From the Notebook of Ivan Ivanych (Thoughts and Notes)
Из записной книжки ивана иваныча (мысли и заметки)
Headnote
1 Chekhov kept notebooks for most of his adult life, and they are among the most quoted documents in Russian literature. This is not one of them. From the Notebook of Ivan Ivanych is a fiction: an invented commonplace-book kept by an invented man, whose name is so ordinary in Russian as to be very nearly anonymous. What the reader gets is not Chekhov’s private jottings but a portrait, assembled entirely out of the things its keeper thought worth writing down.
2 The piece comes down among the unfinished and posthumous material and was first printed only after Chekhov’s death; its date of composition remains an open question. The manner, though, is unmistakably that of the comic weeklies of the 1880s, where Chekhov served his apprenticeship writing to length and to deadline, and it preserves nearly the whole repertoire of forms he worked in there: the mock-encyclopedia entry, the parody of an official document, the beast fable, the folk tale retold as a career, the manual of specimen letters, the one-line aphorism. It is a workshop rather than a book, and it rewards being read as one. The units are discrete and self-contained; nothing connects them but the sensibility doing the collecting.
3 That sensibility is the joke. The long opening essay on women is a deadpan impersonation, and the mask never slips: every proof of woman’s inferiority the speaker advances is a proof of his own smallness, and the reader is left to notice this without assistance. The same method governs the anatomy of man that follows, where each organ is defined by what the civil service has made of it – the forehead for knocking against floors, the paunch that begins to grow at a specified rank – and it governs the recipe for happiness, which turns out to be a technique for taking comfort in the imagination of worse disasters. Chekhov supplies no commentary anywhere, and this translation supplies none either.
4 Several of the jokes are built on the Russian word, and they have been kept wherever they can stand in English. The pun on the rank of Actual State Councillor survives intact, as does the observation that a man may call himself the friend of a house but not the friend of a wooden house, and so must sometimes conceal the qualities of the things he speaks about. Vodka’s three colors – it is white, yet it reddens the nose and blackens the reputation – come through as they are. Where a term has no English counterpart it has been left in Russian: the mikitki, the soft region of the ribs known chiefly to men who punch other men, is an organ that science has failed to investigate in either language. The old fire chief’s Greek is mangled in Chekhov’s text and is mangled here, because the mangling is the point. So is the officialese of the closing report, in which a rural constable describes the hanged corpse of a dead man who gave his own name, and records that no consequences were found on the body apart from the rope. Those sentences are not damaged; they are exactly as damaged as the man writing them.
FROM THE NOTEBOOK OF IVAN IVANYCH
ИЗ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ ИВАНА ИВАНЫЧА
(THOUGHTS AND NOTES)
(МЫСЛИ И ЗАМЕТКИ)
Ever since the creation of the world woman has been reckoned a harmful and malignant creature. She stands at so low a level of physical, moral, and intellectual development that anyone at all considers himself entitled to pass judgment on her shortcomings – even a swindler and a scoundrel stripped of every right he had.
Женщина с самого сотворения мира считается существом вредным и злокачественным. Она стоит на таком низком уровне физического, нравственного и умственного развития, что судить об ее недостатках считает себя вправе всякий, даже лишенный всех прав мошенник и негодяй.
Her anatomical structure is beneath all criticism. When some solid father of a family sees a picture of a woman “au naturel,” he always wrinkles up his face in disgust and spits to one side. To keep such pictures in plain view, and not in a drawer or a pocket, is considered indecent. Man is far handsomer than woman. However sinewy, hairy, and pimpled he may be, however red his nose and narrow his forehead, he marries only after a rigorous selection, and in any case he is deeply convinced that none but a very beautiful woman can be a match for him.
Анатомическое строение ее стоит ниже всякой критики. Когда какой-нибудь солидный отец семейства видит изображение женщины "о натюрель", то всегда брезгливо морщится и сплевывает в сторону. Иметь подобные изображения на виду, а не в столе и не в кармане, считается неприличием. Мужчина гораздо красивее женщины. Как бы он ни был жилист, волосат и угреват, как бы ни был красен его нос и узок лоб, он женится не иначе, как после строгого выбора, и во всяком случае он глубоко убежден, что парой ему может быть только очень красивая женщина.
A certain retired lieutenant who had robbed his mother-in-law and went about in his wife’s ankle-boots maintained that if man is descended from the ape, then woman descended from that animal first and man only afterward. Titular Councillor Slyunkin, from whom his wife kept the vodka locked away, was fond of saying: “The most venomous insect in the world is the female sex.”
Один отставной поручик, обокравший тещу и щеголявший в жениных полусапожках, уверял, что если человек произошел от обезьяны, то сначала от этого животного произошла женщина, а потом уж мужчина. Титулярный советник Слюнкин, от которого жена запирала водку, часто говаривал: "Самое ехидное насекомое в свете есть женский пол".
A woman’s hair is long and her wit is short; with a man it is the other way round. There is no talking with a woman about politics, or the state of the exchange, or promotion in the service. While a schoolboy in the third form is already settling the problems of the universe, and collegiate registrars are working their way through the book 30,000 Foreign Words, clever grown women talk of nothing but fashions and army officers.
У женщины волос долог, ум короток; у мужчины же наоборот. С женщиной нельзя потолковать ни о политике, ни о состоянии курса, ни о движении по службе. В то время как гимназист III класса решает уже мировые задачи, а коллежские регистраторы изучают книгу "30 000 иностранных слов", умные и взрослые женщины толкуют только о модах и военных.
Woman’s logic has passed into a proverb. When some Court Councillor Anafemsky or Dorofey the department watchman starts holding forth on Bismarck or the usefulness of the sciences, it is a joy to listen to them: agreeable and touching. But when somebody’s wife, for want of other subjects, begins to talk about the children or her husband’s drinking, what husband can refrain from exclaiming: “Well, there’s logic for you – Lord forgive me, sinner that I am!” Woman is incapable of studying the sciences. This is evident from the single fact that no institutions of learning are established for her. Men, even the undeveloped and the dull-witted, study the sciences, receive a rank on completing the course, and some of them occupy university chairs; but woman – nothingness is her name! She does not compose textbooks for sale, does not read papers or long academic addresses, does not travel on scholarly missions at the public expense, and does not make use of foreign dissertations. Of creative talent she has not a drop. Nature has given her one capacity only: to wrap pies in the works of men and to twist those works into curl-papers.
Логика женщины вошла в поговорку. Когда какой-нибудь надворный советник Анафемский или департаментский сторож Дорофей заводят речь о Бисмарке или о пользе наук, то любо послушать их: приятно и умилительно; когда же чья-нибудь супруга, за неимением других тем, начинает говорить о детях или пьянстве мужа, то какой супруг воздержится, чтобы не воскликнуть: "Ну, да и логика же, господи, прости ты меня грешного!" Изучать науки женщина неспособна. Это явствует уже из одного того, что для нее не заводят учебных заведений. Мужчины, даже неразвитые и недалекие, изучают науки, по окончании курса наук получают чин и некоторые из них занимают кафедры, но женщина – ничтожество ей имя! Она не сочиняет для продажи учебников, не читает рефератов и длинных академических речей, не ездит на казенный счет в ученые командировки и не утилизирует заграничных диссертаций. Творческих талантов у нее – ни капли. Ей дана от природы только способность заворачивать в творения мужчин пирожки и делать из них папильотки.
She is depraved and immoral. From her comes the beginning of all evils. In one ancient book it is said: “Mulier est malleus, per quem diabolus mollit et malleat universum mundum.” “Woman is the hammer with which the devil softens and hammers the whole world” (Latin). When the devil takes it into his head to work some piece of filth or mischief, he always contrives to act through women. Remember that the Trojan War flared up on account of La Belle Hélène, and that Messalina turned more than one good little boy from the path of truth... Gogol says that officials take bribes only because their wives push them to it. This is perfectly true. The property of theatrical managers, government contractors, and the secretaries of cushy institutions is always registered in the wife’s name. Woman is dissolute past all bearing. Every rich lady is forever surrounded by dozens of young men thirsting to be taken on as her kept men. Poor young men!
Она порочна и безнравственна. От нее идет начало всех зол. В одной старинной книге сказано: "Mulier est malleus, per quem diabolus mollit et malleat universum mundum". "Женщина это молот, которым дьявол размягчает и молотит весь мир" (лат.). Когда дьяволу приходит охота учинить какую-нибудь пакость или каверзу, то он всегда норовит действовать через женщин. Вспомните, что из-за Бель Элен вспыхнула Троянская война, Мессалина совратила с пути истины не одного паиньку... Гоголь говорит что чиновники берут взятки только потому, что на это толкают их жены. Это совершенно верно. Имущества антрепренеров, казенных подрядчиков и секретарей теплых учреждений всегда записаны на имя жены. Распущена женщина донельзя. Каждая богатая барыня всегда окружена десятками молодых людей, жаждущих попасть к ней в альфонсы. Бедные молодые люди!
To the fatherland woman brings no benefit whatever. She does not go to war, does not copy out documents, does not build railways; and by locking the little decanter of vodka away from her husband she contributes to the decline of the excise revenue.
Отечеству женщина не приносит никакой пользы. Она не ходит на войну, не переписывает бумаг, не строит железных дорог, а, запирая от мужа графинчик с водкой, способствует уменьшению акцизных сборов.
In short, she is sly, garrulous, vain, mendacious, hypocritical, mercenary, giftless, frivolous, spiteful... Only one thing about her is appealing, namely that she brings into the world such sweet, graceful, and frightfully clever darlings as men... For that virtue let us forgive her all her sins. Let us all be magnanimous toward her – even the cocottes in men’s jackets and those gentlemen who get beaten about the chops with candlesticks in the clubs.
Короче, она лукава, болтлива, суетна, лжива, лицемерна, корыстолюбива, бездарна, легкомысленна, зла... Только одно и симпатично в ней, а именно то, что она производит на свет таких милых, грациозных и ужасно умных душек, как мужчины... За эту добродетель простим ей все ее грехи. Будем к ней великодушны все, даже кокотки в пиджаках и те господа, которых бьют в клубах подсвечниками по мордасам.
The astronomers were overjoyed when they discovered spots on the sun. A case of gloating without precedent!
Астрономы сильно обрадовались, когда открыли на солнце пятна. Случай беспримерного злорадства!
When is a goat a swine?
Когда козел бывает свиньей?
“Somebody’s billy goat took to coming after our nanny goats,” a landowner was telling us. “So we up and beat him. He went on coming all the same. We flogged him and tied a stick to his tail. That did not help either. The blackguard still kept climbing in to our goats. Very well then! We caught him, poured snuff up his nose, and smeared him with turpentine. After that execution he stayed away three days, and then began coming again. Well, isn’t he a swine after that?”
– Повадился к нашим козам чей-то козел ходить, – рассказывал один помещик. – Мы взяли и побили его. Он продолжал все-таки ходить. Мы его выпороли и к хвосту его палку привязали. Но и это не помогло. Подлец всё еще продолжал лазить к нашим козам. Хорошо же! Мы его поймали, насыпали ему в нос табаку и вымазали скипидаром. После этой экзекуции он не ходил три дня, а потом опять начал ходить. Ну, не свинья ли он после этого?
A seminarian was asked at his examination: “What is man?” He answered: “An animal”... And, thinking a moment, he added: “but... a rational one”... The enlightened examiners agreed with the second half of the answer only; for the first they slapped him with a failing mark.
Одного семинариста спросили на экзамене: "Что такое человек?" Он отвечал: "Животное"... И, подумав немного, прибавил: "но... разумное"... Просвещенные экзаменаторы согласились только со второй половиной ответа, за первую же влепили единицу.
Man, considered as an anatomical datum, is composed of the following:
Человека как анатомическое данное составляют:
The head is something everyone has, though not everyone needs one. In the opinion of some it is given us in order to think with; in the opinion of others, in order to wear a hat on. The second opinion is the less risky... It occasionally contains cerebral matter. A district police officer, present once at the autopsy of a man who had died suddenly, caught sight of the brain. “What’s that?” he asked the doctor. “That is what people think with,” the doctor answered. The officer smirked contemptuously...
Голова имеется у всякого, но не всякому нужна. По мнению одних, дана для того, чтобы думать, по мнению других – для того, чтобы носить шляпу. Второе мнение не так рискованно... Иногда содержит в себе мозговое вещество. Один становой пристав, присутствуя однажды на вскрытии скоропостижно умершего, увидал мозг. "Это что такое?" – спросил он доктора. "Это то, чем думают", – отвечал доктор. Пристав презрительно усмехнулся...
The forehead. Its purpose is to knock against the floor when blessings are being petitioned for, and to beat against the wall when those blessings fail to arrive. Very often gives a positive reaction for copper.
Лоб. Его назначение – стучать о пол при испрошении благ и биться о стену при недополучении этих благ. Очень часто дает реакцию на медь.
The tongue is given us in order to conceal our thoughts; but the faculty of thought is likewise given us so that we may know how to hide our tongue. Ever since denunciations began to be written down on paper, it has been left without a post. In women and in snakes it serves as an organ of agreeable pastime. The best tongue is a boiled one.
Язык дан для того, чтобы скрывать свои мысли; но и мыслительная способность дана для того, чтобы уметь прятать свой язык. С тех пор, как доносы стали писаться на бумаге, остался за штатом. У женщин и змей служит органом приятного времяпрепровождения. Самый лучший язык – вареный.
The back of the head is needed only by peasants, against the event of arrears piling up. An organ extremely tempting to hands that have warmed to their work.
Затылок нужен одним только мужикам на случай накопления недоимки. Орган для расходившихся рук крайне соблазнительный.
The heart – the receptacle of patriotic and many other feelings. Has the shape of the ace of hearts.
Сердце – вместилище патриотических и многих других чувств. Имеет вид червонного туза.
The paunch. An organ not congenital but acquired. Begins to grow from the rank of Court Councillor upward. A State Councillor without a paunch is no Actual State Councillor. (A pun?! Ha, ha!) In ranks below Court Councillor it goes by the name of belly; among merchants, of innards; among merchants’ wives, of womb.
Брюшко. Орган не врожденный, а благоприобретенный. Начинает расти с чина надворного советника. Статский советник без брюшка – не действительный статский советник (Каламбур?! Ха, ха!) У чинов ниже надворного советника называется брюхом, у купцов – нутром, у купчих – утробой.
The mikitki. An organ not investigated by science. In the opinion of yard-porters it is located somewhat below the chest; in the opinion of sergeant-majors, somewhat above the stomach.
Микитки. Орган, в науке не исследованный. По мнению дворников, находится пониже груди, по мнению фельдфебелей – повыше живота.
The legs grow out of that place for the sake of which nature invented the birch. In great use among postmen, reporters, and messengers.
Ноги растут из того места, ради которого природа березу придумала. В большом употреблении у почталионов, репортеров и посыльных.
The heels. The place of residence of the soul in a husband who has been caught out, in a townsman who has said too much, and in a warrior fleeing the field of battle.
Пятки. Местопребывание души у провинившегося мужа, проговорившегося обывателя и у воина, бегущего с поля брани.
Life is a most disagreeable business, but making it beautiful is not at all hard. For that it is not enough to win 200,000, to receive the White Eagle, to marry a pretty woman, to pass for a right-thinking man – all these blessings are perishable and give way to habit. In order to feel happiness in yourself without a break, even in moments of grief and sorrow, you must: (a) know how to be content with the present, and (b) rejoice in the knowledge that “it might have been worse.” And that is not hard:
Жизнь пренеприятная штука, но сделать ее прекрасной очень нетрудно. Для этого недостаточно выиграть 200 000, получить Белого Орла, жениться на хорошенькой, прослыть благонамеренным – все эти блага тленны и поддаются привычке. Для того, чтобы ощущать в себе счастье без перерыва, даже в минуты скорби и печали, нужно: а) уметь довольствоваться настоящим и б) радоваться сознанию, что "могло бы быть и хуже". А это нетрудно:
When the matches in your pocket catch fire, rejoice and thank heaven that what you have in your pocket is not a powder magazine.
Когда у тебя в кармане загораются спички, то радуйся и благодари небо, что у тебя в кармане не пороховой погреб.
When poor relations turn up at your summer cottage, do not go pale, but exclaim in triumph: “How good that they aren’t policemen!”
Когда к тебе на дачу приезжают бедные родственники, то не бледней, а торжествуя восклицай: "Хорошо, что это не городовые!"
When a splinter gets into your finger, rejoice: “How good that it wasn’t into my eye!”
Когда в твой палец попадает заноза, радуйся: "Хорошо, что не в глаз!"
If your wife or your sister-in-law is practicing scales, do not lose your temper, but rejoice that what you are listening to is playing and not the howling of jackals.
Если твоя жена или свояченица играет гаммы, то не выходи из себя, а радуйся, что ты слушаешь игру, а не вой шакалов.
Rejoice that you are not a horse-tram horse, not Koch’s “comma,” not a trichina, not a pig, not a donkey, not a bear led about by gypsies, not a bedbug... Rejoice that you are not lame, not blind, not deaf, not dumb, not down with cholera... Rejoice that at this present minute you are not sitting in the dock and have no creditor standing in front of you.
Радуйся, что ты не лошадь конножелезки, не коховская "запятая", не трихина, не свинья, не осел, не медведь, которого водят цыгане, не клоп... Радуйся, что ты не хромой, не слепой, не глухой, не немой, не холерный... Радуйся, что в данную минуту ты не сидишь на скамье подсудимых, не видишь пред собой кредитора.
If you are living in places not so remote, can you not be happy at the thought that you did not have the luck to land in places quite so remote?
Если ты живешь в не столь отдаленных местах, то разве нельзя быть счастливым от мысли, что тебя не угораздило попасть в столь отдаленные?
If one tooth aches, exult that all your teeth are not aching.
Если у тебя болит один зуб, то ликуй, что у тебя болят не все зубы.
When they are marching you off to the police station, jump for joy that they are not marching you off to the fires of Gehenna.
Когда ведут тебя в участок, то прыгай от восторга, что тебя ведут не в геенну огненную.
If you are being birched, kick your legs and exclaim: “How happy I am that they aren’t flogging me with nettles!”
Если тебя секут березой, то дрыгай ногами и восклицай: "Как я счастлив, что меня секут не крапивой!"
If your wife has betrayed you, rejoice that she has betrayed you and not the fatherland.
Если жена тебе изменила, то радуйся, что она изменила тебе, а не отечеству.
Follow my advice, O man, and your life will consist of one unbroken jubilation.
Последуй, человече, моему совету, и жизнь твоя будет состоять из сплошного ликования.
The rooks have arrived and are wheeling in crowds over the Russian plowland. I picked out the most substantial of them and fell into conversation with him.
Грачи прилетели и толпами закружились над русской пашней. Я выбрал самого солидного из них и начал с ним разговаривать.
I. – They say that you rooks live a very long time. You, along with the pike, are held up by the naturalists as models of extraordinary longevity. How old are you?
Я. – Говорят, что вы, грачи, живете очень долго. Вас да еще щук естествоиспытатели ставят образцом необыкновенного долголетия. Тебе сколько лет?
I. – Oho! Well, well! You’ve lived a good while, no denying it! And what have you done, rook, in all that time?
Я. – Ого! Однако! Нечего сказать, пожил! Что же ты, грач, сделал за всё это время?
Rook. – Nothing, Mr. Man! I have only drunk, eaten, slept, and multiplied...
Грач. – Ничего, г. человек! Я только пил, ел, спал и размножался...
I (still marveling). – 376 years! But what a thing that is! A whole eternity! Just consider: one rouble put into a bank at 5 percent compound interest turns into a million in 283 years! Work it out! So if you had put one rouble into a bank 283 years ago, you would have a million now! Oh, you fool, you fool! And doesn’t it gall you, doesn’t it shame you, to be so stupid?
Я (продолжая изумляться). – 376 лет! Ведь это что же такое! Целая вечность! Ведь ты пойми: один рубль, положенный в банк по 5 сложных процентов, обращается через 283 года в миллион! Высчитай-ка! Стало быть, если бы ты 283 года тому назад положил в банк один рубль, то у тебя теперь был бы миллион! Ах ты, глупец, глупец! И тебе не обидно, не стыдно, что ты так глуп?
The rook felt ashamed.
Грачу стало стыдно.
“I don’t give a damn for your million!” he said rudely, to cover his confusion.
– А плевать я хотел на ваш миллион! – сказал он грубо, чтобы скрыть свое смущение.
And he flew away.
И улетел.
Once upon a time there lived a grandfather and a grandmother. They lived and they were, and they begot Serge. Serge had long ears, and a turnip instead of a head. Serge grew big, ever so big... Grandfather pulled him by the ears; he pulls and he pulls, and cannot pull him up in the world. Grandfather called grandmother.
Жили-были себе дед да баба. Жили, были и породили Сержа. У Сержа уши длинные и вместо головы репка. Вырос Серж большой-пребольшой... Потянул дед за уши; тянет-потянет, вытянуть в люди не может. Кликнул дед бабку.
Grandmother by grandfather, grandfather by the turnip; they pull and they pull and cannot pull him up. Grandmother called the aunt-princess.
Бабка за дедку, дедка за репку, тянут-потянут и вытянуть не могут. Кликнула бабка тетку-княгиню.
The aunt by grandmother, grandmother by grandfather, grandfather by the turnip; they pull and they pull and cannot pull him up in the world. The princess called the godfather-general.
Тетка за бабку, бабка за дедку, дедка за репку, тянут-потянут, вытянуть в люди не могут. Кликнула княгиня кума-генерала.
The godfather by the aunt, the aunt by grandmother, grandmother by grandfather, grandfather by the turnip; they pull and they pull and cannot pull him up. Grandfather lost patience. He married his daughter off to a rich merchant. He called the merchant with the hundred-rouble notes.
Кум за тетку, тетка за бабку, бабка за дедку, дедка за репку, тянут-потянут, вытянуть не могут. Не вытерпел дед. Выдал он дочку за богатого купца. Кликнул он купца с сторублевками.
The merchant by the godfather, the godfather by the aunt, the aunt by grandmother, grandmother by grandfather, grandfather by the turnip; they pull and they pull – and they pulled the turnip-head up in the world.
Купец за кума, кум за тетку, тетка за бабку, бабка за дедку, дедка за репку, тянут-потянут и вытянули голову-репку в люди.
And Serge became a State Councillor.
И Серж стал статским советником.
A certain philosopher said that if postmen knew how much foolishness, vulgarity, and absurdity they have to lug about in their bags, they would not run so fast. It is true. One postman, breathless and headlong, flies up to the sixth floor in order to deliver a single line: “Darling! Kisses! Your Mishka!” – or else a visiting card: “Odekolon Pantalonovich Podbryushkin.” Another poor devil rings at a door for a quarter of an hour, freezing and pining, to deliver to its address an account of a spree at Captain Yepishkin’s. A third tears about the yard like a scalded cat looking for the porter, to hand a tenant a letter begging him to “kiss the dear little children.” And to look at them you would think they were lugging Kant himself, or Spinoza!
Некий философ сказал, что если бы почтальоны знали, сколько глупостей, пошлостей и нелепостей приходится им таскать в своих сумках, то они не бегали бы так быстро. Это правда. Иной почтальон, задыхаясь и сломя голову, летит на шестой этаж ради того, чтобы дотащить только одну строку: "Душка! Целую! Твой Мишка!" или же визитную карточку: "Одеколон Панталонович Подбрюшкин". Другой бедняга четверть часа звонится у двери, зябнет и томится, чтобы доставить по адресу описание кутежа у капитана Епишкина. Третий как угорелый бегает по двору и ищет дворника, чтобы передать жильцу письмо, в котором просят "поцеловать милых деточек". А поглядеть на них, так подумаешь, что они тащат самого Канта или Спинозу!
What is a letter? A letter is one of the means of exchanging thoughts and feelings; but since letters are very often written by people devoid of thought and of feeling, this definition is not altogether exact. We shall have to settle for the definition given by one educated postal official: “A letter is a noun without which postal officials would be left without posts and postage stamps would not be sold.” Letters are of two kinds, open and sealed. The latter are to be unsealed with every precaution and, once read, carefully sealed up again, so that the addressee may not be led into doubt. Reading other people’s letters is on the whole not to be recommended, though the good of one’s neighbor does, after all, presuppose such reading. Parents, wives, and elders who are solicitous for our morals, our cast of mind, and the purity of our convictions ought to read other people’s letters. Letters are to be written distinctly and with understanding. Politeness, deference, and modesty of expression are the ornament of every letter; and in letters to one’s superiors one should further be guided by the Table of Ranks, prefacing the addressee’s name with his full title, as for example: “Your Excellency, father and benefactor, Ivan Ivanovich! Your enlightened attention, etc....”
Что такое письмо? Письмо есть один из способов обмена мыслей и чувств; но так как очень часто письма пишутся людьми бессмысленными и бесчувственными, то это определение не совсем точно. Придется остановиться на определении, данном одним образованным почтовым чиновником: "Письмо есть такое имя существительное, без которого почтовые чиновники сидели бы за штатом, а почтовые марки не были бы продаваемы". Письма бывают открытые и закрытые. Последние должны быть распечатываемы со всею осторожностью и по прочтении вновь тщательно запечатываемы, дабы адресат не мог впасть в сомнение. Чужие письма читать вообще не рекомендуется, хотя, впрочем, польза ближнего и предполагает это прочтение. Родители, жены и старшие, пекущиеся о нашей нравственности, образе мыслей и чистоте убеждений, должны читать чужие письма. Письма надлежит писать отчетливо и с разумением. Вежливость, почтительность и скромность в выражениях служат украшением всякого письма, в письмах же к старшим надлежит помимо того руководствоваться табелью о рангах, предпосылая имени адресата его полный титул, например: "Ваше Превосходительство, отец и благодетель, Иван Иванович! Просвещенное внимание Ваше и проч..."
Specimen letters:
Образцы писем:
To a superior. Your Excellency, gracious sir, father and benefactor! I make bold most respectfully to report to Your Excellencyship that the assistant bookkeeper Peresekin, being yesterday at the christening at Chertobolotov’s, repeatedly voiced the notion that the floors in the board room must be repainted, that new cloth must be bought for the tables, and so forth. Although there is nothing pernicious in this notion, one cannot fail to detect in it a certain dissatisfaction with the existing order. Your Excellency! The benefactions in which You are untiring are without number; but crown Your bounty, father and benefactor, and cast out from our midst those men who are perishing themselves and drawing others to perdition... Your Excellency’s most humble servant and beadsman, Semyon Gnusnov.
К начальнику. Ваше Превосходительство, милостивый государь, отец и благодетель! Осмеливаюсь почтительнейше донести Вашеству, что помощник бухгалтера Пересекин, будучи вчера на крестинах у Чертоболотова, неоднократно высказывал мысль о необходимости перекраски полов в правлении, покупки нового сукна на столы и проч. Хотя в сей мысли и нет ничего вредоносного, но нельзя не подметить в ней некоторого недовольства существующим порядком. Ваше Превосходительство! Благодеяния, в коих Вы неутомимы, не имеют числа, но довершите, отец и благодетель, благостыню Вашу и исторгните из среды нашей людей, кои и сами гибнут и других влекут к гибели... Вашего Превосходительства покорнейший слуга и молитвенник Семен Гнуснов.
P.S. I make bold to remind Your Excellency of the post of assistant bookkeeper which You were pleased to promise to my nephew Kapiton. An uneducated man, but respectful and sober.
P. S. Осмелюсь напомнить Вашему Превосходительству о месте помощника бухгалтера, которое Вы изволили обещать племяннику моему Капитону. Человек хотя необразованный, но почтительный и трезвый.
To a subordinate. Two days ago, while handing me and my wife our galoshes, you stood in a draft and, as they tell me, caught cold, on which account you have not been reporting for duty. For such negligence toward your own health I hereby issue you a severe reprimand...
К подчиненному. Третьего дня, подавая мне и жене моей калоши, ты стоял на сквозном ветру и, как говорят, простудился, по каковой причине и не являешься на службу. За такое небрежение к своему здоровью объявляю тебе строгий выговор...
A love letter. Gracious madam, Marya Yeremeyevna! Being in extreme need of money, I have the honor to offer You my hand and heart. Against any doubt on Your part I enclose herewith a police certificate of good conduct. Lovingly, M. Tprunov.
Любовное письмо. Милостивая государыня, Марья Еремеевна! Имея крайнюю нужду в деньгах, имею честь предложить Вам руку и сердце. На случай какого-либо сомнения прилагаю при сем полицейское свидетельство о поведении. Любящий М. Тпрунов.
A friendly letter. Dear Vasya! Couldn’t you, old fellow, lend me five roubles until tomorrow? Yours, Ipokhondrikov. (The proper reply is: “I couldn’t.”)
Дружеское. Любезный Вася! Не можешь ли ты, голубчик, дать мне взаймы до завтра пять рублей? Твой Ипохондриков. (Отвечать следует так: "Не могу".)
A business letter. Your Serene Highness, Princess Miliktrisa Kirbityevna! I most respectfully make bold to remind Your Serene Highness of a small card debt of 1 rouble 12 kopecks, which I had the honor of winning from Your Serene Highness the year before last at Beloedov’s and have not yet had the honor of receiving. Awaiting the same, etc.... Zelenopupov.
Деловое. Ваше Сиятельство, княгиня Миликтриса Кирбитьевна! Почтительнейше осмелюсь напомнить Вашему Сиятельству о карточном должке в размере 1 р. 12 к., кои я имел честь выиграть у Вашего Сиятельства третьего года у Белоедова и до сих пор не имел еще чести получить. В ожидании и проч.... Зеленопупов.
A disrespectful letter. Gracious sir! Yesterday I learned by chance that the awards I received at the New Year I owe not to my personal merits but to my wife, who has been deceiving me together with you. I no longer wish to serve under you, and I shall be very glad if I never again set eyes on your mug, which is extremely repulsive. My wife you may keep, and need not return. Accept the assurance of my contempt for you, etc. So-and-so.
Непочтительное. Милостивый государь! Вчера я случайно узнал, что наградами, которые я получил к Новому году, я обязан не моим личным заслугам, а моей жене, которая обманывала меня вместе с вами. Служить у вас я больше не желаю и буду очень рад, если больше не увижу вашей рожи, весьма противной. Жену мою можете взять себе и не возвращать. Примите уверение в моем к вам презрении и проч. Такой-то.
A theme for a Shrovetide sermon. On the transience of all things earthly. Court Councillor Semyon Petrovich Podtykin sat down at the table, spread a napkin over his chest, and, burning with impatience, began to wait for the moment when they would start bringing in the blini... Before him, as before a commander surveying the field of battle, a whole panorama lay spread out... In the middle of the table, drawn up in line, stood the shapely bottles. There were three kinds of vodka, a Kiev cordial, Château Larose, Rhine wine, and even a potbellied vessel holding the work of the Benedictine fathers. Around the drinks, crowded in artistic disorder, were herring in mustard sauce, sprats, sour cream, granular caviar (3 roubles 40 kopecks a pound), fresh salmon, and so forth. Podtykin looked at it all and swallowed his saliva greedily... His eyes filmed over with grease, his face went crooked with voluptuousness...
Тема для масленичной проповеди. О бренности всего земного. Надворный советник Семен Петрович Подтыкин сел за стол, покрыл свою грудь салфеткой и, сгорая нетерпением, стал ожидать того момента, когда начнут подавать блины... Перед ним, как перед полководцем, осматривающим поле битвы, расстилалась целая картина... Посреди стола, вытянувшись во фронт, стояли стройные бутылки. Тут были три сорта водок, киевская наливка, шатолароз, рейнвейн и даже пузатый сосуд с произведением отцов бенедиктинцев. Вокруг напитков в художественном беспорядке теснились сельди с горчичным соусом, кильки, сметана, зернистая икра (3 руб. 40 к. за фунт), свежая семга и проч. Подтыкин глядел на всё это и жадно глотал слюнки... Глаза его подернулись маслом, лицо покривило сладострастьем...
“Well, must it take so long?” he said with a wince, turning to his wife. “Faster, Katya!”
– Ну, можно ли так долго? – поморщился он, обращаясь к жене. – Скорее, Катя!
But at last the cook appeared with the blini... Semyon Petrovich, at the risk of burning his fingers, seized the top two, the hottest, and slapped them appetizingly onto his plate. The blini were crisp-edged, porous, plump as a merchant’s daughter’s shoulder... Podtykin smiled pleasantly, hiccupped with delight, and doused them in hot butter. Then, as though stoking his appetite and savoring the anticipation, he slowly and deliberately smeared them with caviar. The places the caviar had not reached he covered with sour cream... All that remained now was to eat, was it not? But no... Podtykin looked upon the work of his hands and was not satisfied... Thinking a moment, he laid on the blini the fattest piece of salmon, a sprat, and a sardine; and then, swooning and gasping, he rolled the two blini into a tube, drank off a glass of vodka with feeling, grunted, opened his mouth...
Но вот наконец показалась кухарка с блинами... Семен Петрович, рискуя ожечь пальцы, схватил два верхних, самых горячих блина и аппетитно шлепнул их на свою тарелку. Блины были поджаристые, пористые, пухлые, как плечо купеческой дочки... Подтыкин приятно улыбнулся, икнул от восторга и облил их горячим маслом. Засим, как бы разжигая свой аппетит и наслаждаясь предвкушением, он медленно, с расстановкой обмазал их икрой. Места, на которые не попала икра, он облил сметаной... Оставалось теперь только есть, не правда ли? Но нет... Подтыкин взглянул на дела рук своих и не удовлетворился... Подумав немного, он положил на блины самый жирный кусок семги, кильку и сардинку, потом уж, млея и задыхаясь, свернул оба блина в трубку, с чувством выпил рюмку водки, крякнул, раскрыл рот...
But at that point he was carried off by an apoplectic stroke.
Но тут его хватил апоплексический удар.
One’s superiors are so many corpses: of them, “aut bene, aut nihil.”
Старшие те же мертвецы: о них "aut bene, aut nihil".
___________
___________
We live not in order to eat, but in order not to know what we are to eat.
Мы живем не для того, чтобы есть, а для того, чтобы не знать, что нам есть.
___________
___________
We need only what we need...
Нам нужно только то, что нам нужно...
___________
___________
It is easier for a woman to find many husbands than one...
Женщине легче найти многих мужей, чем одного...
___________
___________
The strength and constancy of the laws of nature consist in this, that no lawyer can get around them.
Прочность и постоянство законов природы заключаются в том, что их не может обойти ни один адвокат.
___________
___________
Vodka is white, but it paints the nose red and blackens the reputation.
Водка бела, но красит нос и чернит репутацию.
___________
___________
One may say, “I am a friend of this house,” but one may not say, “I am a friend of this wooden house.” From which it follows that in speaking of things it is sometimes necessary to conceal their qualities...
Можно сказать: "Я друг этого дома", но нельзя сказать: "Я друг этого деревянного дома". Из этого следует, что, говоря о предметах, иногда бывает нужно скрывать их качества...
In the opinion of well-read governesses and learned governors’ wives, the soul is the indeterminate objectivity of psychic substance. I have no grounds for disagreeing with this.
По мнению начитанных гувернанток и ученых губернаторш, душа есть неопределенная объективность психической субстанции. Я не имею причин не соглашаться с этим.
A certain clever and universally respected precinct police inspector had a bad habit, namely this: sitting in company, he liked to boast of his gifts, of which – one must do him full justice – he had a great many. He boasted of his intellect, his energy, his strength, his cast of mind, and so forth.
Один умный, всеми уважаемый участковый пристав имел дурную привычку, а именно: сидя в компании, он любил кичиться своими дарованиями, которых, надо отдать ему полную справедливость, было у него очень много. Он кичился своим умом, энергией, силой, образом мыслей и проч.
“I am strong!” he would say. “If I like, I’ll snap a horseshoe; if I like, I’ll eat a man up with kasha...”
– Я силен! – говорил он. – Хочу – подкову сломаю, хочу – человека с кашей съем...
He boasted, and everyone marveled at him. Unhappily, the inspector had never completed a course of study anywhere and had never read the copybook maxims; he did not know that self-infatuation and pride are vices unworthy of a noble soul. But chance brought him to his senses. One day he dropped in on his friend the old fire chief and, seeing a numerous company there, began to boast. Having drunk three glasses of vodka, he goggled his eyes and said:
Он кичился, и все ему удивлялись. К несчастью, пристав не кончил нигде курса и не читал прописей; он не знал, что самообольщение и гордость суть пороки, недостойные благородной души. Но случай вразумил его. Однажды зашел он к своему другу, старику брандмейстеру, и, увидев там многочисленное общество, начал кичиться. Выпив же три рюмки водки, он выпучил глаза и сказал:
“Behold, ye nonentities! Behold and understand! The sun, which is yonder in the heavens with the other luminaries and the clouds! It goes from east to west, and no man can alter its course! But I can! I can!”
– Глядите, ничтожные! Глядите и разумейте! Солнце, которое вот на небеси с прочими светилами и облаками! Оно идет с востока на запад, и никто не может изменить его путь! Я же могу! Могу!
The old fire chief, handing him a fourth glass, remarked in a friendly way:
Старик брандмейстер, подавая ему четвертую рюмку, заметил дружески:
“I believe you, sir! For the human mind there is nothing impossible. That mind has surpassed everything. It can snap horseshoes and build a watchtower up to the sky... it can do anything! But, Pyotr Yevtropych, I make bold to observe to you that there is one thing the human mind cannot overcome.”
– Верю-с! Для человеческого ума нет ничего невозможного. Сей ум всё превзошел. Может он и подковы ломать, и каланчу до неба выстроить... всё может! Но, Петр Евтропыч, смею вам заметить, есть одно, чего не может побороть ум человеческий.
“And what might that be?” the self-infatuated man smirked contemptuously.
– Что же это такое? – презрительно усмехнулся самообольщенный.
“You can overcome everything, but you cannot overcome your own self. Yes indeed, sir! ‘Gnothi se auton,’ the ancients used to say... Know thyself... And you can neither know yourself nor overcome yourself. There is no going against your own nature. Yes indeed, sir!”
– Вы можете всё пересилить, но не можете пересилить самого себя. Да-с! "Гноти се автон", говорили древние... Познай самого себя... А вы себя ни познать, ни пересилить не можете. Против своей природы не пойдешь. Да-с!
“No, I shall go against it! And I shall overcome myself too!”
– Нет, пойду! И себя пересилю!
“Oh, you won’t! Believe an old man, you won’t!”
– Ой, не пересилите! Верьте старику, не пересилите!
An argument arose. It ended with the old fire chief leading the proud man off to a little general shop and saying:
Поднялся спор. Кончилось тем, что старик брандмейстер повел гордеца в мелочную лавочку и сказал:
“I shall prove it to you this minute, sir... This shopkeeper here keeps a ten-rouble note in this box. There it is, be so good as to look... If you can overcome yourself, then do not take that money...”
– Сейчас я вам докажу-с... У этого вот лавочника в этой шкатулке лежит десятирублевка. Вот она, извольте посмотреть... Если вы можете пересилить себя, то не берите этих денег...
“And I won’t take it! I’ll overcome!”
– И не возьму! Пересилю!
The proud man folded his arms across his chest and, with everyone watching, set about overcoming himself. Long he struggled and suffered. For half an hour he goggled at the box, turned crimson, and clenched his fists; but in the end he could not bear it, mechanically stretched his hand out to the box, drew out the ten-rouble note, and thrust it convulsively into his pocket.
Гордец скрестил на груди руки и при общем внимании стал себя пересиливать. Долго он боролся и страдал. Полчаса пучил он глаза на шкатулку, багровел и сжимал кулаки, но под конец не вынес, машинально протянул к шкатулке руку, вытащил десятирублевку и судорожно сунул ее к себе в карман.
“Yes!” he said. “Now I understand!”
– Да! – сказал он. – Теперь понимаю!
And from that time on he has never once boasted of his strength.
И с тех пор он уж никогда не кичится своей силой.
A certain fly flew about all the rooms, boasting loudly that she contributed to the newspapers.
Некая муха летала по всем комнатам и громко хвастала тем, что сотрудничает в газетах.
“I am a woman of letters! I am a publicist!” she buzzed. “Make way, you boors!”
– Я писательница! Я публицистка! – жужжала она. – Расступитесь, невежи!
Hearing this, all the mosquitoes, cockroaches, bedbugs, and fleas were filled with respect for her person, and many even invited her to dine with them and lent her money; while the spider, who is afraid of publicity, huddled into a corner and resolved not to let the fly catch sight of him...
Слыша это, все комары, тараканы, клопы и блохи прониклись уважением к ее особе и многие даже пригласили ее к себе обедать и дали взаймы денег, а паук, боящийся гласности, забился в угол и решил не попадаться на глаза мухе...
“And which newspapers do you contribute to, Fly Ivanovna?” asked one of the bolder mosquitoes.
– А в каких газетах вы сотрудничаете, Муха Ивановна? – спросил ее комар, который посмелее.
“To almost all of them! There are even papers to which my personal participation gives the coloring, the tone, and even the direction!.. Without me many papers would be stripped of their character!”
– Почти во всех! Есть даже газеты, которым я своим личным участием придаю окраску, тон и даже направление!.. Без меня многие газеты были бы лишены своего характера!
“And what is it you write in the papers, Fly Ivanovna?”
– Что же вы в газетах пишете, Муха Ивановна?
“I conduct a special column there...”
– Я веду там особый отдел...
“What sort?”
– Какой?
“This sort!”
– А вот какой!
And the publicist fly pointed to the countless dots with which the fly-specked sheet of newspaper was covered.
И публицистка-муха указала на бесчисленные точки, которыми был покрыт засиженный мухами газетный лист.
To His Honor the Police Inspector of the 2nd District
Его благородию г. Приставу 2-го стана
Report
Донесение
I have the honor to report to your Honor that in the Mikhailovsky grove near the Old Gully, on crossing the little bridge, there was descried by me, without any signs of life whatsoever, the hanged corpse of a dead man, who called himself, as is apparent from his papers, the retired private Stepan Maksimov Kachagov, 51 years of age. From his bag and other rags it is apparent that he is a beggar. Apart from the rope, no consequences were found upon the body, his effects being present with him in their entirety. The causes of such a suicide have not been discovered by me, but, as is apparent from the smell of vodka, the causes proceeded from intemperate abuse of ardent spirits.
Честь имею донести вашему благородию, что в Михайловской роще близ Старой балки, перейдя мостик, усмотрен мною без всяких признаков жизни повесившийся труп мертвого человека, назвавшийся, как видно из его бумаг, отставным рядовым Степаном Максимовым Качаговым 51 года. Из сумы и прочих рубищ явствует, что он нищий. Кроме веревки никаких последствий на теле не оказалось, вещи же полностию при нем. Причины такого самоубийства мною не обнаружены, но, как явствует из водочного запаха, причины произошли от невоздержного злоупотребления горячительными напитками.