Gusev
Гусев
Headnote
1 "Gusev" (1888) was written after Chekhov’s own long sea voyage home from Sakhalin Island, where he had gone to survey the penal colony, and it carries the internal evidence of that passage: a military hospital ship crossing the Indian Ocean toward Odessa, carrying home soldiers whose terms of service have expired. It was first published in the newspaper "Novoye Vremya" in December 1890 and later collected in Chekhov’s volumes of stories. The story is often cited as a turning point in his work toward the spare, elemental late style that would culminate in pieces like "The Bishop" and "The Student."
2 The story pairs two dying men in adjoining bunks: Gusev, an uncomplaining, half-superstitious peasant soldier, and Pavel Ivanych, an embittered, self-styled intellectual "protester" who rails against injustice in grand rhetorical terms even as he dies. Chekhov withholds sentimentality from both – Gusev’s rambling home-visions of sledges, snow, and family are undercut by their own incoherence, while Pavel Ivanych’s righteous speeches are gently mocked by his physical helplessness. The final movement, following Gusev’s burial at sea through the water to the seabed and then up again to a description of sunset clouds indifferent to human death, is one of the most admired passages in Chekhov’s short fiction for its cold, painterly detachment.
3 The story contains period ethnic and social language reflective of 1880s Russia and its colonial military context: derogatory terms for Chinese people ("manzy," referred to here as "Chinamen"), a passing reference to a Jewish peddler character marked by an ethnic epithet in the source ("zhid"), and Gusev’s own casual admission that he beat four Chinese laborers for no real reason, as well as his stated refusal to help a drowning German or Chinese person while he would help a "baptized" (Russian Orthodox) one. These are preserved in translation per Hermitsh Press policy: they are Chekhov’s unflinching representation of a semi-literate soldier’s prejudices, not the narrator’s endorsement of them, and softening them would falsify the text’s clear-eyed, undecorated realism.
I
I
It has already grown dark; night is coming soon.
Уже потемнело, скоро ночь.
Гусев, бессрочноотпускной рядовой, приподнимается на койке и говорит вполголоса:
"Listen, Pavel Ivanych? A soldier told me in Suchan: their ship, when they were sailing, ran into a big fish and broke its bottom open."
– Слышишь, Павел Иваныч? Мне один солдат в Сучане сказывал: ихнее судно, когда они шли, на рыбину наехало и днище себе проломило.
The man of unknown rank whom he is addressing, and whom everyone in the ship’s sick bay calls Pavel Ivanych, is silent, as though he does not hear.
Человек неизвестного звания, к которому он обращается и которого все в судовом лазарете зовут Павлом Иванычем, молчит, как будто не слышит.
And again silence falls... The wind wanders about the rigging, the screw pounds, the waves lash, the bunks creak, but the ear has long since grown used to all this, and it seems that everything around is asleep and silent. It is tedious. The three other sick men – two soldiers and a sailor – who had been playing cards all day, are already asleep and raving.
И опять наступает тишина... Ветер гуляет по снастям, стучит винт, хлещут волны, скрипят койки, но ко всему этому давно уже привыкло ухо, и кажется, что всё кругом спит и безмолвствует. Скучно. Те трое больных – два солдата и один матрос – которые весь день играли в карты, уже спят и бредят.
It seems to be starting to rock. Gusev’s bunk slowly rises and falls, as though sighing – once, twice, a third time... Something struck the floor and rang out: it must have been a mug that fell.
Кажется, начинает покачивать. Койка под Гусевым медленно поднимается и опускается, точно вздыхает – и этак раз, другой, третий... Что-то ударилось о пол и зазвенело: должно быть, кружка упала.
"The wind’s broken loose from its chain..." says Gusev, listening.
– Ветер с цепи сорвался... – говорит Гусев, прислушиваясь.
This time Pavel Ivanych coughs and answers irritably:
На этот раз Павел Иваныч кашляет и отвечает раздраженно:
"First it’s your ship running into a fish, then it’s the wind breaking loose from its chain... Is the wind some kind of beast, that it should break loose from a chain?"
– То у тебя судно на рыбу наехало, то ветер с цепи сорвался... Ветер зверь, что ли, что с цепи срывается?
"That’s what the baptized folk say."
– Так крещеные говорят.
"The baptized folk are ignorant fools just like you... What don’t they say? A man ought to have his own head on his shoulders and reason things out. Senseless man."
– И крещеные такие же невежды, как ты... Мало ли чего они не говорят? Надо свою голову иметь на плечах и рассуждать. Бессмысленный человек.
Pavel Ivanych is subject to seasickness. When it rocks, he usually grows angry and falls into irritation at the least trifle. And in Gusev’s opinion, there is positively nothing to be angry about. What is so strange or so hard to grasp, for instance, in a fish, or in a wind that breaks loose from a chain? Suppose that the fish is as big as a mountain and that its back is hard as a sturgeon’s; suppose too that where the edge of the world is, there stand thick stone walls, and to the walls are chained the wicked winds... If they had not broken loose from the chain, then why would they rush about the whole sea like things possessed, and strain like dogs? And if they were not chained, then where would they go when it is calm?
Павел Иваныч подвержен морской болезни. Когда качает, он обыкновенно сердится и приходит в раздражение от малейшего пустяка. А сердиться, по мнению Гусева, положительно не на что. Что странного или мудреного, например, хоть в рыбе или в ветре, который срывается с цепи? Положим, что рыба величиной с гору и что спина у нее твердая, как у осетра; также положим, что там, где конец света, стоят толстые каменные стены, а к стенам прикованы злые ветры... Если они не сорвались с цепи, то почему же они мечутся по всему морю, как угорелые, и рвутся, словно собаки? Если их не приковывают, то куда же они деваются, когда бывает тихо?
Gusev thinks for a long time about fish as big as mountains, and about thick, rusted chains, then he grows bored, and begins to think about his native parts, to which he is now returning after five years of service in the Far East. He pictures a huge pond, covered with snow... On one side of the pond stands a brick-colored porcelain factory, with a tall chimney and clouds of black smoke; on the other side – a village... Out of the fifth yard from the edge, his brother Alexei is driving out in a sledge; behind him sit his little boy Vanka, in big felt boots, and the little girl Akulka, also in felt boots. Alexei has had a drop too much, Vanka is laughing, and Akulka’s face cannot be seen – she has wrapped herself up.
Гусев долго думает о рыбах, величиною с гору, и о толстых, заржавленных цепях, потом ему становится скучно, и он начинает думать о родной стороне, куда теперь возвращается он после пятилетней службы на Дальнем Востоке. Рисуется ему громадный пруд, занесенный снегом... На одной стороне пруда фарфоровый завод кирпичного цвета, с высокой трубой и с облаками черного дыма; на другой стороне – деревня... Из двора, пятого с краю, едет в санях брат Алексей; позади него сидят сынишка Ванька, в больших валенках, и девчонка Акулька, тоже в валенках. Алексей выпивши, Ванька смеется, а Акулькина лица не видать – закуталась.
"God forbid, the children will catch cold..." thinks Gusev. "Send them, Lord," he whispers, "sense and understanding, that they may honor their parents and not grow cleverer than their father and mother..."
"Не ровен час, детей поморозит..." – думает Гусев. – Пошли им, господи, – шепчет он, – ума-разума, чтоб родителей почитали и умней отца-матери не были...
"New soles are needed here," the sick sailor raves in a bass voice. "Yes, yes!"
– Тут нужны новые подметки, – бредит басом больной матрос. – Да, да!
Gusev’s thoughts break off, and instead of the pond there suddenly appears, out of nowhere, a big bull’s head without eyes, and the horse and sledge are no longer driving but whirling in black smoke. But still he is glad to have seen his family. Joy takes his breath away, runs in shivers over his body, trembles in his fingers.
Мысли у Гусева обрываются, и вместо пруда вдруг ни к селу, ни к городу показывается большая бычья голова без глаз, а лошадь и сани уж не едут, а кружатся в черном дыму. Но он всё-таки рад, что повидал родных. Радость захватывает у него дыхание, бегает мурашками по телу, дрожит в пальцах.
"The Lord granted me a sight of them!" he raves, but at once opens his eyes and gropes in the dark for water.
– Привел господь повидаться! – бредит он, но тотчас же открывает глаза и ищет в потемках воду.
He drinks and lies down, and again the sledge is driving, then again the bull’s head without eyes, the smoke, the clouds... And so it goes until dawn.
Он пьет и ложится, и опять едут сани, потом опять бычья голова без глаз, дым, облака... И так до рассвета.
II
II
At first a blue circle shows dimly in the dark – this is the round little window; then Gusev, little by little, begins to make out his bunk neighbor, Pavel Ivanych. This man sleeps sitting up, since lying down he suffocates. His face is gray, his nose long and sharp, his eyes, because he has grown terribly thin, are enormous; his temples are sunken, his beard sparse, the hair on his head long... Looking at his face, one cannot tell at all what rank he is: a gentleman, a merchant, or of peasant rank? Judging by his expression and his long hair, he seems rather like a man of fasting, a novice of a monastery, but if you listen to his words – it turns out he is not a monk after all. From the rocking, the closeness, and his own illness he is worn out, breathes heavily and moves his dried-up lips. Noticing that Gusev is looking at him, he turns his face toward him and says:
Сначала в потемках обозначается синий кружок – это круглое окошечко; потом Гусев мало-помалу начинает различать своего соседа по койке, Павла Иваныча. Этот человек спит сидя, так как в лежачем положении он задыхается. Лицо у него серое, нос длинный, острый, глаза, оттого, что он страшно исхудал, громадные; виски впали, борода жиденькая, волосы на голове длинные... Глядя на лицо, никак не поймешь, какого он звания: барин ли, купец, или мужицкого звания? Судя по выражению и длинным волосам, он как будто бы постник, монастырский послушник, а прислушаешься к его словам – выходит, как будто бы и не монах. От качки, духоты и от своей болезни он изнемог, тяжело дышит и шевелит высохшими губами. Заметив, что Гусев глядит на него, он поворачивается к нему лицом и говорит:
"I am beginning to guess... Yes... Now I understand everything perfectly."
– Я начинаю догадываться... Да... Я теперь отлично всё понимаю.
"What do you understand, Pavel Ivanych?"
– Что вы понимаете, Павел Иваныч?
"Why, this... It always seemed strange to me, how it was that you, gravely ill men, instead of being kept at rest, ended up on a steamer, where there is closeness, and heat, and rocking, everything, in a word, threatening you with death – now it is all clear to me... Yes... Your doctors handed you over to the steamer to get rid of you. They were sick of bothering with you, with cattle like you... You don’t pay them money, fussing over you is a nuisance, and besides you spoil their statistics with your deaths – so, cattle you are! And to be rid of you is not difficult... For that one need only, first, have no conscience or love of one’s fellow man, and second, deceive the steamship authorities. As for the first condition, one need not even bother counting it – in that respect we are all artists – and the second always succeeds with a little practice. In a crowd of four hundred healthy soldiers and sailors, five sick men do not catch the eye; well, they drove you onto the steamer, mixed you in with the healthy, counted hastily, and in the confusion noticed nothing amiss, but when the steamer had put out, then they saw: lying about on the deck are paralytics and consumptives in the last stage..."
– А вот что... Мне всё казалось странным, как это вы, тяжело больные, вместо того, чтобы находиться в покое, очутились на пароходе, где и духота, и жар, и качка, всё, одним словом, угрожает вам смертью, теперь же для меня всё ясно... Да... Ваши доктора сдали вас на пароход, чтобы отвязаться от вас. Надоело с вами возиться, со скотами... Денег вы им не платите, возня с вами, да и отчетность своими смертями портите – стало быть, скоты! А отделаться от вас не трудно... Для этого нужно только, во-первых, не иметь совести и человеколюбия и, во-вторых, обмануть пароходное начальство. Первое условие можно хоть и не считать, в этом отношении мы артисты, а второе всегда удается при некотором навыке. В толпе четырехсот здоровых солдат и матросов пять больных не бросаются в глаза; ну, согнали вас на пароход, смешали со здоровыми, наскоро сосчитали и в суматохе ничего дурного не заметили, а когда пароход отошел, то и увидели: на палубе валяются параличные да чахоточные в последнем градусе...
Gusev does not understand Pavel Ivanych; thinking that he is being reproached, he says in his own defense:
Гусев не понимает Павла Иваныча; думая, что ему делают выговор, он говорит в свое оправдание:
"I was lying on the deck because I had no strength; when they were unloading us from the barge onto the steamer, I got badly chilled."
– Я лежал на палубе потому, что сил не было; когда нас из баржи на пароход выгружали, я шибко озяб.
"Outrageous!" Pavel Ivanych goes on. "The main thing is, they know perfectly well that you will not survive this long crossing, and still they put you on board! Well, suppose you reach the Indian Ocean, and then what? It is terrible to think of... And this is the gratitude for your faithful, blameless service!"
– Возмутительно! – продолжает Павел Иваныч. – Главное, отлично ведь знают, что вы не перенесете этого далекого перехода, а все-таки сажают вас сюда! Ну, положим, до Индейского океана вы дойдете, а потом что? Страшно подумать... И это благодарность за верную, беспорочную службу!
Pavel Ivanych makes angry eyes, wrinkles his face in disgust, and says, gasping for breath:
Павел Иваныч делает злые глаза, брезгливо морщится и говорит, задыхаясь:
"That’s the sort of thing that ought to be smashed to bits in the newspapers, so the feathers fly!"
– Вот бы кого в газетах расщелкать так, чтобы перья посыпались!
The two sick soldiers and the sailor have woken up and are already playing cards again. The sailor half-lies on his bunk, the soldiers sit near him on the floor in the most uncomfortable postures. One soldier has his right hand bandaged, with a whole cap’s worth of wrapping wound about the wrist, so that he holds his cards in his right armpit or in the crook of his elbow, and plays with his left hand. It is rocking hard. It is impossible either to stand, or to drink tea, or to take medicine.
Больные два солдата и матрос проснулись и уже играют в карты. Матрос полулежит на койке, солдаты сидят возле на полу и в самых неудобных позах. У одного солдата правая рука в повязке и на кисти наворочена целая шапка, так что карты держит он в правой подмышке или в локтевом сгибе, а ходит левой рукой. Сильно качает. Нельзя ни встать, ни чаю напиться, ни лекарства принять.
"Did you serve as a batman?" Pavel Ivanych asks Gusev.
– Ты в денщиках служил? – спрашивает Павел Иваныч у Гусева.
"Just so, as a batman."
– Точно так, в денщиках.
"My God, my God!" says Pavel Ivanych, and shakes his head sorrowfully. "To tear a man out of his native nest, drag him fifteen thousand versts, then drive him into consumption and... and for what, one asks? So as to make of him a batman for some Captain Kopeikin or midshipman Dyrka. What a lot of logic!"
– Боже мой, боже мой! – говорит Павел Иваныч и печально покачивает головой. – Вырвать человека из родного гнезда, тащить пятнадцать тысяч верст, потом вогнать в чахотку и... и для чего всё это, спрашивается? Для того, чтоб сделать из него денщика для какого-нибудь капитана Копейкина или мичмана Дырки. Как много логики!
"It’s not hard work, Pavel Ivanych. You get up in the morning, polish the boots, set the samovar, clean the rooms, and after that there’s nothing to do. The lieutenant spends the whole day drawing his plans, and you, if you like, can pray to God, if you like, read books, if you like, go out into the street. God grant everyone such a life."
– Дело не трудное, Павел Иваныч. Встанешь утром, сапоги почистишь, самовар поставишь, комнаты уберешь, а потом и делать нечего. Поручик целый день планты чертит, а ты хочешь – богу молись, хочешь – книжки читай, хочешь – на улицу ступай. Дай бог всякому такой жизни.
"Yes, very fine! The lieutenant draws his plans, and you sit in the kitchen all day and pine for your homeland... Plans... The matter is not one of plans, but of a human life! Life does not repeat itself, it ought to be treasured."
– Да, очень хорошо! Поручик планты чертит, а ты весь день на кухне сидишь и по родине тоскуешь... Планты... Не в плантах дело, а в жизни человеческой! Жизнь не повторяется, щадить ее нужно.
"That’s true enough, Pavel Ivanych, a bad man gets no mercy anywhere, neither at home nor in service, but if you live rightly, obey, then who has any need to wrong you? The masters are educated people, they understand... In five years I never once sat in the guardhouse, and I was struck, God be my witness, not more than once..."
– Оно конечно, Павел Иваныч, дурному человеку нигде пощады нет, ни дома, ни на службе, но ежели ты живешь правильно, слушаешься, то какая кому надобность тебя обижать? Господа образованные, понимают... За пять лет я ни разу в карцере не сидел, а бит был, дай бог память, не больше одного раза...
"What for?"
– За что?
"For fighting. I’ve got a heavy hand, Pavel Ivanych. Four Chinamen came into our yard; carrying firewood or something – I don’t remember. Well, I got bored, so I gave it to them, roughed up their sides, made one damned fellow’s nose bleed... The lieutenant saw it through the window, got angry, and boxed my ear."
– За драку. У меня рука тяжелая, Павел Иваныч. Вошли к нам во двор четыре манзы; дрова носили, что ли – не помню. Ну, мне скучно стало, я им того, бока помял, у одного проклятого из носа кровь пошла... Поручик увидел в окошко, осерчал и дал мне по уху.
"Foolish, pitiful man that you are..." whispers Pavel Ivanych. "You understand nothing."
– Глупый, жалкий ты человек... – шепчет Павел Иваныч. – Ничего ты не понимаешь.
He is quite worn out from the rocking and has closed his eyes; his head now falls back, now drops onto his chest. Several times he tries to lie down, but nothing comes of it: his breathlessness prevents him.
Он совсем изнемог от качки и закрыл глаза; голова у него то откидывается назад, то опускается на грудь. Несколько раз пробует он лечь, но ничего у него не выходит: мешает удушье.
"And why did you beat the four Chinamen?" he asks, a little later.
– А за что ты четырех манз побил? – спрашивает он, немного погодя.
"Just so. They came into the yard, and I beat them."
– Так. Во двор вошли, я и побил.
And silence falls... The card players go on playing for a couple of hours, with excitement and swearing, but the rocking wearies them too; they throw down the cards and lie down. Again the great pond appears to Gusev, the factory, the village... Again the sledge is driving, again Vanka is laughing, and foolish Akulka has thrown open her coat and stuck out her legs: look, good people, my felt boots aren’t like Vanka’s, mine are new.
И наступает тишина... Картежники играют часа два, с азартом и с руганью, но качка утомляет и их; они бросают карты и ложатся. Опять рисуется Гусеву большой пруд, завод, деревня... Опять едут сани, опять Ванька смеется, а Акулька-дура распахнула шубу и выставила ноги: глядите, мол, люди добрые, у меня не такие валенки, как у Ваньки, а новые.
"You’re in your sixth year and still no sense in you!" Gusev raves. "Instead of sticking your legs up, go on and bring your uncle the soldier some water to drink. I’ll give you a treat."
– Шестой годочек пошел, а всё еще разума нет! – бредит Гусев. – Заместо того, чтобы ноги задирать, поди-кась дядьке служивому напиться принеси. Гостинца дам.
Now Andron with his flintlock gun on his shoulder is carrying a slain hare, and behind him walks decrepit old Isaychik the Jew, offering to trade the hare for a piece of soap; now a black heifer is in the entryway, now Domna is sewing a shirt and crying about something, and now again the bull’s head without eyes, the black smoke...
Вот Андрон с кремневым ружьем на плече несет убитого зайца, а за ним идет дряхлый жид Исайчик и предлагает ему променять зайца на кусок мыла; вот черная телочка в сенях, вот Домна рубаху шьет и о чем-то плачет, а вот опять бычья голова без глаз, черный дым...
Up above someone shouted loudly, several sailors ran past; it seems something heavy was dragged across the deck, or something cracked. Again they ran past... Has something happened, some misfortune? Gusev raises his head, listens, and sees: the two soldiers and the sailor are again playing cards; Pavel Ivanych is sitting and moving his lips. It is stifling, there is no strength to breathe, one wants to drink, but the water is warm, disgusting... The rocking does not let up.
Наверху кто-то громко крикнул, пробежало несколько матросов; кажется, протащили по палубе что-то громоздкое или что-то треснуло. Опять пробежали... Уж не случилось ли несчастье? Гусев поднимает голову, прислушивается и видит: два солдата и матрос опять играют в карты; Павел Иваныч сидит и шевелит губами. Душно, нет сил дышать, пить хочется, а вода теплая, противная... Качка не унимается.
Suddenly something strange happens to the soldier who is playing cards... He calls hearts diamonds, gets muddled in the counting, and drops his cards, then smiles foolishly and fearfully, and looks around at everyone with his eyes.
Вдруг с солдатом-картежником делается что-то странное... Он называет черви бубнами, путается в счете и роняет карты, потом испуганно и глупо улыбается и обводит всех глазами.
"I’ll be right back, lads..." he says, and lies down on the floor.
– Я сейчас, братцы... – говорит он и ложится на пол.
Everyone is bewildered. They call to him, he does not answer.
Все в недоумении. Его окликают, он не отзывается.
"Stepan, maybe you’re not well? Eh?" asks the other soldier, the one with the bandaged hand. "Maybe we should call priest-na-strastnoy-nedele/">the priest? Eh?"
– Степан, может, тебе нехорошо? а? – спрашивает другой солдат с повязкой на руке. – Может, попа призвать? а?
"Have a drink of water, Stepan..." says the sailor. "Here, little brother, drink."
– Ты, Степан, воды выпей... – говорит матрос. – На, братишка, пей.
"Now why are you knocking his teeth with the mug like that?" Gusev grows angry. "Can’t you see, blockhead?"
– Ну, что ты его по зубам кружкой колотишь? – сердится Гусев. – Нешто не видишь, голова садовая?
"What?"
– Что?
"What!" Gusev mimics him. "There’s no breath in him, he’s dead! There’s your ’what’ for you! What senseless people, Lord have mercy!.."
– Что! – передразнивает Гусев. – В нем дыхания нет, помер! Вот тебе – и что! Экий народ неразумный, господи ты боже мой!..
III
III
There is no rocking, and Pavel Ivanych has grown cheerful. He is no longer angry. The expression of his face is boastful, provoking, and mocking. He looks as though he wants to say: "Yes, now I’ll tell you such a thing that you’ll all split your sides laughing." The round little window is open, and a soft breeze blows on Pavel Ivanych. Voices are heard, the splash of oars in the water... Right under the little window someone is wailing in a thin, unpleasant little voice: it must be a Chinaman singing.
Качки нет, и Павел Иваныч повеселел. Он уже не сердится. Выражение лица у него хвастливое, задорное и насмешливое. Он как будто хочет сказать: "Да, сейчас я скажу вам такую штуку, что вы все от смеха животы себе порвете". Круглое окошечко открыто, и на Павла Иваныча дует мягкий ветерок. Слышны голоса, шлепанье весел о воду... Под самым окошечком кто-то завывает тоненьким, противным голоском: должно быть, китаец поет.
"Yes, here we are at the roadstead," says Pavel Ivanych, smiling mockingly. "One more month or so, and we’ll be in Russia. Well now, my most esteemed gentlemen soldier-boors. I’ll arrive in Odessa, and from there straight to Kharkov. In Kharkov I have a literary friend. I’ll go to him and say: well, brother, leave off for a while your vile subjects about women’s little love affairs and the beauties of nature, and expose the two-legged scum instead... Here are some themes for you..."
– Да, вот мы и на рейде, – говорит Павел Иваныч, насмешливо улыбаясь. – Еще какой-нибудь один месяц, и мы в России. Нда-с, многоуважаемые господа солдафоны. Приеду в Одессу, а оттуда прямо в Харьков. В Харькове у меня литератор приятель. Приду к нему и скажу: ну, брат, оставь на время свои гнусные сюжеты насчет бабьих амуров и красот природы и обличай двуногую мразь... Вот тебе темы...
For a minute he thinks about something, then says:
Минуту он думает о чем-то, потом говорит:
"Gusev, do you know how I fooled them?"
– Гусев, а ты знаешь, как я надул их?
"Fooled whom, Pavel Ivanych?"
– Кого, Павел Иваныч?
"Why, those very ones... You understand, on this steamer there exist only first and third class, and in third class only muzhiks – that is, boors – are allowed to travel. But if you’re wearing a jacket, and even at a distance look something like a gentleman or a bourgeois, then be so good as to travel first class. You may burst, but you must lay out five hundred rubles. Why, I ask, have you established such an order? Is it perhaps to raise the prestige of the Russian intelligentsia? ’Not in the least. We simply don’t let you in, because in third class no decent person can travel: it’s much too foul and disgraceful there.’ Indeed? My thanks for your concern for decent people. But in any case, foul or fine as it may be there, I haven’t got five hundred rubles. I haven’t robbed the treasury, I haven’t exploited the natives, I haven’t dealt in contraband, I haven’t flogged anyone to death, so judge for yourselves: have I not the right to sit in first class, still more to count myself among the Russian intelligentsia? But logic doesn’t get through to them... I had to resort to deception. I put on a peasant coat and big boots, made a drunken, boorish mug, and went up to the agent: ’Give me,’ I said, ’your high nobility, a little ticket...’"
– Да этих самых... Понимаешь ли, тут на пароходе существуют только первый и третий классы, причем в третьем классе дозволяется ехать одним только мужикам, то есть хамам. Если же ты в пиджаке и хоть издали похож на барина или на буржуа, то изволь ехать в первом классе. Хоть тресни, а выкладывай пятьсот рублей. К чему, спрашиваю, завели вы такой порядок? Уж не хотите ли поднять этим престиж российской интеллигенции? "Нисколько. Не пускаем вас просто потому, что в третьем классе нельзя ехать порядочному человеку: уж очень там скверно и безобразно". Да-с? Благодарю, что так заботитесь о порядочных людях. Но во всяком случае, скверно там или хорошо, а пятисот рублей у меня нет. Казны я не грабил, инородцев не эксплоатировал, контрабандой не занимался, никого не запорол до смерти, а потому судите: имею ли я право восседать в первом классе, а тем паче причислять себя к российской интеллигенции? Но их логикой не проймешь... Пришлось прибегнуть к надувательству. Надел я чуйку и большие сапоги, состроил пьяную хамскую рожу и иду к агенту: "Давай, говорю, ваше высокоблагородие, билетишко..."
"And what rank are you yourself?" asks the sailor.
– А вы сами какого звания? – спрашивает матрос.
"Clerical. My father was an honest priest. He always told the mighty of this world the truth to their faces, and suffered much for it."
– Духовного. Мой отец был честный поп. Всегда говорил великим мира сего правду в глаза и за это много страдал.
Pavel Ivanych has grown weary of talking and gasps for breath, but goes on all the same:
Павел Иваныч утомился говорить и задыхается, но все-таки продолжает:
"Yes, I always speak the truth to a man’s face... I fear nothing and no one. In that respect the difference between me and you is enormous. You are dark, blind people, downtrodden, you see nothing, and what you do see you don’t understand... You’re told the wind breaks loose from a chain, that you’re cattle, Pechenegs, and you believe it; you’re struck on the neck, and you kiss the hand that struck you; some animal in a raccoon coat robs you and then flings you a fifteen-kopeck piece for tea, and you say: ’If you please, sir, your hand.’ You’re pariahs, pitiful people... I am another matter. I live consciously, I see everything, as an eagle or a hawk sees when it flies over the earth, and I understand everything. I am protest incarnate. I see arbitrary tyranny – I protest, I see a hypocrite and a Pharisee – I protest, I see a triumphant swine – I protest. And I am unconquerable, no Spanish Inquisition can make me hold my tongue. Yes... Cut out my tongue – I will protest in mime, wall me up in a cellar – I will shout from there so that it can be heard a mile off, or I will starve myself to death, so that there will be one more pood on their black conscience, kill me – I will come back as a ghost. All my acquaintances tell me: ’You are the most unbearable man, Pavel Ivanych!’ I am proud of such a reputation. I served three years in the Far East, and left behind a memory for a hundred years: I quarreled with everyone. My friends write from Russia: ’Don’t come back.’ And I’ll just up and come back to spite them... Yes... Now that is life, I understand it. That can be called living."
– Да, я всегда говорю в лицо правду... Я никого и ничего не боюсь. В этом отношении между мной и вами – разница громадная. Вы люди темные, слепые, забитые, ничего вы не видите, а что видите, того не понимаете... Вам говорят, что ветер с цепи срывается, что вы скоты, печенеги, вы и верите; по шее вас бьют, вы ручку целуете; ограбит вас какое-нибудь животное в енотовой шубе и потом швырнет вам пятиалтынный на чай, а вы: "Пожалуйте, барин, ручку". Парии вы, жалкие люди... Я же другое дело. Я живу сознательно, я всё вижу, как видит орел или ястреб, когда летает над землей, и всё понимаю. Я воплощенный протест. Вижу произвол – протестую, вижу ханжу и лицемера – протестую, вижу торжествующую свинью – протестую. И я непобедим, никакая испанская инквизиция не может заставить меня замолчать. Да... Отрежь мне язык – буду протестовать мимикой, замуравь меня в погреб – буду кричать оттуда так, что за версту будет слышно, или уморю себя голодом, чтоб на их черной совести одним пудом было больше, убей меня – буду являться тенью. Все знакомые говорят мне: "Невыносимейший вы человек, Павел Иваныч!" Горжусь такой репутацией. Прослужил на Дальнем Востоке три года, а оставил после себя память на сто лет: со всеми разругался. Приятели пишут из России: "Не приезжай". А я вот возьму, да на зло и приеду... Да... Вот это жизнь, я понимаю. Это можно назвать жизнью.
Gusev is not listening and looks out the little window. On the transparent, tenderly turquoise water, all bathed in blinding, hot sunlight, a boat is rocking. In it stand naked Chinamen, holding up cages with canaries and shouting:
Гусев не слушает и смотрит в окошечко. На прозрачной, нежно-бирюзовой воде, вся залитая ослепительным, горячим солнцем, качается лодка. В ней стоят голые китайцы, протягивают вверх клетки с канарейками и кричат:
"It sings! It sings!"
– Поет! Поет!
Another boat bumped against the first, a steam launch ran past. And here is another boat: in it sits a fat Chinaman eating rice with chopsticks. The water rocks lazily, white gulls hover lazily above it.
О лодку стукнулась другая лодка, пробежал паровой катер. А вот еще лодка: сидит в ней толстый китаец и ест палочками рис. Лениво колышется вода, лениво носятся над нею белые чайки.
"That fat one there could use a smack on the neck..." thinks Gusev, looking at the fat Chinaman and yawning.
"Вот этого жирного по шее бы смазать..." – думает Гусев, глядя на толстого китайца и зевая.
He dozes, and it seems to him that all of nature is drowsing. Time runs fast. The day passes unnoticed, unnoticed the dark comes on... The steamer no longer stands in place, but is going on somewhere further.
Он дремлет, и кажется ему, что вся природа находится в дремоте. Время бежит быстро. Незаметно проходит день, незаметно наступают потемки... Пароход не стоит уж на месте, а идет куда-то дальше.
IV
IV
Two days pass. Pavel Ivanych no longer sits up, but lies down; his eyes are closed, his nose seems to have grown sharper.
Проходит два дня. Павел Иваныч уж не сидит, а лежит; глаза у него закрыты, нос стал как будто острее.
"Pavel Ivanych!" Gusev calls to him. "Ah, Pavel Ivanych!"
– Павел Иваныч! – окликает его Гусев. – А, Павел Иваныч!
Pavel Ivanych opens his eyes and moves his lips.
Павел Иваныч открывает глаза и шевелит губами.
"Aren’t you well?"
– Вам нездорово?
"It’s nothing..." answers Pavel Ivanych, gasping. "It’s nothing, on the contrary... better... You see, I can even lie down now... Easier..."
– Ничего... – отвечает Павел Иваныч, задыхаясь. – Ничего, даже, напротив... лучше... Видишь, я уже и лежать могу... Полегчало...
"Well, thank God for that, Pavel Ivanych."
– Ну, и слава богу, Павел Иваныч.
"When I compare myself to you, I feel sorry for you... poor fellows. My lungs are healthy, this cough of mine is from the stomach... I could endure hell itself, let alone the Red Sea! Besides, I take a critical view both of my illness and of medicines. But you... you are dark people... It is hard for you, very, very hard!"
– Как сравнишь себя с вами, жалко мне вас... бедняг. Легкие у меня здоровые, а кашель это желудочный... Я могу перенести ад, не то что Красное море! К тому же, я отношусь критически и к болезни своей, и к лекарствам. А вы... вы темные... Тяжело вам, очень, очень тяжело!
There is no rocking, it is calm, but it is stifling and hot as in a bathhouse; it is hard not only to speak but even to listen. Gusev hugs his knees, lays his head on them, and thinks about his native parts. My God, in such stifling heat what a pleasure it is to think of snow and cold! You drive in a sledge; suddenly the horses take fright at something and bolt... Heedless of roads, or ditches, or ravines, they race like mad things through the whole village, across the pond, past the factory, then across the field... "Hold them!" shout the factory folk and passersby at the top of their voices. "Hold them!" But why hold them! Let the sharp, cold wind beat in your face and bite your hands, let clumps of snow, thrown up by the hooves, fall on your cap, down your collar, on your neck, on your chest, let the runners screech and the traces and whiffletrees tear loose, devil take them entirely! And what a pleasure it is, when the sledge overturns and you go flying headlong at full speed into a snowdrift, face first into the snow, and then you get up all white, with icicles on your mustache; no cap, no mittens, your belt come undone... People laugh, dogs bark...
Качки нет, тихо, но зато душно и жарко, как в бане; не только говорить, но даже слушать трудно. Гусев обнял колени, положил на них голову и думает о родной стороне. Боже мой, в такую духоту какое наслаждение думать о снеге и холоде! Едешь на санях; вдруг лошади испугались чего-то и понесли... Не разбирая ни дорог, ни канав, ни оврагов, несутся они, как бешеные, по всей деревне, через пруд, мимо завода, потом по полю... "Держи! – кричат во все горло заводские и встречные. – Держи!" Но зачем держать! Пусть резкий, холодный ветер бьет в лицо и кусает руки, пусть комья снега, подброшенные копытами, падают на шапку, за воротник, на шею, на грудь, пусть визжат полозья и обрываются постромки и вальки, чёрт с ними совсем! А какое наслаждение, когда опрокидываются сани и летишь со всего размаху в сугроб, прямо лицом в снег, а потом встанешь весь белый, с сосульками на усах; ни шапки, ни рукавиц, пояс развязался... Люди хохочут, собаки лают...
Pavel Ivanych half opens one eye, looks with it at Gusev, and asks quietly:
Павел Иваныч открывает наполовину один глаз, глядит им на Гусева и спрашивает тихо:
"Gusev, did your commander steal?"
– Гусев, твой командир крал?
"Who’s to know, Pavel Ivanych! We don’t know, it doesn’t reach us."
– А кто ж его знает, Павел Иваныч! Мы не знаем, до нас не доходит.
And then much time passes in silence. Gusev thinks, raves, and keeps drinking water; it is hard for him to speak, hard to listen, and he is afraid that someone will speak to him. An hour passes, then another, a third; evening comes, then night, but he does not notice it, and just sits and thinks about the frost.
И затем много времени проходит в молчании. Гусев думает, бредит и то и дело пьет воду; ему трудно говорить, трудно слушать, и боится он, чтоб с ним не заговорили. Проходит час, другой, третий; наступает вечер, потом ночь, но он не замечает этого, а всё сидит и думает о морозе.
It sounds as though someone has come into the sick bay, voices are heard, but five minutes pass, and everything falls silent.
Слышно, как будто кто вошел в лазарет, раздаются голоса, но проходит минут пять, и всё смолкает.
"The kingdom of heaven, eternal rest," says the soldier with the bandaged hand. "He was a restless man!"
– Царство небесное, вечный покой, – говорит солдат с повязкой на руке. – Неспокойный был человек!
"What?" asks Gusev. "Who?"
– Что? – спрашивает Гусев. – Кого?
"Dead. They’ve just carried him up above."
– Помер. Сейчас наверх унесли.
"Well, what of it," mutters Gusev, yawning. "The kingdom of heaven."
– Ну, что ж, – бормочет Гусев, зевая. – Царство небесное.
"What do you think, Gusev?" asks the bandaged soldier after a moment’s silence. "Will he be in the kingdom of heaven, or not?"
– Как, по-твоему, Гусев? – спрашивает после некоторого молчания солдат с повязкой. – Будет он в царстве небесном или нет?
"Who are you talking about?"
– Про кого ты?
"About Pavel Ivanych."
– Про Павла Иваныча.
"He will... he suffered a long time. And besides, he’s of clerical rank, and priests have a lot of relations. They’ll pray him through."
– Будет... мучился долго. И то взять, из духовного звания, а у попов родни много. Замолят.
The bandaged soldier sits down on the bunk beside Gusev and says in a low voice:
Солдат с повязкой садится на койку к Гусеву и говорит вполголоса:
"And you too, Gusev, you’re not long for this world. You won’t make it to Russia."
– И ты, Гусев, не жилец на этом свете. Не доедешь ты до России.
"Did the doctor or the medic say so?" asks Gusev.
– Нешто доктор или фельдшер сказывал? – спрашивает Гусев.
"Not that anyone said so, but you can see it... A man who’s soon going to die, you can tell right off. You don’t eat, you don’t drink, you’ve grown so thin – it’s frightening to look at you. Consumption, in a word. I’m not saying this to trouble you, but so that, maybe, you’ll want to take communion and be anointed. And if you’ve got any money, you ought to hand it over to the senior officer."
– Не то, чтобы кто сказывал, а видать... Человека, который скоро помрет, сразу видно. Не ешь ты, не пьешь, исхудал – глядеть страшно. Чахотка, одним словом. Я говорю не для того, чтобы тебя тревожить, а к тому, может, ты захочешь причаститься и собороваться. А ежели у тебя деньги есть, то сдал бы ты их старшему офицеру.
"I never wrote home..." sighs Gusev. "I’ll die, and they won’t even know."
– Я домой не написал... – вздыхает Гусев. – Помру, и не узнают.
"They’ll find out," says the sick sailor in his bass voice. "When you die, they’ll write it down here in the ship’s log, in Odessa they’ll give the military commandant an extract, and he’ll send it on to the district or wherever..."
– Узнают, – говорит басом больной матрос. – Когда помрешь, здесь запишут в вахтенный журнал, в Одессе дадут воинскому начальнику выписку, а тот пошлет в волость или куда там...
Gusev grows uneasy at such talk, and some sort of desire begins to torment him. He drinks water – that’s not it; he reaches toward the round little window and breathes in the hot, damp air – that’s not it either; he tries to think of his native parts, of the frost – that’s not it either... At last it seems to him that if he stays even one more minute in the sick bay, he will surely suffocate.
Гусеву становится жутко от такого разговора, и начинает его томить какое-то желание. Пьет он воду – не то; тянется к круглому окошечку и вдыхает горячий, влажный воздух – не то; старается думать о родной стороне, о морозе – не то... Наконец, ему кажется, что если он еще хоть одну минуту пробудет в лазарете, то непременно задохнется.
"It’s hard, lads..." he says. "I’ll go up top. Take me up, for Christ’s sake, up top!"
– Тяжко, братцы... – говорит он. – Я пойду наверх. Сведите меня, ради Христа, наверх!
"All right," agrees the bandaged soldier. "You won’t make it on your own, I’ll carry you. Hold on to my neck."
– Ладно, – соглашается солдат с повязкой. – Ты не дойдешь, я тебя снесу. Держись за шею.
Gusev puts his arms around the soldier’s neck, the other grasps him with his sound arm and carries him up. On deck the men on indefinite furlough, soldiers and sailors, lie sleeping every which way; there are so many of them it is hard to pass through.
Гусев обнимает солдата за шею, тот обхватывает его здоровою рукою и несет наверх. На палубе вповалку спят бессрочноотпускные солдаты и матросы; их так много, что трудно пройти.
"Stand on the ground here," says the bandaged soldier quietly. "Follow me slowly, hold on to my shirt..."
– Становись наземь, – говорит тихо солдат с повязкой. – Иди за мной потихоньку, держись за рубаху...
It is dark. There are no lights either on deck, or on the masts, or anywhere around on the sea. Right at the very bow stands motionless, like a statue, the sentry, but it looks as though he too is asleep. It seems as if the steamer is left to its own will and goes wherever it pleases.
Темно. Нет огней ни на палубе, ни на мачтах, ни кругом на море. На самом носу стоит неподвижно, как статуя, часовой, но похоже на то, как будто и он спит. Кажется, что пароход предоставлен собственной воле и идет, куда хочет.
"They’ll throw Pavel Ivanych into the sea now..." says the bandaged soldier. "Into a sack and into the water."
– В море теперь Павла Иваныча бросят... – говорит солдат с повязкой. – В мешок да в воду.
"Yes. That’s the custom."
– Да. Порядок такой.
"But it’s better to lie in the ground at home. At least your mother would come to the grave and have a cry."
– А дома в земле лучше лежать. Всё хоть мать придет на могилку, да поплачет.
"That’s known."
– Известно.
There is a smell of dung and hay. Oxen stand by the rail with lowered heads. One, two, three... eight of them! And here’s a little horse too. Gusev reaches out his hand to pat it, but it tossed its head, bared its teeth, and tries to bite his sleeve.
Запахло навозом и сеном. Понурив головы, стоят у борта быки. Раз, два, три... восемь штук! А вот и маленькая лошадка. Гусев протягивает руку, чтобы приласкать ее, но она мотнула головой, оскалила зубы и хочет укусить его за рукав.
"Damn you..." Gusev grows angry.
– Прроклятая... – сердится Гусев.
The two of them, he and the soldier, make their way quietly to the bow, then stand by the rail and look silently now up, now down. Above, a deep sky, clear stars, peace and quiet – exactly as at home in the village, but below – darkness and disorder. For no reason at all, the tall waves make a noise. Whichever wave you look at, each one strains to rise higher than all the rest, and presses down and drives another before it; and upon it, with a roar, its white mane gleaming, a third wave comes rushing, just as fierce and hideous.
Оба, он и солдат, тихо пробираются к носу, потом становятся у борта и молча глядят то вверх, то вниз. Наверху глубокое небо, ясные звезды, покой и тишина – точь-в-точь как дома в деревне, внизу же – темнота и беспорядок. Неизвестно для чего, шумят высокие волны. На какую волну ни посмотришь, всякая старается подняться выше всех, и давит, и гонит другую; на нее с шумом, отсвечивая своей белой гривой, налетает третья, такая же свирепая и безобразная.
The sea has neither sense nor pity. Were the steamer smaller, and not made of thick iron, the waves would smash it without the least regret and devour all the people, without distinguishing saints from sinners. The steamer, too, has a senseless and cruel expression. This beaked monster forges ahead and cuts through millions of waves in its path; it fears neither darkness, nor wind, nor space, nor solitude, nothing is anything to it, and if the ocean had its own people, then this monster would crush them too, without distinguishing saints from sinners.
У моря нет ни смысла, ни жалости. Будь пароход поменьше и сделан не из толстого железа, волны разбили бы его без всякого сожаления и сожрали бы всех людей, не разбирая святых и грешных. У парохода тоже бессмысленное и жестокое выражение. Это носатое чудовище прет вперед и режет на своем пути миллионы волн; оно не боится ни потемок, ни ветра, ни пространства, ни одиночества, ему всё нипочем, и если бы у океана были свои люди, то оно, чудовище, давило бы их, не разбирая тоже святых и грешных.
"Where are we now?" asks Gusev.
– Где мы теперь? – спрашивает Гусев.
"I don’t know. Must be in the ocean."
– Не знаю. Должно, в океане.
"No land in sight..."
– Не видать земли...
"Where would there be! They say we won’t see it for another seven days."
– Где ж! Говорят, только через семь дней увидим.
Both soldiers look at the white foam, phosphorescent in the dark, and are silent, thinking. Gusev is the first to break the silence.
Оба солдата смотрят на белую пену, отсвечивающую фосфором, молчат и думают. Первый нарушает молчание Гусев.
"There’s nothing frightening in it," he says. "Only it’s eerie, as if you were sitting in a dark forest, but if, say, they lowered a boat right now and the officer ordered us to row a hundred versts out to sea to catch fish – I’d go. Or say, if a baptized man fell into the water now – I’d jump in after him too. I wouldn’t save a German or a Chinaman, but for a baptized man I’d go in."
– А ничего нету страшного, – говорит он. – Только жутко, словно в темном лесу сидишь, а ежели б, положим, спустили сейчас на воду шлюпку и офицер приказал ехать за сто верст в море рыбу ловить – поехал бы. Или, скажем, крещеный упал бы сейчас в воду – упал бы и я за им. Немца или манзу не стал бы спасать, а за крещеным полез бы.
"And is it frightening to die?"
– А помирать страшно?
"Frightening. I’m sorry for the household. My brother’s at home, you know, not a steady man: a drunkard, beats his wife for nothing, doesn’t honor our parents. Without me it’ll all go to ruin, and father and the old woman, look, will end up begging in the world. Still, brother, my legs won’t hold me up, and it’s stifling here too... Let’s go to sleep."
– Страшно. Мне хозяйства жалко. Брат у меня дома, знаешь, не степенный: пьяница, бабу зря бьет, родителей не почитает. Без меня всё пропадет и отец со старухой, гляди, по миру пойдут. Одначе, брат, ноги у меня не стоят, да и душно тут... Пойдем спать.
V
V
Gusev returns to the sick bay and lies down on his bunk. As before, some undefined desire torments him, and he simply cannot understand what it is he needs. There is a weight on his chest, a pounding in his head, his mouth is so dry it is hard to move his tongue. He dozes and raves, and worn out by nightmares, coughing, and the stifling air, toward morning he falls fast asleep. He dreams that in the barracks they have just taken the bread out of the oven, and he has climbed into the oven and is steaming himself there with a birch bath-whisk. He sleeps for two days, and on the third, at noon, two sailors come down from above and carry him out of the sick bay.
Гусев возвращается в лазарет и ложится на койку. По-прежнему томит его неопределенное желание и он никак не может понять, что ему нужно. В груди давит, в голове стучит, во рту так сухо, что трудно пошевельнуть языком. Он дремлет и бредит и, замученный кошмарами, кашлем и духотой, к утру крепко засыпает. Снится ему, что в казарме только что вынули хлеб из печи, а он залез в печь и парится в ней березовым веником. Спит он два дня, а на третий в полдень приходят сверху два матроса и выносят его из лазарета.
They sew him up in sailcloth, and to make him heavier, they put in with him two iron grate-bars. Sewn up in the sailcloth, he comes to look like a carrot or a radish: wide at the head, narrow toward the feet... Before sunset they carry him out onto the deck and lay him on a plank; one end of the plank rests on the rail, the other on a box set on a stool. Round about stand the men on indefinite furlough and the crew, bareheaded.
Его зашивают в парусину и, чтобы он стал тяжелее, кладут вместе с ним два железных колосника. Зашитый в парусину, он становится похожим на морковь или редьку: у головы широко, к ногам узко... Перед заходом солнца выносят его на палубу и кладут на доску; один конец доски лежит на борте, другой на ящике, поставленном на табурете. Вокруг стоят бессрочноотпускные и команда без шапок.
"Blessed is our God," the priest begins, "always, now and ever, and unto ages of ages!"
– Благословен бог наш, – начинает священник, – всегда, ныне и присно и во веки веков!
"Amen!" sing three sailors.
– Аминь! – поют три матроса.
The men on indefinite furlough and the crew cross themselves and glance sideways at the waves. It is strange that a man is sewn up in sailcloth and that he is about to fly into the waves. Can this really happen to anyone at all?
Бессрочноотпускные и команда крестятся и поглядывают в сторону на волны. Странно, что человек зашит в парусину и что он полетит сейчас в волны. Неужели это может случиться со всяким?
The priest sprinkles Gusev with earth and bows. They sing "eternal memory."
Священник посыпает Гусева землей и кланяется. Поют "вечную память".
The watchman raises the end of the plank, Gusev slides off it, flies down headfirst, then turns over in the air and – splash! Foam covers him, and for an instant he seems wrapped in lace, but that instant passes – and he vanishes into the waves.
Вахтенный приподнимает конец доски, Гусев сползает с нее, летит вниз головой, потом перевертывается в воздухе и – бултых! Пена покрывает его, и мгновение кажется он окутанным в кружева, но прошло это мгновение – и он исчезает в волнах.
He sinks quickly to the bottom. Will he reach it? To the bottom, they say, is four versts. Having gone down some eight or ten fathoms, he begins to move slower and slower, swaying evenly, as if pondering something, and, caught by the current, is now being carried sideways faster than downward.
Он быстро идет ко дну. Дойдет ли? До дна, говорят, четыре версты. Пройдя сажен восемь-десять, он начинает идти тише и тише, мерно покачивается, точно раздумывает, и, увлекаемый течением, уж несется в сторону быстрее, чем вниз.
But then, on his way, he meets a shoal of little fish, the kind called pilot fish. Seeing the dark body, the fish stop short, as though rooted to the spot, and then all at once turn back and vanish. Less than a minute later they come flying back again like arrows, straight at Gusev, and begin cutting zigzags through the water around him...
Но вот встречает он на пути стаю рыбок, которых называют лоцманами. Увидев темное тело, рыбки останавливаются, как вкопанные, и вдруг все разом поворачивают назад и исчезают. Меньше чем через минуту они быстро, как стрелы, опять налетают на Гусева и начинают зигзагами пронизывать вокруг него воду...
After that another dark body appears. It is a shark. Gravely and reluctantly, as if not noticing Gusev, it swims in beneath him, and he settles down onto its back, then it turns belly-up, basking in the warm, transparent water, and lazily opens its jaws with their two rows of teeth. The pilot fish are in ecstasy; they have stopped and are watching to see what happens next. Having toyed with the body a while, the shark reluctantly brings its jaws up under it, cautiously touches it with its teeth, and the sailcloth tears open along the whole length of the body, from head to feet; one grate-bar falls out and, frightening the pilot fish and striking the shark on the side, sinks quickly to the bottom.
После этого показывается другое темное тело. Это акула. Она важно и нехотя, точно не замечая Гусева, подплывает под него, и он опускается к ней на спину, затем она поворачивается вверх брюхом, нежится в теплой, прозрачной воде и лениво открывает пасть с двумя рядами зубов. Лоцмана в восторге; они остановились и смотрят, что будет дальше. Поигравши телом, акула нехотя подставляет под него пасть, осторожно касается зубами, и парусина разрывается во всю длину тела, от головы до ног; один колосник выпадает и, испугавши лоцманов, ударивши акулу по боку, быстро идет ко дну.
And up above, meanwhile, over on the side where the sun is setting, clouds are gathering; one cloud looks like a triumphal arch, another like a lion, a third like a pair of scissors... From behind the clouds a broad green ray comes out and stretches to the very middle of the sky; a little later, beside it lies a violet one, beside that a golden one, then a pink one... The sky turns a tender lilac. Gazing at this splendid, enchanting sky, the ocean at first scowls, but soon it too takes on colors tender, joyous, passionate, such as are hard to name in human speech.
А наверху в это время, в той стороне, где заходит солнце, скучиваются облака; одно облако похоже на триумфальную арку, другое на льва, третье на ножницы... Из-за облаков выходит широкий зеленый луч и протягивается до самой средины неба; немного погодя рядом с этим ложится фиолетовый, рядом с ним золотой, потом розовый... Небо становится нежно-сиреневым. Глядя на это великолепное, очаровательное небо, океан сначала хмурится, но скоро сам приобретает цвета ласковые, радостные, страстные, какие на человеческом языке и назвать трудно.