A Heroine of a Lady
Герой-барыня
Headnote
"A Heroine of a Lady" ("Герой-барыня") appeared in 1883, in the thick of Chekhov’s Antosha Chekhonte years, when he was placing several sketches a week in the Moscow and Petersburg comic weeklies to support his family while still a medical student. It belongs to the fast, broad register of that apprenticeship: a single social scene, a cast of comic types, and a punchline title that only lands once the whole piece has been read.
The setup is simple and the irony is the whole point. Lidia Yegorovna opens the story with a letter from her husband – their estate sold out from under them, and he himself off to Odessa "on an important matter" for two months, a transparent euphemism she reads through instantly. She has perhaps thirty seconds to react before her cousin, the doddering retired general Zazubrin, arrives on the terrace with his tame philosophical sparring partner, the professor Knopka, and, soon after, a princess-neighbor and a table of dinner guests. What follows is a full day of society small talk – comic set-pieces about bulls and red linings, a mangled French endearment, a rambling reminiscence about a colonel’s plundered coat – played out over Lidia Yegorovna’s silent, private anguish, which surfaces only in the bracketed thoughts the narrator allows her and in one unguarded slip at the dinner table. Only when the last guest’s footsteps fade into the night does she finally break down.
The title plays on a stock Russian idiom of praise – calling a resolute woman a "geroy," a hero, in the masculine, as the highest compliment a certain kind of speaker can pay her sex. Chekhov’s narrator applies it with a straight face to a woman whose only heroism is enduring an entire day of trivial company without letting her mask slip – the joke, and the quiet cruelty beneath it, is that this is the only kind of heroism available to her. It is an early, broad-strokes rehearsal of the withholding method – feeling driven underground by decorum, surfacing only in gesture – that Chekhov would refine across the following decade into something far less pointedly funny and far more exact.
Lidia Yegorovna came out onto the terrace to drink her morning coffee. It was already close to the hot, stifling noon hour, yet this did not stop my heroine from dressing in a black silk gown, buttoned right up to the chin and gripping her waist like a vise. She knew that black became her golden little curls and her severe profile, and she parted with it only at night. When she had taken the first sip from her little china cup, the postman came up to the terrace and handed her a letter. The letter was from her husband: "Uncle wouldn’t give a kopeck, and your estate has been sold. There was nothing to be done..." Lidia Yegorovna turned pale, swayed in her chair, and went on reading: "I am leaving for Odessa for a couple of months, on an important matter. Kisses."
Лидия Егоровна вышла на террасу пить утренний кофе. Время было уже близко к жаркому и душному полудню, однако это не помешало моей героине нарядиться в черное шёлковое платье, застегнутое у самого подбородка и тисками сжимавшее талию. Она знала, что этот черный цвет идет к ее золотистым кудряшкам и строгому профилю, и расставалась с ним только ночью. Когда она сделала первый глоток из своей китайской чашечки, к террасе подошел почтальон и подал ей письмо. Письмо было от мужа: "Дядя не дал ни гроша, и твое имение продано. Ничего не поделал..." Лидия Егоровна побледнела, покачнулась на стуле и продолжала читать: "Уезжаю месяца на два в Одессу по важному делу. Целую".
"Ruined! Off to Odessa for two months..." Lidia Yegorovna groaned. "Gone to his own woman, that means... My God!"
– Разорены! На два месяца в Одессу... – простонала Лидия Егоровна. – К своей, значит, поехал... Боже мой!
Her eyes rolled back, she swayed, caught at the railing with one hand, and was on the point of falling, when voices were heard below. Climbing up onto the terrace was her neighbor at the dacha and cousin, the retired general Zazubrin, old as the joke about the dog named Kvas, and frail as a newborn kitten. He walked ever so slowly, carefully, feeling out the steps with his cane as though he feared for their soundness. Behind him scurried a small, clean-shaven little old man, the retired professor Pavel Ivanovich Knopka, in a large, old-fashioned top hat with wide, upturned brim. The general, as usual, was covered all over in down and crumbs, while the professor was remarkable for the whiteness of his linen and the smoothness of his chin. Both were beaming.
Она подкатила глаза, зашаталась, ухватилась рукой за перила и готова уже была упасть, как послышались внизу голоса. На террасу взбирался ее сосед по даче и кузен, отставной генерал Зазубрин, старый, как анекдот о собаке Каквасе, и хилый, как новорожденный котенок. Он ступал еле-еле, осторожно, перебирая палкой ступени, словно боясь за их прочность. За ним семенил маленький бритый старичок, отставной профессор Павел Иванович Кнопка, в большом стародавнем цилиндре с широкими приподнятыми полями. Генерал, по обыкновению, был весь в пуху и крошках, а профессор поражал белизною своих одежд и гладкостью подбородка. Оба сияли.
"Why, here we are to see you, our little charmante!" the general chattered, pleased with himself for having reworked the word "charmante" (French for "charming.") in his own fashion. "Good morning, fairy! Fairy drinks her coffee-airy."
– А мы к вам, шарманочка! – продребезжал генерал, довольный тем, что сумел по-своему переделать слово "charmante" "прелестная" (франц.).. – С добрым утром, фея! Фея пьет кофея.
The general’s joke was a stupid one, but Knopka and Lidia Yegorovna burst out laughing. My heroine drew her hand back from the railing, drew herself up, and, smiling without end, held out both hands to her guests. They kissed them and sat down.
Генерал сострил глупо, но Кнопка и Лидия Егоровна расхохотались. Моя героиня отдернула от перил руку, вытянулась и, бесконечно улыбаясь, протянула к гостям обе руки. Те облобызали и сели.
"You, cousin, are eternally cheerful!" the lady of the house began the drawing-room talk. "A happy nature!"
– Вы, кузен, вечно веселы! – начала кузина гостинный разговор. – Счастливый характер!
"Now what was it I said? Ah, yes! Fairy drinks her coffee-airy... Ha-ha-ha. The herr professor and I have already bathed, breakfasted, and are making our calls... What a trial this professor is to me! I complain to you, fairy! A trial! I am thinking of putting him on trial! A liberal, one might say! A Voltaire!"
– Как, бишь, я сказал? Ах, да! Фея пьет кофея... Ха-ха-ха. А мы с герром профессором уж выкупались, позавтракали и визиты делаем... Беда мне с этим профессором! Жалуюсь вам, фея! Беда! Собираюсь его под суд отдать! Хе-хе-хе... Либерал! Вольтер, можно сказать!
"You don’t say?!" Lidia Yegorovna smiled, and thought: "To Odessa for two months... to that woman..."
– Что вы?! – улыбнулась Лидия Егоровна и подумала: "В Одессу на два месяца... к той..."
"Word of honor! Such ideas he preaches... such ideas! A perfect red! And do you know, Pavel Ivanovich, my friend, who’s glad of red? Do you know who? Khhe... Answer that! There’s a comma for you, for the liberals!"
– Честное слово! Такие идеи проповедует... такие идеи! Совсем красный! А знаете ли вы, Павел Иванович, друг мой, кто красному рад? Знаете кто? Хххе... Ответьте-ка! Вот вам и запятая, либералам!
"What a general!" Knopka burst out laughing, twisting his learned chin. "And we too, your excellency, know how to put a comma to you conservatives: only bulls are afraid of red!" Ha-ha-ha... What, did that sting?"
– Каков генерал? – захохотал Кнопка, кривя спой ученый подбородок. – И мы, ваше превосходительство, сумеем вам, консерваторам, запятую поставить: одни только быки боятся красного! Ха-ха-ха... Что, съели-с?
"Well now! What do I see! Your oleanders are in bloom!" a woman’s voice was heard from below the terrace, and a minute later Princess Dromaderova, a neighbor at the dacha, came up onto the terrace. "Ah! You have gentlemen here, and I’m such a fright! Do excuse me! What were you discussing? Go on, General, I shan’t interrupt..."
– Однако! Что вижу! У вас цветут олеандры! – послышался внизу террасы женский голос, и через минуту на террасу входила княгиня Дромадерова, соседка по даче. – Ах! У вас мужчины, а я такая растрепка! Извините, пожалуйста! О чем вы тут? Продолжайте, генерал, я не помешаю...
"We’re on the subject of red-s!" Zazubrin went on. "And here, incidentally, of bulls... You’re quite right about the bulls, Pavel Ivanovich! Once, in Georgia, where I was commanding a battalion, a bull caught sight of my red lining, took fright, and flew at me... horns first... I had to draw my saber. Word of honor! Thank God a Cossack was nearby and drove the brute off with his lance... What are you laughing at? Don’t believe me? By God, he drove it off..."
– Мы о красном-с! – продолжал Зазубрин. – А вот-с, кстати, о быках... Вы это верно, Павел Иванович, насчет быков! Раз в Грузии, где я баталионом командовал, бык увидал мою красную подкладку, испугался и полетел на меня... рогами прямо... Саблю пришлось обнажить. Честное слово! Спасибо, казак близко был и пикой его, каналью, отогнал... Чего вы смеетесь? Не верите? Ей-богу, отогнал...
Lidia Yegorovna was astonished, gasped, and thought: "And in Odessa now... the profligate!"
Лидия Егоровна изумилась, ахнула и подумала: "В Одессе теперь... развратник!"
Knopka began talking about bulls and buffaloes. Princess Dromaderova declared that all this was tiresome. They fell to talking about the red lining...
Кнопка заговорил о быках и буйволах. Княгиня Дромадерова заявила, что всё это скучно. Заговорили о красной подкладке...
"On the subject of that lining I have a case in my memory," said Zazubrin, sucking on a rusk. "I had in my battalion a little colonel, one Konvertov, Pyotr Petrovich... A fine old fellow, God rest him, a simple soul, a teller of tales... Rose from the plain ranks to the highest, for particular service... Had seen battle. I was fond of him, the departed. He was seventy when they made him a colonel, could no longer sit a horse, and gout wracked him through every joint. On maneuvers he’d draw his saber from its scabbard, and then be unable to sheathe it again – his orderly would sheathe it for him... He’d unbutton himself, if you’ll excuse me, and then be unable to button up again... And this decrepit man had a dream in his head of being made a general. Old, feeble, on the point of dying – and still he dreamed... such was his nature... a soldier! And he wouldn’t retire, on account of that generalship... Served some five years as colonel, they put him up for promotion... And what do you think? Eh? There’s fate for you! A stroke struck him down at the very moment the promotion came through... Took from him, poor devil, his left cheek and his right arm, and his legs weakened badly besides... He was forced into retirement willy-nilly, and never got to wear the braided epaulets he’d set his heart on! He took his retirement and went off with his old wife to Tiflis to rest. He rides along, weeping and laughing that his driver calls him excellency. One cheek weeps and laughs, the other lies still as a monument. He had only the one consolation left: the red lining. He’d walk through Tiflis, spreading his coat-tails wide like wings, and show off his redness to the public. Know who you’re looking at! All day long he’d hobble through the town, boasting of his lining... That was the only joy left him, poor fellow. He’d go to the bathhouse and lay his coat out on the bench, lining upward... He took his comfort, took his comfort, like a little child, and then went blind from old age. They hired a man to lead him about the town and show off the lining... He walks along, blind, gray, barely shuffling, stumbling on the very air, and yet his face has pride written all over it! It’s bitter winter, cold, and his coat’s flung open... Funny old fellow! Soon after that his old wife died on him. He buries her, moans over her, begs to be laid in the grave beside her, and shows his lining to the clergy. They put another woman to look after him, some widow, so she’d take care of him... And the widow, as you well know, minds her own interest better than her master’s. A skinflint... She’d tuck away a bit of sugar, a bit of tea, a kopeck here and there... Plucked him clean all round. She plucked and plucked, wheedled and wheedled, the vile woman, and finally reached the height of it! She up and tore off his red lining for herself, to make a jacket out of it, and stitched in a gray bit of sarpinka in its place. My Pyotr Petrovich walks along, turning his coat inside out for the public, and the poor blind man doesn’t even see that instead of his general’s lining he’s got a speckled scrap of cotton print!.."
– Касательно этой подкладки у меня в памяти случай есть, – сказал Зазубрин, обсасывая сухарик. – Был у меня в баталионе полковничек, некий Конвертов, Петр Петрович... Старичок славный такой, добром его помянуть, простачок, басенник... Из простых солдафонов в высшие чины вышел, за заслуги особенные... В боях был. Любил я его, покойника. Лет ему семьдесят было, когда его в полковники произвели, на лошадь уж не умел садиться и подагрой его ломало во все корки. Вынет, бывало, на маневрах саблю из ножен, а вложить ее уже не может, ординарец вкладывал... Расстегнется, извините, а застегнуться уж и не может... И у этого расслабленника мечта в голове была генералом быть. Стар, слаб, помирать собирается, а мечтает... натура, значит, такая... воин! И в отставку не хотел из-за генеральства... Прослужил лет пять в полковниках, представили его... И что ж вы думаете? А? Вот судьба! Трах его паралич в самый тот раз, когда производство вышло... Отняло ему, сердяге, левую щеку и правую руку, да ноги поослабли сильно... Поневоле пришлось в отставку выйти и не довелось литых погонов носить честолюбцу! Взял отставку и поехал со своей старухой в Тифлис на покой. Едет, плачет и смеется, что его ямщик превосходительством обзывает. Одна щека плачет и смеется, а другая недвижима, как монумент. Одно только утешение осталось ему: красная подкладка. Идет по Тифлису, растопыривает фалды, как крылья, и показывает публике красноту. Знай, мол, кого видишь! Целый день по городу шкандыляет и хвастает подкладкой... Только и было у него, друга, радостей. В баню пойдет и разложит пальто на лавке подкладкой вверх... Утешался, утешался как малый дитё, да и ослеп от старости. Наняли ему человека по городу его водить и подкладку показывать... Идет слепенький, седенький, еле-еле телепкается, о воздух спотыкается, а у самого на лице гордыня написана! Зима лютая, холод, а у него пальто нараспашку... Чудачок! Скоро за тем померла у него старушка. Хоронит ее, ноет, в могилку к ней просится и подкладку духовенству показывает. Приставили к нему другую особу, вдовицу какую-то, чтоб поберегла... А вдовица, известное дело, знает свою долю лучше хозяйской. Скопидомка... Сахарку припрячет, чайку там, копеечку... Кругом его ощипала. Щипала-щипала, ерзала-ерзала подлая баба да и дошла до апофеоза! Взяла, стервоза, да и отпорола его красную подкладку себе на кофту, а вместо красной подкладки серенькую сарпинку подшила. Идет мой Петр Петрович, выворачивает перед публикой свое пальто, а сам, слепенький, и не видит, что у него вместо генеральской подкладки сарпинка с крапушками!..
Dromaderova found that all this was very tiresome, and began talking of her son the lieutenant. Before dinner the neighbor girls arrived, the Klyanchin sisters with their maman. They sat down at the piano and sang Zazubrin’s favorite song. They sat down to dinner.
Дромадерова нашла, что всё это очень скучно, и заговорила о сыне-поручике. Перед обедом явились соседки – девицы Клянчины с maman. Они сели за рояль и запели любимую песню Зазубрина. Сели обедать.
"Excellent radishes!" the professor observed. "Where do you get such radishes?"
– Отличный редис! – заметил профессор. – Где вы такой покупаете?
"He’s in Odessa now... with that woman!" Lidia Yegorovna answered.
– Он теперь в Одессе... с этой женщиной! – ответила Лидия Егоровна.
"I beg your pardon?"
– Что-с?
"Ah... I wasn’t speaking of that! I don’t know where the cook gets them... What’s the matter with me?"
– Ах... Я не о том! Не знаю, где повар берет... Что это со мной?
And Lidia Yegorovna, tossing her head back, burst out laughing at her own absentmindedness... After dinner the stout professor’s wife arrived with her children. They sat down to cards. In the evening guests came out from town...
И Лидия Егоровна, закинув назад голову, захохотала над своей рассеянностью... После обеда пришла толстая профессорша с детьми. Сели за карты. Вечером приезжали гости из города...
Only at night, having seen off the last guest and stood motionless until his footsteps could no longer be heard, could Lidia Yegorovna catch at that same railing with one hand, sway, and sob.
Только в ночь, проводив последнего гостя и простояв неподвижно, пока не перестали слышаться его шаги, Лидия Егоровна могла ухватиться одной рукой за те же перила, покачнуться и зарыдать.
"It wasn’t enough that he squandered it all! That wasn’t enough for him! He had to be unfaithful besides!"
– Мало того, что прокутил! Ему мало этого! Он еще изменил!
Hot tears broke free from her eyes, and her pale face was twisted with despair. There was no more need now for propriety, and she could weep!
Из глаз вырвались на свободу горячие слезы, и бледное лицо исказилось отчаянием. Уж не было нужды в этикете, и она могла рыдать!
The devil only knows where such strength sometimes goes to waste!
Чёрт знает на что уходит иногда силища!