простите! Человек должен стремиться к высшей, блестящей цели, а семейная жизнь связала бы меня навеки. Дмитрий Ионыч (она чуть-чуть улыбнулась, так как, произнеся "Дмитрий Ионыч", вспомнила "Алексей Феофилактыч"), Дмитрий Ионыч, вы добрый, благородный, умный человек, вы лучше всех... – у нее слезы навернулись на глазах, – я сочувствую вам всей душой, но... но вы поймете...
And to keep from crying she turned away and went out of the drawing room.
И, чтобы не заплакать, она отвернулась и вышла из гостиной.
Startsev’s heart stopped its uneasy beating. Coming out of the club into the street, he first of all tore off the stiff tie and drew a deep breath. He felt a little ashamed, and his vanity was hurt – he had not expected a refusal – and he could not believe that all his dreams, his longings and hopes had brought him to so silly an end, as in some little play at an amateur performance. And he was sorry for his feeling, for this love of his, so sorry that it seemed he might have burst out sobbing or brought his umbrella down with all his force on Panteleimon’s broad back.
У Старцева перестало беспокойно биться сердце. Выйдя из клуба на улицу, он прежде всего сорвал с себя жесткий галстук и вздохнул всей грудью. Ему было немножко стыдно и самолюбие его было оскорблено, – он не ожидал отказа, – и не верилось, что все его мечты, томления и надежды привели его к такому глупенькому концу, точно в маленькой пьесе на любительском спектакле. И жаль было своего чувства, этой своей любви, так жаль, что, кажется, взял бы и зарыдал или изо всей силы хватил бы зонтиком по широкой спине Пантелеймона.
For three days everything fell from his hands, he did not eat, did not sleep; but when word reached him that Yekaterina Ivanovna had gone off to Moscow to enter the conservatory, he grew calm and lived as before.
Дня три у него дело валилось из рук, он не ел, не спад, но, когда до него дошел слух, что Екатерина Ивановна уехала в Москву поступать в консерваторию, он успокоился и зажил по-прежнему.
Afterward, remembering now and then how he had wandered about the cemetery or how he had driven all over town hunting for a dress coat, he would stretch himself lazily and say:
Потом, иногда вспоминая, как он бродил по кладбищу или как ездил по всему городу и отыскивал фрак, он лениво потягивался и говорил:
“What a lot of trouble, though!”
– Сколько хлопот, однако!
IV
IV
Four years passed. Startsev had a large practice in the town by now. Every morning he saw his patients hurriedly at Dyalizh, then drove off to his patients in town – no longer with a pair but with a troika with bells – and came home late at night. He had grown stout, had filled out, and was unwilling to go on foot, since he suffered from shortness of breath. And Panteleimon had grown stout too, and the more he grew in breadth the more mournfully he sighed and complained of his bitter lot: the driving had got the better of him!
Прошло четыре года. В городе у Старцева была уже большая практика. Каждое утро он спешно принимал больных у себя в Дялиже, потом уезжал к городским больным, уезжал уже не на паре, а на тройке с бубенчиками, и возвращался домой поздно ночью. Он пополнел, раздобрел и неохотно ходил пешком, так как страдал одышкой. И Пантелеймон тоже пополнел, и чем он больше рос в ширину, тем печальнее вздыхал и жаловался на свою горькую участь: езда одолела!
Startsev went into a good many houses and met a great many people, but he became close to no one. The townspeople irritated him with their conversation, their views of life, and even their appearance. Experience had taught him little by little that so long as you played cards with a townsman or took a bite with him, he was a peaceable, good-natured, and even not stupid man; but the moment you began to talk with him about anything inedible – politics, say, or science – he came to a standstill or brought out a philosophy so dull and malicious that there was nothing left but to wave your hand and walk away. When Startsev tried to talk even with a liberal townsman – saying, for instance, that humanity, thank God, was moving forward and that in time it would get on without passports and without capital punishment – the townsman would look at him sideways and mistrustfully and ask: “Then anyone will be able to cut anyone’s throat in the street?” And when Startsev, in company, at supper or at tea, spoke of the need to work, of how one cannot live without work, everyone took this for a reproach and began to get angry and to argue tiresomely. With all that, the townspeople did nothing, absolutely nothing, and were interested in nothing, and there was no thinking of anything to talk to them about. So Startsev avoided conversation and only ate and played vint, and when he came upon a family celebration in some house and was invited to take a bite, he would sit down and eat in silence, looking at his plate; and everything that was said at such times was uninteresting, unjust, and stupid; he felt irritation, he grew agitated, but he held his tongue, and because he always sat sternly silent looking at his plate, the town nicknamed him “the stuck-up Pole,” though he had never been a Pole.
Старцев бывал в разных домах и встречал много людей, но ни с кем не сходился близко. Обыватели своими разговорами, взглядами на жизнь и даже своим видом раздражали его. Опыт научил его мало-помалу, что пока с обывателем играешь в карты или закусываешь с ним, то это мирный, благодушный и даже не глупый человек, но стоит только заговорить с ним о чем-нибудь несъедобном, например, о политике или науке, как он становится в тупик или заводит такую философию, тупую и злую, что остается только рукой махнуть и отойти. Когда Старцев пробовал заговорить даже с либеральным обывателем, например, о том, что человечество, слава богу, идет вперед и что со временем оно будет обходиться без паспортов и без смертной казни, то обыватель глядел на него искоса и недоверчиво и спрашивал: "Значит, тогда всякий может резать на улице кого угодно?" А когда Старцев в обществе, за ужином или чаем, говорил о том, что нужно трудиться, что без труда жить нельзя, то всякий принимал это за упрек и начинал сердиться и назойливо спорить. При всем том обыватели не делали ничего, решительно ничего, и не интересовались ничем, и никак нельзя было придумать, о чем говорить с ними. И Старцев избегал разговоров, а только закусывал и играл в винт, и когда заставал в каком-нибудь доме семейный праздник и его приглашали откушать, то он садился и ел молча, глядя в тарелку; и всё, что в это время говорили, было неинтересно, несправедливо, глупо, он чувствовал раздражение, волновался, но молчал, и за то, что он всегда сурово молчал и глядел в тарелку, его прозвали в городе "поляк надутый", хотя он никогда поляком не был.
He kept away from such amusements as the theater and concerts, but he played vint every evening, three hours at a time, with relish. He had one other amusement into which he had been drawn imperceptibly, little by little: in the evenings to take out of his pockets the notes he had earned in practice; and sometimes there would be as much as seventy rubles’ worth of notes – yellow and green ones, smelling of scent and of vinegar and of incense and of fish oil – stuffed into every pocket; and when several hundred had collected, he would take it to the Mutual Credit Society and put it on his current account.
От таких развлечений, как театр и концерты, он уклонялся, но зато в винт играл каждый вечер, часа по три, с наслаждением. Было у него еще одно развлечение, в которое он втянулся незаметно, мало-помалу, это – по вечерам вынимать из карманов бумажки, добытые практикой, и, случалось, бумажек – желтых и зеленых, от которых пахло духами, и уксусом, и ладаном, и ворванью, – было понапихано во все карманы рублей на семьдесят; и когда собиралось несколько сот, он отвозил в Общество взаимного кредита и клал там на текущий счет.
In all the four years since Yekaterina Ivanovna’s departure he had been at the Turkins’ only twice, at Vera Iosifovna’s invitation – she was still being treated for migraine. Every summer Yekaterina Ivanovna came to stay with her parents, but he had not seen her once; somehow it never happened.
За все четыре года после отъезда Екатерины Ивановны он был у Туркиных только два раза, по приглашению Веры Иосифовны, которая всё еще лечилась от мигрени. Каждое лето Екатерина Ивановна приезжала к родителям погостить, но он не видел ее ни разу; как-то не случалось.
And so four years passed. One quiet, warm morning a letter was brought to the hospital. Vera Iosifovna wrote to Dmitry Ionych that she had missed him very much, and begged him without fail to call on her and relieve her sufferings, and it was, besides, her birthday today. Below there was a postscript: “I join my mother’s request. K.”
Но вот прошло четыре года. В одно тихое, теплое утро в больницу принесли письмо. Вера Иосифовна писала Дмитрию Ионычу, что очень соскучилась по нем, и просила его непременно пожаловать к ней и облегчить ее страдания, и кстати же сегодня день ее рождения. Внизу была приписка: "К просьбе мамы присоединяюсь и я. К."
Startsev thought it over, and in the evening drove to the Turkins’.
Старцев подумал и вечером поехал к Туркиным.
“Ah, hello if you please!” Ivan Petrovich greeted him, smiling with his eyes alone. “Bonjourez.”
– А, здравствуйте пожалуйста! – встретил его Иван Петрович, улыбаясь одними глазами. – Бонжурте.
Vera Iosifovna, much aged now, with white hair, shook Startsev’s hand, sighed affectedly, and said:
Вера Иосифовна, уже сильно постаревшая, с белыми волосами, пожала Старцеву руку, манерно вздохнула и сказала:
“You will not pay court to me, doctor, you never come to see us, I am too old for you now. But here is a young one come; perhaps she will have better luck.”
– Вы, доктор, не хотите ухаживать за мной, никогда у нас не бываете, я уже стара для вас. Но вот приехала молодая, быть может, она будет счастливее.
And Kotik? She had grown thinner and paler, had become handsomer and more slender; but this was Yekaterina Ivanovna now, and not Kotik; the old freshness and the look of childish naivety were gone. And in her glance and in her manner there was something new – timid and guilty, as though here, in the Turkins’ house, she no longer felt at home.
А Котик? Она похудела, побледнела, стала красивее и стройнее; но уже это была Екатерина Ивановна, а не Котик; уже не было прежней свежести и выражения детской наивности. И во взгляде, и в манерах было что-то новое – несмелое и виноватое, точно здесь, в доме Туркиных, она уже не чувствовала себя дома.
“It has been ages!” she said, giving Startsev her hand, and it was plain that her heart was beating anxiously; and looking intently, curiously into his face, she went on: “How stout you have grown! You are sunburnt, you have filled out, but on the whole you have changed very little.”
– Сколько лет, сколько зим! – сказала она, подавая Старцеву руку, и было видно, что у нее тревожно билось сердце; и пристально, с любопытством глядя ему в лицо, она продолжала: – Как вы пополнели! Вы загорели, возмужали, но в общем вы мало изменились.
And now she pleased him, pleased him very much, but something was already lacking in her, or there was something too much – he could not himself have said exactly what, but something already prevented him from feeling as he had before. He did not like her pallor, her new expression, her faint smile, her voice, and a little later he did not like her dress, or the armchair she was sitting in, or something in the past, when he had come near to marrying her. He remembered his love, the dreams and hopes that had stirred him four years ago – and he felt awkward.
И теперь она ему нравилась, очень нравилась, но чего-то уже недоставало в ней, или что-то было лишнее, – он и сам не мог бы сказать, что именно, но что-то уже мешало ему чувствовать, как прежде. Ему не нравилась ее бледность, новое выражение, слабая улыбка, голос, а немного погодя уже не нравилось платье, кресло, в котором она сидела, не нравилось что-то в прошлом, когда он едва не женился на ней. Он вспомнил о своей любви, о мечтах и надеждах, которые волновали его четыре года назад, – и ему стало неловко.
They drank tea with a sweet pie. Then Vera Iosifovna read a novel aloud, read of what never happens in life, and Startsev listened, looked at her gray, handsome head, and waited for her to finish.
Пили чай со сладким пирогом. Потом Вера Иосифовна читала вслух роман, читала о том, чего никогда не бывает в жизни, а Старцев слушал, глядел на ее седую, красивую голову и ждал, когда она кончит.
“The untalented man,” he thought, “is not the one who cannot write stories, but the one who writes them and cannot conceal it.”
"Бездарен, – думал он, – не тот, кто не умеет писать повестей, а тот, кто их пишет и не умеет скрыть этого".
“Not badsome,” said Ivan Petrovich.
– Недурственно, – сказал Иван Петрович.
Then Yekaterina Ivanovna played the piano, noisily and for a long time, and when she had finished they thanked her at length and admired her.
Потом Екатерина Ивановна играла на рояле шумно и долго, и, когда кончила, ее долго благодарили и восхищались ею.
“It is a good thing I did not marry her,” thought Startsev.
"А хорошо, что я на ней не женился", – подумал Старцев.
She looked at him and evidently expected him to suggest going into the garden, but he said nothing.
Она смотрела на него и, по-видимому, ждала, что он предложит ей пойти в сад, но он молчал.
“Do let us talk,” she said, coming up to him. “How are you living? What is happening with you? How? I have been thinking of you all these days,” she went on nervously. “I wanted to send you a letter, I wanted to drive out to you at Dyalizh myself, and I had already made up my mind to go, but then I thought better of it – God knows how you feel toward me now. I have been waiting for you today with such agitation. For God’s sake, let us go into the garden.”
– Давайте же поговорим, – сказала она, подходя к нему. – Как вы живете? Что у вас? Как? Я все эти дни думала о вас, – продолжала она нервно, – я хотела послать вам письмо, хотела сама поехать к вам в Дялиж, и я уже решила поехать, но потом раздумала, – бог знает, как вы теперь ко мне относитесь. Я с таким волнением ожидала вас сегодня. Ради бога, пойдемте в сад.
They went into the garden and sat down there on the bench under the old maple, as they had four years before. It was dark.
Они пошли в сад и сели там на скамью под старым кленом, как четыре года назад. Было темно.
“And how are you getting on?” asked Yekaterina Ivanovna.
– Как же вы поживаете? – спросила Екатерина Ивановна.
“Well enough; we live along, little by little,” answered Startsev.
– Ничего, живем понемножку, – ответил Старцев.
And he could think of nothing more. They were silent a while.
И ничего не мог больше придумать. Помолчали.
“I am agitated,” said Yekaterina Ivanovna, and covered her face with her hands, “but pay no attention. It is so good to be at home, I am so glad to see everyone and I cannot get used to it. So many memories! I thought that you and I would talk without stopping, till morning.”
– Я волнуюсь, – сказала Екатерина Ивановна и закрыла руками лицо, – но вы не обращайте внимания. Мне так хорошо дома, я так рада видеть всех и не могу привыкнуть. Сколько воспоминаний! Мне казалось, что мы будем говорить с вами без умолку, до утра.
Now he saw her face close by, her shining eyes, and here in the darkness she looked younger than in the room, and it was even as though her old childish expression had come back to her. And indeed she was looking at him with naive curiosity, as though she wanted to get a closer look at the man who had once loved her so ardently, with such tenderness and such unhappiness, and to understand him; her eyes thanked him for that love. And he remembered everything that had been, all the smallest details – how he had wandered about the cemetery, how afterward, toward morning, worn out, he had gone home – and he suddenly felt sad, and sorry for the past. A little flame kindled in his soul.
Теперь он видел близко ее лицо, блестящие глаза, и здесь, в темноте, она казалась моложе, чем в комнате, и даже как будто вернулось к ней ее прежнее детское выражение. И в самом деле, она с наивным любопытством смотрела на него, точно хотела поближе разглядеть и понять человека, который когда-то любил ее так пламенно, с такой нежностью и так несчастливо; ее глаза благодарили его за эту любовь. И он вспомнил всё, что было, все малейшие подробности, как он бродил по кладбищу, как потом под утро, утомленный, возвращался к себе домой, и ему вдруг стало грустно и жаль прошлого. В душе затеплился огонек.
“And do you remember how I saw you to the party at the club?” he said. “It was raining then, it was dark...”
– А помните, как я провожал вас на вечер в клуб? – сказал он. – Тогда шел дождь, было темно...
The little flame burned higher and higher in his soul, and now he wanted to talk, to complain about life...
Огонек всё разгорался в душе, и уже хотелось говорить, жаловаться на жизнь...
“Ah!” he said with a sigh. “You ask how I am getting on. How do any of us get on here? Not at all. We grow old, we grow stout, we go to seed. A day and a night – and another day gone; life passes drably, without impressions, without thoughts... Money-making by day, and the club in the evening, the company of card-players, drunkards, and wheezers whom I cannot endure. What is there good in that?”
– Эх! – сказал он со вздохом. – Вы вот спрашиваете, как я поживаю. Как мы поживаем тут? Да никак. Старимся, полнеем, опускаемся. День да ночь – сутки прочь, жизнь проходит тускло, без впечатлений, без мыслей... Днем нажива, а вечером клуб, общество картежников, алкоголиков, хрипунов, которых я терпеть не могу. Что хорошего?
“But you have work, a noble aim in life. You used to love talking about your hospital. I was a strange creature in those days, I imagined myself a great pianist. Nowadays every young lady plays the piano, and I played like all the rest, and there was nothing special in me; I am as much a pianist as mama is a writer. And of course I did not understand you then, but afterward, in Moscow, I often thought about you. I thought of nothing but you. What happiness it must be to be a zemstvo doctor, to help the suffering, to serve the people. What happiness!” Yekaterina Ivanovna repeated with enthusiasm. “When I thought of you in Moscow, you seemed to me so ideal, so lofty...”
– Но у вас работа, благородная цель в жизни. Вы так любили говорить о своей больнице. Я тогда была какая-то странная, воображала себя великой пианисткой. Теперь все барышни играют на рояле, и я тоже играла, как все, и ничего во мне не было особенного; я такая же пианистка, как мама писательница. И конечно, я вас не понимала тогда, но потом, в Москве, я часто думала о вас. Я только о вас и думала. Какое это счастье быть земским врачом, помогать страдальцам, служить народу. Какое счастье! – повторила Екатерина Ивановна с увлечением. – Когда я думала о вас в Москве, вы представлялись мне таким идеальным, возвышенным...
Startsev remembered the notes he took out of his pockets in the evenings with such pleasure, and the little flame in his soul went out.
Старцев вспомнил про бумажки, которые он по вечерам вынимал из карманов с таким удовольствием, и огонек в душе погас.
He got up to go toward the house. She took his arm.
Он встал, чтобы идти к дому. Она взяла его под руку.
“You are the best of the people I have known in my life,” she went on. “We shall see each other, we shall talk, shan’t we? Promise me. I am not a pianist; I no longer deceive myself on my own account, and in front of you I shall neither play nor talk about music.”
– Вы лучший из людей, которых я знала в своей жизни, – продолжала она. – Мы будем видеться, говорить, не правда ли? Обещайте мне. Я не пианистка, на свой счет я уже не заблуждаюсь и не буду при вас ни играть, ни говорить о музыке.
When they went into the house and Startsev saw by the evening lights her face and her sad, grateful, searching eyes turned on him, he felt uneasy and thought again:
Когда вошли в дом и Старцев увидел при вечернем освещении ее лицо и грустные, благодарные, испытующие глаза, обращенные на него, то почувствовал беспокойство и подумал опять:
“It is a good thing I did not marry her then.”
"А хорошо, что я тогда не женился".
He began saying goodbye.
Он стал прощаться.
“You have no Roman right whatever to go away without supper,” said Ivan Petrovich, seeing him out. “That is exceedingly perpendicular of you. Now then, perform!” he said, turning in the hall to Pava.
– Вы не имеете никакого римского права уезжать без ужина, – говорил Иван Петрович, провожая его. – Это с вашей стороны весьма перпендикулярно. А ну-ка, изобрази! – сказал он, обращаясь в передней к Паве.
Pava, no longer a boy but a young man with a moustache, struck an attitude, raised one arm, and said in a tragic voice:
Пава, уже не мальчик, а молодой человек с усами, стал в позу, поднял вверх руку и сказал трагическим голосом:
“Die, unhappy woman!”
– Умри, несчастная!
All this irritated Startsev. Getting into the carriage and looking at the dark house and garden that had once been so dear and precious to him, he remembered it all at once – Vera Iosifovna’s novels, and Kotik’s noisy playing, and Ivan Petrovich’s wit, and Pava’s tragic attitude – and he thought that if the most talented people in the whole town were so untalented, what must the town be like.
Всё это раздражало Старцева. Садясь в коляску и глядя на темный дом и сад, которые были ему так милы и дороги когда-то, он вспомнил всё сразу – и романы Веры Иосифовны, и шумную игру Котика, и остроумие Ивана Петровича, и трагическую позу Павы, и подумал, что если самые талантливые люди во всем городе так бездарны, то каков же должен быть город.
Three days later Pava brought a letter from Yekaterina Ivanovna.
Через три дня Пава принес письмо от Екатерины Ивановны.
“You do not come to us. Why?” she wrote. “I am afraid you have changed toward us; I am afraid, and the mere thought of it terrifies me. Set my mind at rest, then: come and tell me that all is well.
"Вы не едете к нам. Почему? – писала она. – Я боюсь, что Вы изменились к нам; я боюсь, и мне страшно от одной мысли об этом. Успокойте же меня, приезжайте и скажите, что всё хорошо.
I must talk with you. Yours, Ye. T.”
Мне необходимо поговорить с Вами. Ваша Е. Т."
He read this letter, thought a moment, and said to Pava:
Он прочел это письмо, подумал и сказал Паве:
“Tell them, my good fellow, that I cannot come today, I am very busy. Tell them I shall come in about three days.”
– Скажи, любезный, что сегодня я не могу приехать, я очень занят. Приеду, скажи, так, дня через три.
But three days passed, a week passed, and still he did not go. Once, driving past the Turkins’ house, he remembered that he really ought to look in even for a minute, but he thought it over and... did not look in.
Но прошло три дня, прошла неделя, а он всё не ехал. Как-то, проезжая мимо дома Туркиных, он вспомнил, что надо бы заехать хоть на минутку, но подумал и... не заехал.
And he never went to the Turkins’ again.
И больше уж он никогда не бывал у Туркиных.
V
V
Several more years have passed. Startsev has grown stouter still, has run to fat, breathes heavily, and walks now with his head thrown back. When he drives out, puffy and red, in his troika with bells, and Panteleimon, also puffy and red, with a fleshy neck, sits on the box with his straight, wooden-looking arms held out in front of him and shouts “Keep to the rrright!” at everyone he meets, the sight is an imposing one, and it seems that what is driving by is not a man but a pagan god. He has an enormous practice in the town, no time to draw breath, and by now an estate and two houses in town, and he has his eye on a third that will pay better still; and when they mention to him at the Mutual Credit Society some house that has been put up for auction, he goes into that house without ceremony and, walking through all the rooms, paying no attention to half-dressed women and children who look at him with amazement and fear, pokes his stick at every door and says:
Прошло еще несколько лет. Старцев еще больше пополнел, ожирел, тяжело дышит и уже ходит, откинув назад голову. Когда он, пухлый, красный, едет на тройке с бубенчиками и Пантелеймон, тоже пухлый и красный, с мясистым затылком, сидит на козлах, протянув вперед прямые, точно деревянные руки, и кричит встречным "Прррава держи!", то картина бывает внушительная, и кажется, что едет не человек, а языческий бог. У него в городе громадная практика, некогда вздохнуть, и уже есть имение и два дома в городе, и он облюбовывает себе еще третий, повыгоднее, и когда ему в Обществе взаимного кредита говорят про какой-нибудь дом, назначенный к торгам, то он без церемонии идет в этот дом и, проходя через все комнаты, не обращая внимания на неодетых женщин и детей, которые глядят на него с изумлением и страхом, тычет во все двери палкой и говорит:
“Is this the study? Is this the bedroom? And what is in here?”
– Это кабинет? Это спальня? А тут что?
And all the while he breathes heavily and wipes the sweat from his forehead.
И при этом тяжело дышит и вытирает со лба пот.
He has a great deal to do, but all the same he does not give up his zemstvo post; greed has got the better of him, he wants to be in time in both places. At Dyalizh and in the town they call him simply Ionych now. “Where is Ionych off to?” or: “Shouldn’t we call Ionych in for the consultation?”
У него много хлопот, но всё же он не бросает земского места; жадность одолела, хочется поспеть и здесь и там. В Дялиже и в городе его зовут уже просто Ионычем. – "Куда это Ионыч едет?" или: "Не пригласить ли на консилиум Ионыча?"
Probably because his throat has run to fat, his voice has changed; it has grown thin and harsh. His character has changed too: it has grown heavy, irritable. Seeing his patients, he is usually angry, raps his stick impatiently on the floor, and shouts in his unpleasant voice:
Вероятно оттого, что горло заплыло жиром, голос у него изменился, стал тонким и резким. Характер у него тоже изменился: стал тяжелым, раздражительным. Принимая больных, он обыкновенно сердится, нетерпеливо стучит палкой о пол и кричит своим неприятным голосом:
“Kindly answer the questions and nothing else! No talking!”
– Извольте отвечать только на вопросы! Не разговаривать!
He is alone. Life is dull for him, nothing interests him.
Он одинок. Живется ему скучно, ничто его не интересует.
In all the time he has lived at Dyalizh, his love for Kotik was his one joy, and probably his last. In the evenings he plays vint at the club and then sits alone at the big table and has his supper. He is waited on by Ivan, the oldest and most respectable of the footmen; he is served Lafite No. 17; and everyone by now – the club stewards, the cook, the footman – knows what he likes and what he does not like, and they do their utmost to please him, for otherwise he may take it into his head to lose his temper and start rapping his stick on the floor.
За всё время, пока он живет в Дялиже, любовь к Котику была его единственной радостью и, вероятно, последней. По вечерам он играет в клубе в винт и потом сидит один за большим столом и ужинает. Ему прислуживает лакей Иван, самый старый и почтенный, подают ему лафит No 17, и уже все – и старшины клуба, и повар, и лакей – знают, что он любит и чего не любит, стараются изо всех сил угодить ему, а то, чего доброго, рассердится вдруг и станет стучать палкой о пол.
At supper he turns around now and then and puts in a word in some conversation:
Ужиная, он изредка оборачивается и вмешивается в какой-нибудь разговор:
“What is that about? Eh? Whom?”
– Это вы про что? А? Кого?
And when it happens that the talk at some nearby table turns to the Turkins, he asks:
И когда, случается, по соседству за каким-нибудь столом заходит речь о Туркиных, то он спрашивает:
“Which Turkins do you mean? The ones whose daughter plays the pianoforte?”
– Это вы про каких Туркиных? Это про тех, что дочка играет на фортепьянах?
And that is all there is to be said about him.
Вот и всё, что можно сказать про него.
And the Turkins? Ivan Petrovich has not aged, has not changed in the least, and still makes his jokes and tells his anecdotes; Vera Iosifovna reads her novels to her guests as gladly as ever, with a heartfelt simplicity. And Kotik plays the piano every day, four hours at a time. She has aged noticeably, is often ailing, and every autumn goes off with her mother to the Crimea. Seeing them off at the station, Ivan Petrovich, when the train begins to move, wipes away his tears and calls out:
А Туркины? Иван Петрович не постарел, нисколько не изменился и по-прежнему всё острит и рассказывает анекдоты; Вера Иосифовна читает гостям свои романы по-прежнему охотно, с сердечной простотой. А Котик играет на рояле каждый день, часа по четыре. Она заметно постарела, похварывает и каждую осень уезжает с матерью в Крым. Провожая их на вокзале, Иван Петрович, когда трогается поезд, утирает слезы и кричит:
“Goodbye if you please!”
– Прощайте пожалуйста!
And he waves his handkerchief.
И машет платком.