After the name-day dinner, with its eight courses and its endless conversations, the host’s wife, Olga Mikhailovna, went out into the garden. The duty of smiling and talking without a break, the clatter of dishes, the fluster of the servants, the long intervals between courses, and the corset she had put on to hide her pregnancy from the guests, had worn her out to the point of exhaustion. She wanted to get far away from the house, sit in the shade, and rest her mind on thoughts of the child who was due to be born in another two months or so. She had grown used to the way these thoughts came to her whenever she turned off the main avenue onto the narrow path; there, in the thick shade of the plum and cherry trees, dry twigs scratched at her shoulders and neck, spiderweb settled on her face, and in her mind there grew up the image of a small person of indeterminate sex, with indistinct features, until it began to seem that it was not the web tickling her face and neck but this little person; and when, at the end of the path, a thin wattle fence appeared, and behind it the fat-bellied hives with their tile-shard roofs, when in the still, stagnant air the smell of hay and honey began to rise and the gentle hum of bees could be heard, the little person took complete possession of Olga Mikhailovna. She would sit down on the little bench by the wicker shelter woven from osiers, and set to thinking.

После именинного обеда, с его восемью блюдами и бесконечными разговорами, жена именинника Ольга Михайловна пошла в сад. Обязанность непрерывно улыбаться и говорить, звон посуды, бестолковость прислуги, длинные обеденные антракты и корсет, который она надела, чтобы скрыть от гостей свою беременность, утомили ее до изнеможения. Ей хотелось уйти подальше от дома, посидеть в тени и отдохнуть на мыслях о ребенке, который должен был родиться у нее месяца через два. Она привыкла к тому, что эти мысли приходили к ней, когда она с большой аллеи сворачивала влево на узкую тропинку; тут в густой тени слив и вишен сухие ветки царапали ей плечи и шею, паутина садилась на лицо, а в мыслях вырастал образ маленького человечка неопределенного пола, с неясными чертами, и начинало казаться, что не паутина ласково щекочет лицо и шею, а этот человечек; когда же в конце тропинки показывался жидкий плетень, а за ним пузатые ульи с черепяными крышками, когда в неподвижном, застоявшемся воздухе начинало пахнуть и сеном и медом и слышалось кроткое жужжанье пчел, маленький человечек совсем овладевал Ольгой Михайловной. Она садилась на скамеечке около шалаша, сплетенного из лозы, и принималась думать.

This time too she reached the bench, sat down, and began to think; but in her imagination, instead of the little person, there rose up the big people she had just left. It troubled her greatly that she, the hostess, had abandoned her guests; and she recalled how, at dinner, her husband Pyotr Dmitrich and her uncle Nikolai Nikolaich had argued about trial by jury, about the press, and about women’s education; her husband arguing, as usual, in order to show off his conservatism before the guests, and above all in order not to agree with her uncle, whom he disliked; while her uncle contradicted him and picked at his every word in order to show the company that he, the uncle, despite his fifty-nine years, had kept in himself the freshness of spirit and freedom of thought of a young man. And Olga Mikhailovna herself, toward the end of dinner, had lost her patience and begun clumsily defending the women’s courses – not because the courses needed defending, but simply because she wanted to spite her husband, who, in her opinion, was being unjust. The guests were worn out by this argument, but every one of them found it necessary to join in and talked a great deal, though none of them cared in the least either about trial by jury or about women’s education...

И на этот раз она дошла до скамеечки, села и стала думать; но в ее воображении вместо маленького человечка вставали большие люди, от которых она только что ушла. Ее сильно беспокоило, что она, хозяйка, оставила гостей; и вспоминала она, как за обедом ее муж Петр Дмитрич и ее дядя Николай Николаич спорили о суде присяжных, о печати и о женском образовании; муж по обыкновению спорил для того, чтобы щегольнуть перед гостями своим консерватизмом, а главное – чтобы не соглашаться с дядей, которого он не любил; дядя же противоречил ему и придирался к каждому его слову для того, чтобы показать обедающим, что он, дядя, несмотря на свои 59 лет, сохранил еще в себе юношескую свежесть духа и свободу мысли. И сама Ольга Михайловна под конец обеда не выдержала и стала неумело защищать женские курсы – не потому, что эти курсы нуждались в защите, а просто потому, что ей хотелось досадить мужу, который, по ее мнению, был несправедлив. Гостей утомил этот спор, но все они нашли нужным вмешаться и говорили много, хотя всем им не было никакого дела ни до суда присяжных, ни до женского образования...

Olga Mikhailovna sat on this side of the fence, near the shelter. The sun was hiding behind clouds, the trees and the air had turned sullen, as before rain, but for all that it was hot and close. The hay, mown the day before St Peter’s day, lay ungathered, mournful, its faded flowers scattered through it, giving off a heavy, cloying smell. It was quiet. Beyond the fence the bees hummed monotonously...

Ольга Михайловна сидела по сю сторону плетня, около шалаша. Солнце пряталось за облаками, деревья и воздух хмурились, как перед дождем, но, несмотря на это, было жарко и душно. Сено, скошенное под деревьями накануне Петрова дня, лежало неубранное, печальное, пестрея своими поблекшими цветами и испуская тяжелый приторный запах. Было тихо. За плетнем монотонно жужжали пчелы...

Suddenly footsteps and voices were heard. Someone was walking along the path toward the apiary.

Неожиданно послышались шаги и голоса. Кто-то шел по тропинке к пасеке.

"It’s close!" said a woman’s voice. "What do you think, will it rain or not?"

– Душно! – сказал женский голос. – Как, по-вашему, будет дождь или нет?

"It will, my charmer, but not before night," a very familiar man’s voice answered languidly. "A good rain’s coming."

– Будет, моя прелесть, но не раньше ночи, – ответил томно очень знакомый мужской голос. – Хороший дождь будет.

Olga Mikhailovna reasoned that if she hurried to hide in the shelter, she would not be noticed and they would walk past, and she would not have to talk and smile with an effort. She gathered up her dress, bent down, and went into the shelter. At once her face, neck, and arms were struck by air as hot and stifling as steam. If it had not been for the closeness and the stale smell of rye bread, dill, and osier that took one’s breath away, then here, under the straw roof and in the half-dark, it would have been excellent to hide from the guests and think about the little person. It was cosy and quiet.

Ольга Михайловна рассудила, что если она поспешит спрятаться в шалаш, то ее не заметят и пройдут мимо, и ей не нужно будет говорить и напряженно улыбаться. Она подобрала платье, нагнулась и вошла в шалаш. Тотчас же лицо, шею и руки ее обдало горячим и душным, как пар, воздухом. Если бы не духота и не спертый запах ржаного хлеба, укропа и лозы, от которого захватывало дыхание, то тут, под соломенною крышей и в сумерках, отлично можно было бы прятаться от гостей и думать о маленьком человечке. Уютно и тихо.

"What a nice little spot this is!" said the woman’s voice. "Let’s sit here a while, Pyotr Dmitrich."

– Какое здесь хорошенькое местечко! – сказал женский голос. – Посидимте здесь, Петр Дмитрич.

Olga Mikhailovna began looking through the crack between two branches of brushwood. She saw her husband Pyotr Dmitrich and their guest Lyubochka Sheller, a seventeen-year-old girl who had recently finished at the institute. Pyotr Dmitrich, his hat pushed back on his head, languid and lazy from having drunk a great deal at dinner, was strolling along by the fence with a rolling gait, raking the hay into a pile with his foot; Lyubochka, flushed from the heat and, as always, pretty, stood with her hands clasped behind her back, watching the lazy movements of his large, handsome body.

Ольга Михайловна стала глядеть в щель между двумя хворостинами. Она увидала своего мужа Петра Дмитрича и гостью Любочку Шеллер, семнадцатилетнюю девочку, недавно кончившую в институте. Петр Дмитрич, со шляпой на затылке, томный и ленивый оттого, что много пил за обедом, вразвалку ходил около плетня и ногой сгребал в кучу сено; Любочка, розовая от жары и, как всегда, хорошенькая, стояла, заложив руки назад, и следила за ленивыми движениями его большого красивого тела.

Olga Mikhailovna knew that her husband was liked by women, and did not like seeing him with them. There was nothing out of the ordinary in the fact that Pyotr Dmitrich was lazily raking hay together so as to sit on it with Lyubochka and chat about trifles; nor was there anything out of the ordinary in the fact that pretty Lyubochka was looking at him meekly, but all the same Olga Mikhailovna felt vexation with her husband, and fear and pleasure at being able to eavesdrop now.

Ольга Михайловна знала, что ее муж нравится женщинам, и – не любила видеть его с ними. Ничего особенного не было в том, что Петр Дмитрич лениво сгребал сено, чтобы посидеть на нем с Любочкой и поболтать о пустяках; ничего не было особенного и в том, что хорошенькая Любочка кротко глядела на него, но всё же Ольга Михайловна почувствовала досаду на мужа, страх и удовольствие оттого, что ей можно сейчас подслушать.

"Sit down, enchantress," said Pyotr Dmitrich, sinking onto the hay and stretching. "There now. Well, tell me something."

– Садитесь, очаровательница, – сказал Петр Дмитрич, опускаясь на сено и потягиваясь. – Вот так. Ну, расскажите мне что-нибудь.

"As if! I’ll tell you something and you’ll fall asleep."

– Вот еще! Я стану рассказывать, а вы уснете.

"Me, fall asleep? Allah kerim! How could I fall asleep when such little eyes are looking at me?"

– Я усну? Аллах керим! Могу ли я уснуть, когда на меня глядят такие глазки?

There was nothing out of the ordinary, either, in her husband’s words, or in the fact that in the presence of a guest he sat sprawled with his hat pushed back. He had been spoiled by women, he knew he was liked by them, and in dealing with them he had adopted a particular manner which, as everyone said, suited him. With Lyubochka he behaved just as he did with all women. But Olga Mikhailovna was jealous all the same.

В словах мужа и в том, что он в присутствии гостьи сидел развалясь и со шляпой на затылке, не было тоже ничего особенного. Он был избалован женщинами, знал, что нравится им, и в обращении с ними усвоил себе особый тон, который, как все говорили, был ему к лицу. С Любочкой он держал себя так же, как со всеми женщинами. Но Ольга Михайловна все-таки ревновала.

"Tell me, please," Lyubochka began after a short silence, "is it true what they say, that you’ve been put on trial?"

– Скажите, пожалуйста, – начала Любочка после некоторого молчания, – правду ли говорят, что вы попали под суд?

"Me? Yes, I have... Numbered among the malefactors, my charmer."

– Я? Да, попал... К злодеям сопричтен, моя прелесть.

"But what for?"

– Но за что?

"For nothing at all, really... mostly it’s all politics," Pyotr Dmitrich yawned. "Left and right at war. I, an obscurantist and a stick-in-the-mud, dared to use, in an official paper, expressions offensive to such infallible Gladstones as our district justice of the peace Kuzma Grigorievich Vostryakov and Vladimir Pavlovich Vladimirov."

– Ни за что, а так... всё больше из-за политики, – зевнул Петр Дмитрич. – Борьба левой и правой. Я, обскурант и рутинер, осмелился употребить в официальной бумаге выражения, оскорбительные для таких непогрешимых Гладстонов, как наш участковый мировой судья Кузьма Григорьевич Востряков и Владимир Павлович Владимиров.

Pyotr Dmitrich yawned once more and went on:

Петр Дмитрич еще раз зевнул и продолжал:

"And with us the rule is that you may speak disapprovingly of the sun, of the moon, of anything you like, but God forbid you should touch the liberals! God preserve you! A liberal is that very same foul dry mushroom that, if you happen to touch it with a finger, will burst out at you in a cloud of dust."

– А у нас такой порядок, что вы мажете неодобрительно отзываться о солнце, о луне, о чем угодно, но храни вас бог трогать либералов! Боже вас сохрани! Либерал – это тот самый поганый сухой гриб, который, если вы нечаянно дотронетесь до него пальцем, обдаст вас облаком пыли.

"What happened, exactly?"

– Что у вас произошло?

"Nothing much. The whole to-do caught fire over the merest trifle. Some teacher, a wretched little fellow of sacristan stock, brought a petition before Vostryakov against a tavern-keeper, accusing him of insult by word and deed in a public place. It’s plain from everything that both the teacher and the tavern-keeper were drunk as cobblers and both behaved equally badly. If there was an insult at all, it was mutual in any case. Vostryakov ought simply to have fined them both for disturbing the peace and turned them out of chambers – and that would have been the end of it. But how do we do things? With us it’s never the person, never the fact, that matters first, it’s the label and the firm. The teacher, whatever a scoundrel he may be, is always in the right, because he’s a teacher; the tavern-keeper is always in the wrong, because he’s a tavern-keeper and a kulak. Vostryakov sentenced the tavern-keeper to arrest, the man appealed to the assizes. The assizes solemnly upheld Vostryakov’s verdict. Well, I recorded a dissenting opinion... Got a bit heated... And that’s the whole of it."

– Ничего особенного. Весь сыр-бор загорелся из-за чистейшего пустяка. Какой-то учитель, плюгавенькая личность колокольного происхождения, подает Вострякову прошение на трактирщика, обвиняя его в оскорблении словами и действием в публичном месте. Из всего видно, что и учитель и трактирщик оба были пьяны, как сапожники, и оба вели себя одинаково скверно. Если и было оскорбление, то во всяком случае взаимное. Вострякову следовало бы оштрафовать обоих за нарушение тишины и прогнать их из камеры – вот и всё. Но у нас как? У нас на первом плане стоит всегда не лицо, не факт, а фирма и ярлык. Учитель, какой бы он негодяй ни был, всегда прав, потому что он учитель; трактирщик же всегда виноват, потому что он трактирщик и кулак. Востряков приговорил трактирщика к аресту, тот перенес дело в съезд. Съезд торжественно утвердил приговор Вострякова. Ну, я остался при особом мнении... Немножко погорячился... Вот и всё.

Pyotr Dmitrich spoke calmly, with careless irony. In fact the coming trial troubled him a great deal. Olga Mikhailovna remembered how, on returning from the ill-starred assizes, he had done everything in his power to hide from the household that he was suffering and dissatisfied with himself. Being an intelligent man, he could not help feeling that in his dissenting opinion he had gone too far, and how much lying it had cost him to hide this feeling from himself and from others! How much needless talk there had been, how much grumbling and insincere laughter over things that were not funny at all! And when he learned he was to be brought to trial, he suddenly grew weary and lost heart, began sleeping badly, stood at the window more often than usual drumming his fingers on the glass. And he was ashamed to admit to his wife that he was suffering, while she was vexed by it...

Петр Дмитрич говорил покойно, с небрежною иронией. На самом же деле предстоящий суд сильно беспокоил его. Ольга Михайловна помнила, как он, вернувшись с злополучного съезда, всеми силами старался скрыть от домашних, что ему тяжело и что он недоволен собой. Как умный человек, он не мог не чувствовать, что в своем особом мнении он зашел слишком далеко, и сколько лжи понадобилось ему, чтобы скрывать от себя и от людей это чувство! Сколько было ненужных разговоров, сколько брюзжанья и неискреннего смеха над тем, что не смешно! Узнав же, что его привлекают к суду, он вдруг утомился и пал духом, стал плохо спать, чаще, чем обыкновенно, стоял у окна и барабанил пальцами по стеклам. И он стыдился сознаться перед женою, что ему тяжело, а ей было досадно...

"They say you were in the Poltava province?" asked Lyubochka.

– Говорят, вы были в Полтавской губернии? – спросила Любочка.

"Yes, I was," answered Pyotr Dmitrich. "Got back from there the day before yesterday."

– Да, был, – ответил Петр Дмитрич. – Третьего дня вернулся оттуда.

"It’s nice there, I daresay?"

– Небось, хорошо там?

"Nice. Very nice, even. I got there, I should tell you, just at haymaking time, and in the Ukraine haymaking is the most poetic season of all. Here we have a big house, a big garden, plenty of people and bustle, so that you don’t even see the mowing; it all passes unnoticed. But there, on my farmstead, I’ve got fifteen desyatinas of meadow laid out before you like the palm of your hand: from whatever window you stand at, you see the mowers everywhere. They’re mowing in the meadow, mowing in the orchard, there are no guests, no bustle either, so that you can’t help but see, hear, and feel nothing but the haymaking. The yard and the rooms smell of hay, the scythes ring from dawn to dusk. Altogether, Khokhlandia is a dear country. Would you believe it, when I drank water at the wells with their sweep-poles, and vile vodka in the Jewish taverns, when on quiet evenings the sound of a Ukrainian fiddle and tambourine reached me, I was tempted by the bewitching thought of settling down at my farmstead and living there as long as I live, far away from these assizes, these clever conversations, these philosophizing women, these endless dinners..."

– Хорошо. Даже очень хорошо. Я, надо вам сказать, попал туда как раз на сенокос, а на Украйне сенокос самое поэтическое время. Тут у нас большой дом, большой сад, много людей и суеты, так что вы не видите, как косят; тут всё проходит незаметно. Там же у меня на хуторе пятнадцать десятин луга как на ладони: у какого окна ни станьте, отовсюду увидите косарей. На лугу косят, в саду косят, гостей нет, суеты тоже, так что вы поневоле видите, слышите и чувствуете один только сенокос. На дворе и в комнатах пахнет сеном, от зари до зари звенят косы. Вообще Хохландия милая страна. Верите ли, когда я пил у колодцев с журавлями воду, а в жидовских корчмах – поганую водку, когда в тихие вечера доносились до меня звуки хохлацкой скрипки и бубна, то меня манила обворожительная мысль – засесть у себя на хуторе и жить в нем, пока живется, подальше от этих съездов, умных разговоров, философствующих женщин, длинных обедов...

Pyotr Dmitrich was not lying. He really was suffering and really did want to rest. And he had gone to the Poltava province only in order not to see his study, his servants, his acquaintances, and everything that might remind him of his wounded pride and his mistakes.

Петр Дмитрич не лгал. Ему было тяжело и в самом деле хотелось отдохнуть. И в Полтавскую губернию ездил он только затем, чтобы не видеть своего кабинета, прислуги, знакомых и всего, что могло бы напоминать ему об его раненом самолюбии и ошибках.

Lyubochka suddenly jumped up and waved her hands about in terror.

Любочка вдруг вскочила и в ужасе замахала руками.

"Ah, a bee, a bee!" she squealed. "It’ll sting!"

– Ах, пчела, пчела! – взвизгнула она. – Укусит!

"Come now, it won’t sting!" said Pyotr Dmitrich. "What a coward you are!"

– Полноте, не укусит! – сказал Петр Дмитрич. – Какая вы трусиха!

"No, no, no!" cried Lyubochka, and, glancing back at the bee, walked away quickly.

– Нет, нет, нет! – крикнула Любочка и, оглядываясь на пчелу, быстро пошла назад.

Pyotr Dmitrich walked off after her, watching her go with tenderness and sadness. Looking at her, he must have been thinking of his farmstead, of solitude, and – who knows? – perhaps even thinking of how warm and cosy life would be for him at the farmstead if his wife were this girl – young, pure, fresh, not spoiled by courses, not pregnant...

Петр Дмитрич уходил за нею и смотрел ей вслед с умилением и грустью. Должно быть, глядя на нее, он думал о своем хуторе, об одиночестве и – кто знает? – быть может, даже думал о том, как бы тепло и уютно жилось ему на хуторе, если бы женой его была эта девочка – молодая, чистая, свежая, не испорченная курсами, не беременная...

When the voices and footsteps had died away, Olga Mikhailovna came out of the shelter and set off toward the house. She wanted to cry. She was already thoroughly jealous of her husband. She understood well enough that Pyotr Dmitrich was worn out, dissatisfied with himself, and ashamed, and that when people are ashamed they hide first of all from those closest to them and open up to strangers; she understood too that Lyubochka was harmless, like all the other women now drinking coffee up at the house. But taken altogether it was all incomprehensible, frightening, and it already seemed to Olga Mikhailovna that Pyotr Dmitrich belonged to her only by half...

Когда голоса и шаги затихли, Ольга Михайловна вышла из шалаша и направилась к дому. Ей хотелось плакать. Она уже сильно ревновала мужа. Ей было понятно, что Петр Дмитрич утомился, был недоволен собой и стыдился, а когда стыдятся, то прячутся прежде всего от близких и откровенничают с чужими; ей было также понятно, что Любочка не опасна, как и все те женщины, которые пили теперь в доме кофе. Но в общем всё было непонятно, страшно, и Ольге Михайловне уже казалось, что Петр Дмитрич не принадлежит ей наполовину...

"He has no right!" she muttered, trying to make sense of her jealousy and her vexation with her husband. "He has no right at all. I’ll tell him everything, right now!"

– Он не имеет права! – бормотала она, стараясь осмыслить свою ревность и свою досаду на мужа. – Он не имеет никакого права. Я ему сейчас всё выскажу!

She decided to find her husband at once and tell him everything: how vile, endlessly vile it was that he pleased strange women and courted their pleasure as though it were manna from heaven; how unjust and dishonest it was that he gave to strangers what belonged by right to his wife, hiding his soul and his conscience from his wife only to reveal them to the first pretty face he met. What harm had his wife done him? What was she guilty of? And besides, she had long since had enough of his lying: he was forever posturing, flirting, saying not what he thought and trying to seem not what he was and what he ought to be. What was the good of this lying? Was it fitting for a decent man? If he lied, then he insulted both himself and those he lied to, and had no respect for the thing he lied about. Could he really not understand that when he postured and played the fool at the judge’s bench, or, sitting at dinner, held forth on the prerogatives of authority merely to spite her uncle, could he really not understand that by doing so he was holding cheap both the court and himself and everyone who listened to him and watched him?

Она решила сейчас же найти мужа и высказать ему всё: гадко, без конца гадко, что он нравится чужим женщинам и добивается этого, как манны небесной; несправедливо и нечестно, что он отдает чужим то, что по праву принадлежит его жене, прячет от жены свою душу и совесть, чтобы открывать их первому встречному хорошенькому личику. Что худого сделала ему жена? В чем она провинилась? Наконец, давно уже надоело его лганье: он постоянно рисуется, кокетничает, говорит не то, что думает, и старается казаться не тем, что он есть и кем ему быть должно. К чему эта ложь? Пристала ли она порядочному человеку? Если он лжет, то оскорбляет и себя и тех, кому лжет, и не уважает того, о чем лжет. Неужели ему не понятно, что если он кокетничает и ломается за судейским столом или, сидя за обедом, трактует о прерогативах власти только для того, чтобы насолить дяде, неужели ему непонятно, что этим самым он ставит ни в грош и суд, и себя, и всех, кто его слушает и видит?

Coming out onto the main avenue, Olga Mikhailovna gave her face the expression of someone on her way to see to some household matter. On the terrace the men were drinking liqueur and eating berries; one of them, the examining magistrate, a fat, elderly man, a wag and a wit, must have been telling some indecent anecdote, because on catching sight of the hostess he suddenly clapped his hand over his fleshy lips, bulged his eyes, and sat down abruptly. Olga Mikhailovna did not care for the district officials. She did not like their awkward, ceremonious wives, their gossip, their frequent visits back and forth, their flattery of her husband, whom every one of them hated. And now, when they had drunk, were well fed, and showed no sign of leaving, she felt their presence to be tiresome to the point of anguish, but, not wanting to seem unkind, she smiled amiably at the examining magistrate and shook a finger at him. She went through the hall and the drawing room smiling, with the air of one going to give some order or see to some arrangement. "God forbid anyone should stop me!" she thought, but made herself stop in the drawing room all the same, to listen, out of politeness, to the young man sitting at the piano and playing; after standing a minute, she cried, "Bravo, bravo, M. Georges!" and, clapping her hands twice, went on her way.

Выйдя на большую аллею, Ольга Михайловна придала себе такое выражение, как будто уходила сейчас по хозяйственным надобностям. На террасе мужчины пили ликер и закусывали ягодами; один из них, судебный следователь, толстый пожилой человек, балагур и остряк, должно быть, рассказывал какой-нибудь нецензурный анекдот, потому что, увидев хозяйку, он вдруг схватил себя за жирные губы, выпучил глаза и присел. Ольга Михайловна не любила уездных чиновников. Ей не нравились их неуклюжие церемонные жены, сплетни, частые поездки в гости, лесть перед ее мужем, которого все они ненавидели. Теперь же, когда они пили, были сыты и не собирались уезжать, она чувствовала, что их присутствие утомительно до тоски, но, чтобы не показаться нелюбезной, она приветливо улыбнулась судебному следователю и погрозила ему пальцем. Через залу и гостиную она прошла улыбаясь и с таким видом, как будто шла приказать что-то и распорядиться. "Не дай бог, если кто остановит!" – думала она, но сама заставила себя остановиться в гостиной, чтобы из приличия послушать молодого человека, который сидел за пианино и играл; постояв минутку, она крикнула: "Браво, браво, m-r Жорж!" и, хлопнув два раза в ладоши, пошла дальше.

She found her husband in the study. He was sitting at the table, thinking about something. His face was stern, pensive, and guilty. This was no longer the Pyotr Dmitrich who had argued at dinner and whom the guests knew, but another man – weary, guilty, and dissatisfied with himself, whom only his wife knew. He had come into the study, most likely, to get cigarettes. In front of him lay an open cigarette-case, full of cigarettes, and one hand was lowered into the drawer of the table. He had frozen in the very act of taking a cigarette.

Мужа нашла она в кабинете. Он сидел у стола и о чем-то думал. Лицо его было строго, задумчиво и виновато. Это уж был не тот Петр Дмитрич, который спорил за обедом и которого знают гости, а другой – утомленный, виноватый и недовольный собой, которого знает одна только жена. В кабинет пришел он, должно быть, для того, чтобы взять папирос. Перед ним лежал открытый портсигар, набитый папиросами, и одна рука была опущена в ящик стола. Как брал папиросы, так и застыл.

Olga Mikhailovna felt sorry for him. It was as plain as day that the man was in torment and could find no place for himself, was perhaps struggling with himself. Olga Mikhailovna went up to the table without a word; wishing to show that she did not remember the argument at dinner and was no longer angry, she closed the cigarette-case and put it in her husband’s side pocket.

Ольге Михайловне стало жаль его. Было ясно, как день, что человек томился и не находил места, быть может, боролся с собой. Ольга Михайловна молча подошла к столу; желая показать, что она не помнит обеденного спора и уже не сердится, она закрыла портсигар и положила его мужу в боковой карман.

"What shall I say to him?" she thought. "I’ll say that a lie is like a forest: the further into it you go, the harder it is to find your way out. I’ll say: you have got carried away with your false role and gone too far; you have insulted people who were devoted to you and did you no wrong. Go and apologize to them, laugh at yourself, and you will feel lighter. And if it’s quiet and solitude you want, then let’s go away from here together."

"Что сказать ему? – думала она. – Я скажу, что ложь тот же лес: чем дальше в лес, тем труднее выбраться из него. Я скажу: ты увлекся своею фальшивою ролью и зашел слишком, далеко; ты оскорбил людей, которые были к тебе привязаны и не сделали тебе никакого зла. Поди же, извинись перед ними, посмейся над самим собой, и тебе станет легко. А если хочешь тишины и одиночества, то уедем отсюда вместе".

Meeting his wife’s eyes, Pyotr Dmitrich suddenly gave his face the expression it had worn at dinner and in the garden – indifferent and faintly mocking – yawned, and rose from his seat.

Встретясь глазами с женой, Петр Дмитрич вдруг придал своему лицу выражение, какое у него было за обедом и в саду, – равнодушное и слегка насмешливое, зевнул и поднялся с места.

"It’s past five now," he said, glancing at his watch. "Even if the guests take mercy on us and leave by eleven, we’ve still six hours left to wait. Merry, I must say!"

– Теперь шестой час, – сказал он, взглянув на часы. – Если гости смилостивятся и уедут в одиннадцать, то и тогда нам остается ждать еще шесть часов. Весело, нечего сказать!

And, whistling something to himself, he walked slowly out of the study with his usual solid gait. His solid footsteps could be heard crossing the hall, then the drawing room, then he gave some solid sort of laugh at something and said to the young man playing the piano: "Bra-vo! bra-vo!" Soon his footsteps died away: he must have gone out into the garden. And now it was not jealousy or vexation but real hatred for his footsteps, his insincere laughter, his voice, that took hold of Olga Mikhailovna. She went to the window and looked out into the garden. Pyotr Dmitrich was already walking along the avenue. With one hand thrust into his pocket and snapping the fingers of the other, his head tilted slightly back, he walked with a solid, rolling gait, looking as though he were thoroughly pleased with himself, and with dinner, and with his digestion, and with nature in general...

И, что-то насвистывая, он медленно, своею обычною солидною походкой, вышел из кабинета. Слышно было, Как он, солидно ступая, прошел через залу, потом через гостиную, чему-то солидно засмеялся и сказал игравшему молодому человеку: "Бра-о! бра-о!" Скоро шаги его затихли: должно быть, вышел в сад. И уж не ревность и не досада, а настоящая ненависть к его шагам, неискреннему смеху и голосу овладела Ольгой Михайловной. Она подошла к окну и поглядела в сад. Петр Дмитрич шел уже по аллее. Заложив одну руку в карман и щелкая пальцами другой, слегка откинув назад голову, он шел солидно, вразвалку и с таким видом, как будто был очень доволен и собой, и обедом, и пищеварением, и природой...

On the avenue appeared two little schoolboys, the children of the landowner Chizhevskaya, who had just arrived, and with them a student tutor in a white tunic and very narrow trousers. Drawing level with Pyotr Dmitrich, the children and the student stopped and, presumably, congratulated him on his name-day. With a handsome turn of the shoulders he patted the children’s cheeks and offered the student his hand carelessly, without looking at him. The student must have praised the weather and compared it with Petersburg’s, because Pyotr Dmitrich said loudly, in a tone as though he were speaking not to a guest but to a court usher or a witness:

На аллее показались два маленьких гимназиста, дети помещицы Чижевской, только что приехавшие, а с ними студент-гувернер в белом кителе и в очень узких брюках. Поравнявшись с Петром Дмитричем, дети и студент остановились и, вероятно, поздравили его с ангелом. Красиво поводя плечами, он потрепал детей за щеки и подал студенту руку небрежно, не глядя на него. Должно быть, студент похвалил погоду и сравнил ее с петербургской, потому что Петр Дмитрич сказал громко и таким тоном, как будто говорил не с гостем, а с судебным приставом или со свидетелем:

"Eh, what’s that? Cold in Petersburg, is it? Well, here with us, my dear fellow, it’s a mild disposition of the airs and an abundance of the fruits of the earth. Eh? What?"

– Что-с? У вас в Петербурге холодно? А у нас тут, батенька мой, благорастворение воздухов и изобилие плодов земных. А? Что?

And, thrusting one hand into his pocket and snapping the fingers of the other, he strode on further. Until he disappeared behind the hazel bushes, Olga Mikhailovna kept watching the back of his head, at a loss. Where could a man of thirty-four have got that solid, general’s gait? Where the heavy, handsome tread? Where that vibration of authority in his voice, where all those "eh, what," "aye, well," and "my dear fellows"?

И, заложив в карман одну руку и щелкнув пальцами другой, он зашагал дальше. Пока он не скрылся за кустами орешника, Ольга Михайловна всё время смотрела ему в затылок и недоумевала. Откуда у тридцатичетырехлетнего человека эта солидная, генеральская походка? Откуда тяжелая, красивая поступь? Откуда эта начальническая вибрация в голосе, откуда все эти "что-с", "н-да-с" и "батенька"?

Olga Mikhailovna recalled how, in the first months of her marriage, not to be bored alone at home, she used to go into town to the assizes, where Pyotr Dmitrich sometimes presided in place of her godfather, Count Alexei Petrovich. In the presiding chair, in his uniform and with the chain on his chest, he changed completely. Majestic gestures, a thunderous voice, "eh, what," "aye, well," a careless tone... Everything ordinary and human, everything of his own that Olga Mikhailovna was used to seeing in him at home, vanished in that grandeur, and in the chair sat not Pyotr Dmitrich but some other man, whom everyone called Mr Chairman. The consciousness that he was authority made it impossible for him to sit quietly in his place, and he was forever looking for occasion to ring his bell, to look severely at the public, to shout... Where did his near-sightedness and deafness come from, when he would suddenly begin to see and hear badly and, frowning majestically, demand that people speak louder and come closer to the table? From the height of his grandeur he made out faces and sounds poorly, so much so that if, it seemed, Olga Mikhailovna herself had approached him at such a moment, he would have shouted at her too: "What is your name?" To the peasant witnesses he said "thou," to the public he shouted so that his voice could be heard even in the street, and with the lawyers he behaved impossibly. If it fell to a sworn advocate to speak, Pyotr Dmitrich would sit half turned away from him and squint at the ceiling, wishing to show that the sworn advocate was not needed at all here and that he neither recognized him nor listened to him; but if a private attorney in a grey coat spoke, Pyotr Dmitrich became all ears and measured the attorney with a mocking, annihilating stare: just look, he seemed to say, what sort of lawyers we have nowadays! "Now what exactly do you mean to say by that?" he would interrupt. If the flowery attorney used some foreign word and, for instance, said "factitious" instead of "fictitious," Pyotr Dmitrich would suddenly come alive and ask: "Eh, what? How’s that? Factitious? And what might that mean?" and then remark instructively: "Don’t use words you don’t understand." And the attorney, finishing his speech, would walk away from the table red and dripping with sweat, while Pyotr Dmitrich, smiling with self-satisfaction, triumphant in victory, would lean back in his chair. In his manner with lawyers he imitated Count Alexei Petrovich somewhat, but with the count, when he, for instance, said, "Counsel for the defence, hold your tongue a moment!" it came out with an old man’s good nature, naturally, whereas with Pyotr Dmitrich it came out coarse and forced.

Ольга Михайловна вспомнила, как она, чтобы не скучать одной дома, в первые месяцы замужества ездила в город на съезд, где иногда вместо ее крестного отца, графа Алексея Петровича, председательствовал Петр Дмитрич. На председательском кресле, в мундире и с цепью на груди, он совершенно менялся. Величественные жесты, громовый голос, "что-с", "н-да-с", небрежный тон... Всё обыкновенное человеческое, свое собственное, что привыкла видеть в нем Ольга Михайловна дома, исчезало в величии, и на кресле сидел не Петр Дмитрич, а какой-то другой человек, которого все звали господином председателем. Сознание, что он – власть, мешало ему покойно сидеть на месте, и он искал случая, чтобы позвонить, строго взглянуть на публику, крикнуть... Откуда брались близорукость и глухота, когда он вдруг начинал плохо видеть и слышать и, величественно морщась, требовал, чтобы говорили громче и поближе подходили к столу. С высоты величия он плохо различал лица и звуки, так что если бы, кажется, в эти минуты подошла к нему сама Ольга Михайловна, то он и ей бы крикнул: "Как ваша фамилия?" Свидетелям-крестьянам он говорил "ты", на публику кричал так, что его голос был слышен даже на улице, а с адвокатами держал себя невозможно. Если приходилось говорить присяжному поверенному, то Петр Дмитрич сидел к нему несколько боком и щурил глаза в потолок, желая этим показать, что присяжный поверенный тут вовсе не нужен и что он его не признает и не слушает; если же говорил серо одетый частный поверенный, то Петр Дмитрич весь превращался в слух и измерял поверенного насмешливым, уничтожающим взглядом: вот, мол, какие теперь адвокаты! – "Что же вы хотите этим сказать?" – перебивал он. Если витиеватый поверенный употреблял какое-нибудь иностранное слово и, например, вместо "фиктивный" произносил "фактивный", то Петр Дмитрич вдруг оживлялся и спрашивал: "Что-с? Как? Фактивный? А что это значит?" и потом наставительно замечал: "Не употребляйте тех слов, которых вы не понимаете". И поверенный, кончив свою речь, отходил от стола красный и весь в поту, а Петр Дмитрич, самодовольно улыбаясь, торжествуя победу, откидывался на спинку кресла. В своем обращении с адвокатами он несколько подражал графу Алексею Петровичу, но у графа, когда тот, например, говорил: "Защита, помолчите немножко!" – это выходило старчески-добродушно и естественно, у Петра же Дмитрича грубовато и натянуто.

Applause was heard. The young man had finished playing. Olga Mikhailovna remembered her guests and hurried into the drawing room.

Послышались аплодисменты. Это молодой человек кончил играть. Ольга Михайловна вспомнила про гостей и поторопилась в гостиную.

"I was quite lost listening to you," she said, going up to the piano. "I was quite lost. You have astonishing gifts! But don’t you find our piano is out of tune?"

– Я вас заслушалась, – сказала она, подходя к пианино. – Я вас заслушалась. У вас удивительные способности! Но не находите ли вы, что наш пианино расстроен?

At that moment the two schoolboys came into the drawing room, and the student with them.

В это время в гостиную входили два гимназиста и с ними студент.

"Good heavens, Mitya and Kolya!" said Olga Mikhailovna, drawing out the words joyfully, going to meet them. "How big you’ve grown! I hardly recognize you! And where’s your mama?"

– Боже мой, Митя и Коля! – сказала протяжно и радостно Ольга Михайловна, идя к ним навстречу. – Какие большие стали! Даже не узнаешь вас! А где же ваша мама?

"I offer congratulations on your name-day," the student began, glibly, "and wish you every good thing. Ekaterina Andreyevna sends her congratulations and begs your pardon. She’s not quite well."

– Поздравляю вас с именинником, – начал развязно студент, – и желаю всего лучшего. Екатерина Андреевна поздравляет и просит извинения. Она не совсем здорова.

"How unkind of her! I’ve been waiting for her all day. And have you been long from Petersburg?" Olga Mikhailovna asked the student. "What’s the weather like there now?" – and, without waiting for an answer, she gave the schoolboys an affectionate look and repeated: "How big you’ve grown! It seems no time since you came here with your nurse, and now you’re schoolboys already! The old grow older, the young grow up... Have you had dinner?"

– Какая же она недобрая! Я ее весь день ждала. А вы давно из Петербурга? – спросила Ольга Михайловна студента. – Какая теперь там погода? – и, не дожидаясь ответа, она ласково взглянула на гимназистов и повторила: – Какие большие выросли! Давно ли они приезжали сюда с няней, а теперь уже гимназисты! Старое старится, а молодое растет... Вы обедали?

"Oh, please don’t trouble yourself!" said the student.

– Ах, не беспокойтесь, пожалуйста! – сказал студент.

"But you haven’t dined, have you?"

– Ведь вы не обедали?

"For heaven’s sake, don’t trouble yourself!"

– Ради бога, не беспокойтесь!

"But surely you’re hungry?" asked Olga Mikhailovna in a coarse, harsh voice, impatiently and with vexation – it came out of her unintentionally, but she immediately coughed, smiled, and blushed. "How big you’ve grown!" she said gently.

– Но ведь вы хотите есть? – спросила Ольга Михайловна грубым и жестким голосом, нетерпеливо и с досадой – это вышло у нее нечаянно, но тотчас же она закашлялась, улыбнулась, покраснела. – Какие большие выросли! – сказала она мягко.

"Don’t trouble yourself, please!" the student said once more.

– Не беспокойтесь, пожалуйста! – сказал еще раз студент.

The student begged her not to trouble herself, the children said nothing; clearly all three of them were hungry. Olga Mikhailovna led them to the dining room and told Vasily to set the table.

Студент просил не беспокоиться, дети молчали; очевидно, все трое хотели есть. Ольга Михайловна повела их в столовую и приказала Василию накрыть на стол.

"Your mama is unkind!" she said, seating them. "Quite forgotten me. Unkind, unkind, unkind... Tell her so from me. And what faculty are you in?" she asked the student.

– Недобрая ваша мама! – говорила она, усаживая их. – Совсем меня забыла. Недобрая, недобрая, недобрая... Так и скажите ей. А вы на каком факультете? – спросила она у студента.

"Medicine."

– На медицинском.

"Well now, I have a weakness for doctors, would you believe it. I’m very sorry my husband isn’t a doctor. What courage it must take to perform operations, for instance, or cut up corpses! Terrible! Aren’t you frightened? I think I’d die of fright. You’ll have some vodka, of course?"

– Ну, а у меня слабость к докторам, представьте. Я очень жалею, что мой муж не доктор. Какое надо иметь мужество, чтобы, например, делать операции или резать трупы! Ужасно! Вы не боитесь? Я бы, кажется, умерла от страха. Вы, конечно, выпьете водки?

"Don’t trouble yourself, please."

– Не беспокойтесь, пожалуйста.

"You need it, you need a drink after the journey. I’m a woman, and even I drink sometimes. And Mitya and Kolya will have some Malaga. It’s a weak wine, don’t worry. What fine fellows they are, really. One could marry them off already."

– С дороги нужно, нужно выпить. Я женщина, да и то пью иногда. А Митя и Коля выпьют малаги. Вино слабенькое, не бойтесь. Какие они, право, молодцы! Женить даже можно.

Olga Mikhailovna talked without stopping. She knew from experience that in entertaining guests it is much easier and more convenient to talk than to listen. When you talk, there’s no need to strain your attention, think up answers to questions, or change the expression on your face. But she happened to ask some serious question, the student began to speak at length, and she was forced against her will to listen. The student knew she had once attended the courses, and so, addressing her, he tried to seem serious.

Ольга Михайловна говорила без умолку. Она по опыту знала, что, занимая гостей, гораздо легче и удобнее говорить, чем слушать. Когда говоришь, нет надобности напрягать внимание, придумывать ответы на вопросы и менять выражение лица. Но она нечаянно задала какой-то серьезный вопрос, студент стал говорить длинно, и ей поневоле пришлось слушать. Студент знал, что она когда-то была на курсах, а потому, обращаясь к ней, старался казаться серьезным.

"What faculty are you in?" she asked, forgetting she had already asked the question once.

– Вы на каком факультете? – спросила она, забыв, что однажды уже задавала этот вопрос.

"Medicine."

– На медицинском.

Olga Mikhailovna remembered that she hadn’t been with the ladies for a long time.

Ольга Михайловна вспомнила, что давно уже не была с дамами.

"Really? So you’ll be a doctor, then?" she said, rising. "That’s good. I’m sorry I never went to the medical courses myself. Well, do have your dinner here, gentlemen, and come out into the garden after. I’ll introduce you to the young ladies."

– Да? Значит, вы доктором будете? – сказала она, поднимаясь. – Это хорошо. Я жалею, что сама не пошла на медицинские курсы. Так вы тут обедайте, господа, и выходите в сад. Я вас познакомлю с барышнями.

She went out and glanced at her watch: it was five minutes to six. And she was amazed at how slowly time was passing, and horrified that there were still six hours left before midnight, when the guests would leave. How was she to kill these six hours? What phrases was she to say? How was she to behave with her husband?

Она вышла и взглянула на часы: было без пяти минут шесть. И она удивилась, что время идет так медленно, и ужаснулась, что до полуночи, когда разъедутся гости, осталось еще шесть часов. Куда убить эти шесть часов? Какие фразы говорить? Как держать себя с мужем?

There was not a soul in the drawing room or on the terrace. All the guests had scattered through the garden.

В гостиной и на террасе не было ни души. Все гости разбрелись по саду.

"I’ll have to suggest a walk to the birch grove before tea, or a boat ride," thought Olga Mikhailovna, hurrying toward the croquet lawn, from where voices and laughter could be heard. "And get the old folk settled down to a game of vint..."

"Нужно будет предложить им до чая прогулку в березняк или катанье на лодках, – думала Ольга Михайловна, торопясь к крокету, откуда слышались голоса и смех. – А стариков усадить играть в винт..."

Coming from the croquet lawn to meet her was the footman Grigory, carrying empty bottles.

От крокета навстречу ей шел лакей Григорий с пустыми бутылками.

"Where are the ladies?" she asked.

– Где же барыни? – спросила она.

"In the raspberry patch. The master’s there too."

– В малиннике. Там и барин.

"Ah, good Lord!" someone on the croquet lawn shouted furiously. "Haven’t I told you the very same thing a thousand times! To know the Bulgarians, you have to see them! You can’t judge by the newspapers!"

– А, господи боже мой! – с ожесточением крикнул кто-то на крокете. – Да я же тысячу раз же говорил вам то же самое! Чтобы знать болгар, надо их видеть! Нельзя судить по газетам!

Whether it was this shout or something else, Olga Mikhailovna suddenly felt a great weakness through her whole body, especially in her legs and shoulders. She suddenly wanted not to talk, not to hear, not to move.

От этого ли крика или от чего другого, Ольга Михайловна вдруг почувствовала сильную слабость во всем теле, особенно в ногах и в плечах. Ей вдруг захотелось не говорить, не слышать, не двигаться.

"Grigory," she said languidly, with an effort, "when you’re serving tea or anything else, please don’t address me, don’t ask me anything, don’t say anything to me at all... Do everything yourselves and... and don’t stamp your feet. I beg you... I can’t bear it, because..."

– Григорий, – сказала она томно и с усилием, – когда вы будете подавать чай или что-нибудь, то, пожалуйста, не обращайтесь ко мне, не спрашивайте, не говорите ни о чем... Делайте всё сами и... и не стучите ногами. Умоляю... Я не могу, потому что...

She did not finish, and went on further toward the croquet lawn, but on the way remembered the ladies and turned toward the raspberry patch. The sky, the air, and the trees still looked sullen and threatened rain; it was hot and close; huge flocks of crows, sensing the coming bad weather, wheeled with cries over the garden. The nearer to the kitchen garden, the more overgrown, dark, and narrow the paths became; on one of them, hidden in a thick growth of wild pear, crab-apple, young oaks, and hops, whole clouds of tiny black midges surrounded Olga Mikhailovna; she covered her face with her hands and began forcing herself to imagine the little person... Through her imagination passed Grigory, Mitya, Kolya, the faces of the peasants who had come that morning to offer their congratulations...

Она не договорила и пошла дальше к крокету, но по дороге вспомнила о барынях и повернула к малиннику. Небо, воздух и деревья по-прежнему хмурились и обещали дождь; было жарко и душно; громадные стаи ворон, предчувствуя непогоду, с криком носились над садом. Чем ближе к огороду, тем аллеи становились запущеннее, темнее и уже; на одной из них, прятавшейся в густой заросли диких груш, кислиц, молодых дубков, хмеля, целые облака мелких черных мошек окружили Ольгу Михайловну; она закрыла руками лицо и стала насильно воображать маленького человечка... В воображении пронеслись Григорий, Митя, Коля, лица мужиков, приходивших утром поздравлять...

Someone’s footsteps were heard, and she opened her eyes. Walking quickly toward her was her uncle Nikolai Nikolaich.

Послышались чьи-то шаги, и она открыла глаза. К ней навстречу быстро шел дядя Николай Николаич.

"Is that you, my dear? Very glad..." he began, out of breath. "A word with you..." He wiped his shaven red chin with a handkerchief, then suddenly stepped back, threw up his hands, and bulged his eyes. "My dear girl, how much longer is this going to go on?" he began speaking quickly, choking on his words. "I ask you: where are the limits? I say nothing of the fact that his heavy-handed views demoralize the whole set, that he insults in me and in every honest, thinking man everything sacred and best – I say nothing of that, but let him at least be decent! What is this? Shouting, roaring, posturing, playing at being some sort of Bonaparte, not letting anyone get a word in... devil knows what! Grand gestures, a general’s laugh, a condescending tone! But allow me to ask: who is he? I ask you: who is he? His wife’s husband, a petty landed titular councillor who had the good luck to marry a rich woman! An upstart and a jumped-up cornet, there are plenty of his kind! A Shchedrin type! I swear before God, it’s one of two things: either he’s suffering from megalomania, or that old rat gone soft in the head, Count Alexei Petrovich, is actually right when he says that nowadays children and young people become adults late, and play at cabmen and generals until they’re forty!"

– Это ты, милая? Очень рад... – начал он, задыхаясь. – На два слова... – Он вытер платком свой бритый красный подбородок, потом вдруг отступил шаг назад, всплеснул руками и выпучил глаза. – Матушка, до каких же пор это будет продолжаться? – заговорил он быстро, захлебываясь. – Я тебя спрашиваю: где границы? Не говорю уже о том, что его держимордовские взгляды деморализуют среду, что он оскорбляет во мне и в каждом честном, мыслящем человеке всё святое и лучшее – не говорю, но пусть он будет хоть приличен! Что такое? Кричит, рычит, ломается, корчит из себя какого-то Бонапарта, не дает слова сказать... чёрт его знает! Какие-то величественные жесты, генеральский смех, снисходительный тон! Да позвольте вас спросить: кто он такой? Я тебя спрашиваю: кто он такой? Муж своей жены, мелкопоместный титуляр, которому посчастливилось жениться на богатой! Выскочка и юнкер, каких много! Щедринский тип! Клянусь богом, что-нибудь из двух: или он страдает манией величия, или в самом деле права эта старая, выжившая из ума крыса, граф Алексей Петрович, когда говорит, что теперешние дети и молодые люди поздно становятся взрослыми и до сорока лет играют в извозчики и в генералы!

"That’s true, quite true..." Olga Mikhailovna agreed. "Let me pass."

– Это верно, верно... – согласилась Ольга Михайловна. – Позволь мне пройти.

"Now just think, where will it lead?" her uncle went on, blocking her way. "How will this game at being a conservative and a general end? Already he’s been put on trial! On trial! I’m very glad! Shouted and stamped his way right onto the defendant’s bench. And not even the district court, if you please, but the judicial chamber! I don’t think anything worse could be imagined! And second, he’s fallen out with everyone! Today’s his name-day, and look, neither Vostryakov nor Yakhontov nor Vladimirov nor Shevud nor the count has come... You’d think no one could be more conservative than Count Alexei Petrovich, and even he hasn’t come. And he never will again! You’ll see, he won’t come!"

– Теперь ты рассуди, к чему это поведет? – продолжал дядя, загораживая ей дорогу. – Чем кончится эта игра в консерватизм и в генералы? Уже под суд попал! Попал! Я очень рад! Докричался и достукался до того, что угодил на скамью подсудимых. И не то чтобы окружный суд или что, а судебная палата! Хуже этого, кажется, и придумать нельзя! Во-вторых, со всеми рассорился! Сегодня именины, а, погляди, не приехали ни Востряков, ни Яхонтов, ни Владимиров, ни Шевуд, ни граф... На что, кажется, консервативнее графа Алексея Петровича, да и тот не приехал. И никогда больше не приедет! Увидишь, что не приедет!

"Ah, my God, what’s it got to do with me?" asked Olga Mikhailovna.

– Ах, боже мой, да я-то тут при чем? – спросила Ольга Михайловна.

"What do you mean, what’s it got to do with you? You’re his wife! You’re clever, you attended the courses, and it’s in your power to make an honest working man of him!"

– Как при чем? Ты его жена! Ты умна, была на курсах, и в твоей власти сделать из него честного работника!

"They don’t teach you at the courses how to influence difficult people. I think I shall have to apologize to all of you for having attended them!" Olga Mikhailovna said sharply. "Listen, uncle, if someone were playing the same scales over your ear all day long, you wouldn’t sit still, you’d run off. I’ve had to listen to the same thing, the same thing, day after day, all year round. Gentlemen, do have a little pity, for goodness’ sake!"

– На курсах не учат, как влиять на тяжелых людей. Я должна буду, кажется, просить у всех вас извинения, что была на курсах! – сказала Ольга Михайловна резко. – Послушай, дядя, если у тебя целый день над ухом будут играть одни и те же гаммы, то ты не усидишь на месте и сбежишь. Я уж круглый год по целым дням слышу одно и то же, одно и то же. Господа, надо же, наконец, иметь сожаление!

Her uncle put on a very serious face, then gave her a searching look and twisted his mouth into a mocking smile.

Дядя сделал очень серьезное лицо, потом пытливо поглядел на нее и покривил рот насмешливою улыбкой.

"So that’s how it is!" he sang out in an old-woman’s voice. "My mistake, madam!" he said, and bowed ceremoniously. "If you yourself have fallen under his influence and changed your convictions, you should have said so before. My mistake, madam!"

– Вот оно что! – пропел он старушечьим голосом. – Виноват-с! – сказал они церемонно раскланялся. – Если ты сама подпала под его влияние и изменила убеждения, то так бы и сказала раньше. Виноват-с!

"Yes, I’ve changed my convictions!" she cried. "Rejoice!"

– Да, я изменила убеждения! – крикнула она. – Радуйся!

"My mistake, madam!"

– Виноват-с!

Her uncle bowed ceremoniously once more, somehow sideways, and, all hunched up, scraped his foot and turned back.

Дядя в последний раз церемонно поклонился, как-то вбок, и, весь съежившись, шаркнул ногой и пошел назад.

"Fool," thought Olga Mikhailovna. "He might as well go home."

"Дурак, – подумала Ольга Михайловна. – И ехал бы себе домой".

She found the ladies and the young people in the kitchen garden, in the raspberry patch. Some were eating raspberries, others, already tired of raspberries, were wandering along the strawberry beds or rooting about in the sugar peas. A little way off from the raspberry patch, by a branching apple tree propped all round with stakes pulled out of the old fence, Pyotr Dmitrich was mowing grass. His hair had fallen over his forehead, his necktie had come undone, his watch-chain had slipped out of its loop. In every step and swing of the scythe one could feel skill and the presence of enormous physical strength. Beside him stood Lyubochka and the daughters of their neighbor Colonel Bukreev, Natalya and Valentina, or, as everyone called them, Nata and Vata, anaemic and unhealthily plump blondes of sixteen or seventeen, in white dresses, strikingly alike. Pyotr Dmitrich was teaching them to mow.

Дам и молодежь нашла она на огороде в малиннике. Одни ели малину, другие, кому уже надоела малина, бродили по грядам клубники или рылись в сахарном горошке. Несколько в стороне от малинника, около ветвистой яблони, кругом подпертой палками, повыдерганными из старого палисадника, Петр Дмитрич косил траву. Волосы его падали на лоб, галстук развязался, часовая цепочка выпала из петли. В каждом его шаге и взмахе косой чувствовались уменье и присутствие громадной физической силы. Возле него стояли Любочка и дочери соседа, полковника Букреева, Наталья и Валентина, или, как их все звали, Ната и Вата, анемичные и болезненно-полные блондинки лет 16 – 17, в белых платьях, поразительно похожие друг на друга. Петр Дмитрич учил их косить.

"It’s very simple..." he was saying. "You only need to know how to hold the scythe and not get worked up, that is, not use more force than necessary. Like this... Now would you care to try?" he offered the scythe to Lyubochka. "Go on!"

– Это очень просто... – говорил он. – Нужно только уметь держать косу и не горячиться, то есть не употреблять силы больше, чем нужно. Вот так... Не угодно ли теперь вам? – предложил он косу Любочке. – Ну-ка!

Lyubochka took the scythe awkwardly, suddenly blushed, and laughed.

Любочка неумело взяла в руки косу, вдруг покраснела и засмеялась.

"Don’t be shy, Lyubov Alexandrovna!" cried Olga Mikhailovna, loudly enough for all the ladies to hear and know she was with them. "Don’t be shy! You must learn! Marry a Tolstoyan, and he’ll make you mow."

– Не робейте, Любовь Александровна! – крикнула Ольга Михайловна так громко, чтобы ее могли слышать все дамы и знать, что она с ними. – Не робейте! Надо учиться! Выйдете за толстовца, косить заставит.

Lyubochka raised the scythe, but laughed again and, weak with laughter, lowered it at once. She felt both ashamed and pleased at being spoken to as though she were grown up. Nata, not smiling and not shy, with a serious, cold face, took the scythe, swung it, and tangled it in the grass; Vata, also not smiling, serious and cold like her sister, silently took the scythe and drove it into the ground. Having done this, the two sisters linked arms and walked off in silence toward the raspberries.

Любочка подняла косу, но опять засмеялась и, обессилев от смеха, тотчас же опустила ее. Ей было стыдно и приятно, что с нею говорят, как с большой. Ната, не улыбаясь и не робея, с серьезным, холодным лицом, взяла косу, взмахнула и запутала ее в траве; Вата, тоже не улыбаясь, серьезная и холодная, как сестра, молча взяла косу и вонзила ее в землю. Проделав это, обе сестры взялись под руки и молча пошли к малине.

Pyotr Dmitrich laughed and played the fool like a boy, and this child-like, playful mood, when he became excessively good-natured, suited him far better than anything else. Olga Mikhailovna loved him like this. But his boyishness usually did not last long. So it was this time too: having played about with the scythe, he found it necessary for some reason to give his playfulness a serious tinge.

Петр Дмитрич смеялся и шалил, как мальчик, и это детски-шаловливое настроение, когда он становился чрезмерно добродушен, шло к нему гораздо более, чем что-либо другое. Ольга Михайловна любила его таким. Но мальчишество его продолжалось обыкновенно недолго. Так и на этот раз, пошалив с косой, он почему-то нашел нужным придать своей шалости серьезный оттенок.

"When I’m mowing, you know, I feel healthier and more normal," he said. "If I were forced to content myself with a purely intellectual life, I think I should go out of my mind. I feel I wasn’t born a cultured man! I should be mowing, ploughing, sowing, breaking in horses..."

– Когда я кошу, то чувствую себя, знаете ли, здоровее и нормальнее, – сказал он. – Если бы меня заставили довольствоваться одного только умственной жизнью, то я бы, кажется, с ума сошел. Чувствую, что я не родился культурным человеком! Мне бы косить, пахать, сеять, лошадей выезжать...

And Pyotr Dmitrich got into a conversation with the ladies about the advantages of physical labor, about culture, and then about the harm done by money, by property. Listening to her husband, Olga Mikhailovna, for some reason, thought of her dowry.

И у Петра Дмитрича с дамами начался разговор о преимуществах физического труда, о культуре, потом о вреде денег, о собственности. Слушая мужа, Ольга Михайловна почему-то вспомнила о своем приданом.

"But the time will come," she thought, "when he won’t forgive me for being richer than he is. He is proud and vain. Perhaps he’ll come to hate me for owing so much to me."

"А ведь будет время, – подумала она, – когда он не простит мне, что я богаче его. Он горд и самолюбив. Пожалуй, возненавидит меня за то, что многим обязан мне".

She stopped by Colonel Bukreev, who was eating raspberries and also taking part in the conversation.

Она остановилась около полковника Букреева, который ел малину и тоже принимал участие в разговоре.

"This way, please," he said, making room for Olga Mikhailovna and Pyotr Dmitrich. "The ripest ones are here... Well now, according to Proudhon," he went on, raising his voice, "property is theft. But I confess I don’t recognize Proudhon and don’t consider him a philosopher. The French are no authority for me, God bless them!"

– Пожалуйте, – сказал он, давая дорогу Ольге Михайловне и Петру Дмитричу. – Тут самая спелая... Итак-с, по мнению Прудона, – продолжал он, возвысив голос, – собственность есть воровство. Но я, признаться, Прудона не признаю и философом его не считаю. Для меня французы не авторитет, бог с ними!

"Well, as for Proudhons and various Buckles, I’m no good at that sort of thing," said Pyotr Dmitrich. "For philosophy, apply to her, my wife. She attended the courses and has been through all these Schopenhauers and Proudhons..."

– Ну, что касается Прудонов и всяких там Боклей, то я тут швах, – сказал Петр Дмитрич. – Насчет философии обращайтесь вот к ней, к моей супруге. Она была на курсах и всех этих Шопенгауэров и Прудонов насквозь...

Olga Mikhailovna felt bored again. She walked once more through the garden, along the narrow path, past the apple and pear trees, and again she had the air of one going about some very important business. And here was the gardener’s cottage. On the threshold sat the gardener’s wife Varvara and her four small children with their big cropped heads. Varvara too was pregnant and expecting to give birth, by her reckoning, around the feast of Elijah. After greeting her, Olga Mikhailovna looked her and the children over in silence and asked:

Ольге Михайловне опять стало скучно. Она опять пошла по саду, по узкой тропиночке, мимо яблонь и груш, и опять у нее был такой вид, как будто шла она по очень важному делу. А вот изба садовника... На пороге сидела жена садовника Варвара и ее четверо маленьких ребятишек с большими стрижеными головами. Варвара тоже была беременна и собиралась родить, по ее вычислениям, к Илье-пророку. Поздоровавшись, Ольга Михайловна молча оглядела ее и детей и спросила:

"Well, how are you feeling?"

– Ну, как ты себя чувствуешь?

"Oh, all right..."

– А ничего...

A silence fell. The two women seemed silently to understand one another.

Наступило молчание. Обе женщины молча как будто понимали друг друга.

"It’s frightening, giving birth for the first time," said Olga Mikhailovna, after a pause. "I keep feeling I won’t bear it, that I’ll die."

– Страшно родить в первый раз, – сказала Ольга Михайловна, подумав, – мне всё кажется, что я не перенесу, умру.

"I thought so too, and yet here I am alive... All sorts of things seem that way!"

– И мне представлялось, да вот жива же... Мало ли чего!

Varvara, already pregnant for the fifth time and experienced, looked at her mistress with a certain condescension and spoke to her in an instructive tone, and Olga Mikhailovna could not help feeling her authority; she wanted to talk about her fear, about the child, about her sensations, but was afraid it might seem petty and naive to Varvara. So she said nothing and waited for Varvara herself to say something.

Варвара, беременная уже в пятый раз и опытная, глядела на свою барыню несколько свысока и говорила с нею наставительным тоном, а Ольга Михайловна невольно чувствовала ее авторитет; ей хотелось говорить о своем страхе, о ребенке, об ощущениях, но она боялась, чтобы это не показалось Варваре мелочным и наивным. И она молчала и ждала, когда сама Варвара скажет что-нибудь.

"Olya, let’s go home!" Pyotr Dmitrich called from the raspberry patch.

– Оля, домой идем! – крикнул из малинника Петр Дмитрич.

Olga Mikhailovna liked being silent, waiting, and looking at Varvara. She would have been content to stand like that, in silence and for no reason at all, until nightfall. But it was time to go. She had scarcely left the cottage when Lyubochka, Vata, and Nata came running to meet her. The last two stopped short a good six feet from her, both at once, as though rooted to the spot; but Lyubochka ran right up and hung on her neck.

Ольге Михайловне нравилось молчать, ждать и глядеть на Варвару. Она согласилась бы простоять так, молча и без всякой надобности, до самой ночи. Но нужно было идти. Едва она отошла от избы, как уж к ней навстречу бежали Любочка, Вата и Ната. Две последние не добежали до нее на целую сажень и обе разом остановились, как вкопанные; Любочка же добежала и повисла к ней на шею.

"Darling! Sweetheart! Precious!" she began, kissing her face and neck. "Let’s go have tea on the island!"

– Милая! Хорошая! Бесценная! – заговорила она, целуя ее в лицо и в шею. – Поедемте чай пить на остров!

"The island! The island!" said Vata and Nata together, identically, without smiling.

– На остров! На остров! – сказали обе разом одинаковые Вата и Ната, не улыбаясь.

"But it’s going to rain, my dears."

– Но ведь дождь будет, мои милые.

"It won’t, it won’t!" cried Lyubochka, making a tearful face. "Everyone’s agreed to go! Darling, sweetheart!"

– Не будет, не будет! – крикнула Любочка, делая плачущее лицо. – Все согласны ехать! Милая, хорошая!

"They’re all planning to go have tea on the island," said Pyotr Dmitrich, coming up. "See to it, would you... We’ll all go by boat, and the samovars and everything else will have to be sent along with the servants in the carriage."

– Там все собираются ехать чай пить на остров, – сказал Петр Дмитрич, подходя. – Распорядись... Мы все поедем на лодках, а самовары и всё прочее надо отправить с прислугой в экипаже.

He walked beside his wife and took her arm. Olga Mikhailovna wanted to say something unpleasant, something sharp to her husband, even if it meant bringing up her dowry – the harsher the better, it seemed to her. She thought a moment and said:

Он пошел рядом с женой и взял ее под руку. Ольге Михайловне захотелось сказать мужу что-нибудь неприятное, колкое, хотя бы даже упомянуть о приданом, чем жестче, тем, казалось, лучше. Она подумала и сказала:

"Why didn’t Count Alexei Petrovich come? What a pity!"

– Отчего это граф Алексей Петрович не приехал? Как жаль!

"I’m very glad he didn’t come," lied Pyotr Dmitrich. "I’m sick to death of that holy fool."

– Я очень рад, что он не приехал, – солгал Петр Дмитрич. – Мне этот юродивый надоел пуще горькой редьки.

"But you were waiting so impatiently for him before dinner!"

– Но ведь ты до обеда ждал его с таким нетерпением!

III

Half an hour later all the guests were already crowding on the bank near the pilings where the boats were tied up. Everyone talked and laughed a great deal and, from sheer excess of bustle, could not manage to seat themselves in the boats. Three boats were already crammed full of passengers, and two stood empty. The keys to these two had disappeared somewhere, and messengers kept running back and forth between the river and the yard in search of them. Some said the keys were with Grigory, others that they were with the bailiff, still others advised sending for the blacksmith to knock off the locks. And everyone spoke at once, interrupting and drowning each other out. Pyotr Dmitrich paced the bank impatiently and shouted:

Через полчаса все гости уже толпились на берегу около свай, где были привязаны лодки. Все много говорили, смеялись и от излишней суеты никак не могли усесться в лодки. Три лодки были уже битком набиты пассажирами, а две стояли пустые. От этих двух пропали куда-то ключи, и от реки то и дело бегали во двор посланные поискать ключей. Одни говорили, что ключи у Григория, другие – что они у приказчика, третьи советовали призвать кузнеца и отбить замки. И все говорили разом, перебивая и заглушая друг друга. Петр Дмитрич нетерпеливо шагал по берегу и кричал:

"This is the devil knows what! The keys are always supposed to lie on the windowsill in the front hall! Who dared take them from there? The bailiff can go get his own boat, if he likes!"

– Это чёрт знает что такое! Ключи должны всегда лежать в передней на окне! Кто смел взять их оттуда? Приказчик может, если ему угодно, завести себе свою лодку!

At last the keys were found. Then it turned out two oars were missing. Once more a commotion arose. Pyotr Dmitrich, tired of pacing, jumped into a narrow, long dugout canoe hollowed from a poplar trunk, and, swaying and nearly falling into the water, pushed off from the bank. After him, one after another, amid the loud laughter and squealing of the young ladies, the other boats set off too.

Наконец, ключи нашлись. Тогда оказалось, что не хватает двух весел. Снова поднялась суматоха. Петр Дмитрич, которому наскучило шагать, прыгнул в узкий и длинный челн, выдолбленный из тополя, и, покачнувшись, едва не упав в воду, отчалил от берега. За ним одна за другою, при громком смехе и визге барышень, поплыли и другие лодки.

The white, clouded sky, the trees along the bank, the reeds, the boats with their people and their oars, were reflected in the water as in a mirror; beneath the boats, far down in the bottomless depths, there was sky too, and birds flew there. One bank, on which the estate stood, was high, steep, and covered all over with trees; on the other, a gently sloping one, the wide water-meadows were green and the backwaters gleamed. The boats had gone some hundred yards or so when, from beyond the sadly drooping willows on the low bank, cottages appeared, a herd of cows; songs began to be heard, drunken shouts, the sound of an accordion.

Белое облачное небо, прибрежные деревья, камыши, лодки с людьми и с веслами отражались в воде, как в зеркале; под лодками, далеко в глубине, в бездонной пропасти тоже было небо и летали птицы. Один берег, на котором стояла усадьба, был высок, крут и весь покрыт деревьями; на другом, отлогом, зеленели широкие заливные луга и блестели заливы. Проплыли лодки саженей пятьдесят, и из-за печально склонившихся верб на отлогом берегу показались избы, стадо коров; стали слышаться песни, пьяные крики и звуки гармоники.

Here and there on the river darted the dugouts of fishermen going out to set their night-lines. In one such canoe sat some tipsy amateur musicians, playing on homemade fiddles and a cello.

Там и сям по реке шныряли челны рыболовов, плывших ставить на ночь свои переметы. В одном челноке сидели подгулявшие музыканты-любители и играли на самоделковых скрипках и виолончели.

Olga Mikhailovna sat at the tiller. She smiled amiably and talked a great deal, to entertain her guests, while glancing sidelong at her husband. He was rowing ahead of everyone in his canoe, standing and working a single oar. The light, sharp-prowed canoe, which all the guests called the "death-trap," while Pyotr Dmitrich himself for some reason called it the "Pendraclia," sped along quickly; it had a lively, cunning look, and seemed to hate heavy Pyotr Dmitrich and to be waiting for a convenient moment to slip out from under his feet. Olga Mikhailovna kept glancing at her husband, and his good looks, which everyone admired, disgusted her – the back of his head, his pose, his familiar manner with women; she hated all the women sitting in the boat, was jealous, and at the same time kept flinching every moment, afraid the unsteady little boat would capsize and cause some disaster.

Ольга Михайловна сидела у руля. Она приветливо улыбалась и много говорила, чтобы занять гостей, а сама искоса поглядывала на мужа. Он плыл на своем челне впереди всех, стоя и работая одним веслом. Легкий остроносый челнок, который все гости звали душегубкой, а сам Петр Дмитрич почему-то Пендераклией, бежал быстро; он имел живое, хитрое выражение и, казалось, ненавидел тяжелого Петра Дмитрича и ждал удобной минуты, чтобы выскользнуть из-под его ног. Ольга Михайловна посматривала на мужа, и ей были противны его красота, которая нравилась всем, затылок, его поза, фамильярное обращение с женщинами; она ненавидела всех женщин, сидевших в лодке, ревновала и в то же время каждую минуту вздрагивала и боялась, чтобы валкий челнок не опрокинулся и не наделал бед.

"Careful, Pyotr!" she cried, her heart sinking with fear. "Get into a boat! We believe you’re brave enough as it is!"

– Тише, Петр! – кричала она, и сердце ее замирало от страха. – Садись в лодку! Мы и так верим, что ты смел!

She was also troubled by the people sitting with her in the boat. They were all ordinary, not bad people, the kind there are plenty of, but now each of them seemed to her extraordinary and bad. In each of them she saw nothing but falseness. "There," she thought, "rowing away is that young light-haired man in gold spectacles with the handsome little beard – he’s a rich, well-fed, always fortunate mother’s boy whom everyone considers honest, free-thinking, progressive. It’s not even a year since he finished at the university and came to live in the district, and already he says of himself, ’We zemstvo men.’ But a year will pass, and he, like so many others, will grow bored, will leave for Petersburg, and, to justify his flight, will go about everywhere saying the zemstvo is good for nothing and that he was deceived. And from another boat, without taking her eyes off him, his young wife looks at him and believes he is a ’zemstvo man,’ just as in a year’s time she will believe that the zemstvo is good for nothing. And there’s the stout, carefully shaved gentleman in the straw hat with the wide ribbon, an expensive cigar between his teeth. This one likes to say: ’It’s time we gave up daydreaming and got down to business!’ He keeps Yorkshire pigs, Butlerov hives, rapeseed, pineapples, a butter-churning works, a cheese dairy, double-entry Italian bookkeeping. But every summer, so as to live with his mistress in the Crimea come autumn, he sells his forest for timber and mortgages his land piece by piece. And there’s uncle Nikolai Nikolaich, angry at Pyotr Dmitrich and still, for some reason, not going home!"

Беспокоили ее и те люди, которые сидели с нею в лодке. Всё это были обыкновенные, недурные люди, каких много, но теперь каждый из них представлялся ей необыкновенным и дурным. В каждом она видела одну только неправду. "Вот, – думала она, – работает веслом молодой шатен в золотых очках и с красивою бородкой, это богатый, сытый и всегда счастливый маменькин сынок, которого все считают честным, свободомыслящим, передовым человеком. Еще года нет, как он кончил в университете и приехал на житье в уезд, но уж говорит про себя: "Мы земские деятели". Но пройдет год, и он, как многие другие, соскучится, уедет в Петербург и, чтобы оправдать свое бегство, будет всюду говорить, что земство никуда не годится и что он обманут. А с другой лодки, не отрывая глаз, глядит на него молодая жена и верит, что он "земский деятель", как через год поверит тому, что земство никуда не годится. А вот полный, тщательно выбритый господин в соломенной шляпе с широкою лентой и с дорогою сигарой в зубах. Этот любит говорить: "Пора нам бросить фантазии и приняться за дело!" У него йоркширские свиньи, бутлеровские ульи, рапс, ананасы, маслобойня, сыроварня, итальянская двойная бухгалтерия. Но каждое лето, чтобы осенью жить с любовницей в Крыму, он продает на сруб свой лес и закладывает по частям землю. А вот дядюшка Николай Николаич, который сердит на Петра Дмитрича и все-таки почему-то не уезжает домой!"

Olga Mikhailovna glanced at the other boats, and there too she saw nothing but uninteresting eccentrics, actors, or shallow people. She recalled everyone she knew in the district, and could not for the life of her call to mind a single person about whom she could say or think anything good at all. Everyone, it seemed to her, was talentless, colorless, shallow, narrow, false, heartless, everyone said not what they thought and did not what they wanted. Boredom and despair choked her; she suddenly wanted to stop smiling, to jump up and shout, "You’ve worn me out!" and then to leap from the boat and swim to shore.

Ольга Михайловна поглядывала на другие лодки, и там она видела одних только неинтересных чудаков, актеров или недалеких людей. Вспомнила она всех, кого только знала в уезде, и никак не могла вспомнить ни одного такого человека, о котором могла бы сказать или подумать хоть что-нибудь хорошее. Все, казалось ей, бездарны, бледны, недалеки, узки, фальшивы, бессердечны, все говорили не то, что думали, и делали не то, что хотели. Скука и отчаяние душили ее; ей хотелось вдруг перестать улыбаться, вскочить и крикнуть: "Вы мне надоели!" и потом прыгнуть из лодки и поплыть к берегу.

"Gentlemen, let’s take Pyotr Dmitrich in tow!" someone shouted.

– Господа, возьмем Петра Дмитрича на буксир! – крикнул кто-то.

"In tow! In tow!" the others took it up. "Olga Mikhailovna, take your husband in tow!"

– На буксир! На буксир! – подхватили остальные. – Ольга Михайловна, берите на буксир вашего мужа!

To take him in tow, Olga Mikhailovna, sitting at the tiller, had to seize the right moment and deftly catch the Pendraclia’s chain at the bow. As she bent down for the chain, Pyotr Dmitrich frowned and looked at her in alarm.

Чтобы взять на буксир, Ольга Михайловна, сидевшая у руля, должна была не пропустить момента и ловко схватить Пендераклию у носа за цепь. Когда она нагибалась за цепью, Петр Дмитрич поморщился и испуганно посмотрел на нее.

"Mind you don’t catch cold there!" he said.

– Как бы ты не простудилась тут! – сказал он.

"If you’re afraid for me and for the child, then why do you torment me so?" thought Olga Mikhailovna.

"Если ты боишься за меня и за ребенка, то зачем же ты меня мучишь?" – подумала Ольга Михайловна.

Pyotr Dmitrich admitted defeat and, not wanting to be towed, jumped from the Pendraclia into a boat already crammed with passengers, jumped so clumsily that the boat listed badly and everyone cried out in terror.

Петр Дмитрич признал себя побежденным и, не желая плыть на буксире, прыгнул с Пендераклии в лодку, и без того уж набитую пассажирами, прыгнул так неаккуратно, что лодка сильно накренилась, и все вскрикнули от ужаса.

"He jumped like that to please the women," thought Olga Mikhailovna. "He knows it looks fine..."

"Это он прыгнул, чтобы нравиться женщинам, – подумала Ольга Михайловна. – Он знает, что это красиво..."

From boredom, she thought, from vexation, from the strain of smiling and from the discomfort she felt through her whole body, a trembling began in her hands and legs. And to hide this trembling from her guests she tried to talk louder, to laugh, to move about...

У нее, как думала она, от скуки, досады, от напряженной улыбки и от неудобства, какое чувствовалось во всем теле, началась дрожь в руках и ногах. И чтобы скрыть от гостей эту дрожь, она старалась громче говорить, смеяться, двигаться...

"If I should suddenly start crying," she thought, "I’ll say my teeth ache..."

"В случае, если я вдруг заплачу, – думала она, – то скажу, что у меня болят зубы..."

But at last the boats reached the island of "Good Hope." That was the name given to the little peninsula formed where the river bent at a sharp angle, covered with an old grove of birch, oak, willow, and poplar. Under the trees tables already stood, samovars were smoking, and Vasily and Grigory, in their tailcoats and white knitted gloves, were already busy around the crockery. On the far bank, opposite "Good Hope," stood the carriages that had brought the provisions. From the carriages, baskets and bundles of provisions were being ferried across to the island in a dugout very much like the Pendraclia. On the faces of the footmen, the coachmen, and even the peasant sitting in the canoe there was a solemn, name-day sort of expression, the kind seen only in children and servants.

Но вот, наконец, лодки пристали к острову "Доброй Надежды". Так назывался полуостров, образовавшийся вследствие загиба реки под острым углом, покрытый старою рощей из березы, дуба, вербы и тополя. Под деревьями уже стояли столы, дымили самовары, и около посуды уже хлопотали Василий и Григорий, в своих фраках и в белых вязаных перчатках. На другом берегу, против "Доброй Надежды", стояли экипажи, приехавшие с провизией. С экипажей корзины и узлы с провизией переправлялись на остров в челноке, очень похожем на Пендераклию. У лакеев, кучеров и даже у мужика, который сидел в челноке, выражение лиц было торжественное, именинное, какое бывает только у детей и прислуги.

While Olga Mikhailovna was brewing tea and pouring the first glasses, the guests occupied themselves with cordials and sweets. Then began the commotion usual at picnics during tea-drinking, very tiresome and exhausting for the hostess. No sooner had Grigory and Vasily managed to hand the glasses round than hands with empty glasses were already stretching toward Olga Mikhailovna. One asked for no sugar, another for it stronger, a third weaker, a fourth said thank you. And all of this Olga Mikhailovna had to remember and then call out: "Ivan Petrovich, was this one without sugar for you?" or "Gentlemen, who asked for it weaker?" But whoever had asked for it weaker or without sugar no longer remembered this, and, carried away by pleasant conversation, took whatever glass came to hand first. Off to one side of the table wandered, like shadows, gloomy figures pretending to search the grass for mushrooms or to read the labels on the boxes – these were the ones who had not got a glass. "Have you had your tea?" Olga Mikhailovna would ask, and whoever the question was addressed to would beg her not to trouble herself and say, "I’ll wait," though it would have been more convenient for the hostess if her guests did not wait but hurried up.

Пока Ольга Михайловна заваривала чай и наливала первые стаканы, гости занимались наливкой и сладостями. Потом же началась суматоха, обычная на пикниках во время чаепития, очень скучная и утомительная для хозяек. Едва Григорий и Василий успели разнести, как к Ольге Михайловне уже потянулись руки с пустыми стаканами. Один просил без сахару, другой – покрепче, третий – пожиже, четвертый благодарил. И всё это Ольга Михайловна должна была помнить и потом кричать; "Иван Петрович, это вам без сахару?" или: "Господа, кто просил пожиже?" Но тот, кто просил пожиже или без сахару, уж не помнил этого и, увлекшись приятными разговорами, брал первый попавшийся стакан. В стороне от стола бродили, как тени, унылые фигуры и делали вид, что ищут в траве грибов или читают этикеты на коробках, – это те, которым не хватило стаканов. "Вы пили чай?" – спрашивала Ольга Михайловна, и тот, к кому относился этот вопрос, просил не беспокоиться и говорил: "Я подожду", хотя для хозяйки было удобнее, чтобы гости не ждали, а торопились.

Some, absorbed in conversation, drank their tea slowly, holding onto their glasses for half an hour at a stretch; others, especially those who had drunk a great deal at dinner, never left the table and drank glass after glass, so that Olga Mikhailovna could scarcely keep up with the pouring. One young joker drank his tea with the sugar on the side and kept repeating, "I confess to a weakness, sinner that I am, for indulging in a bit of Chinese herb." Every so often, with a deep sigh, he would ask, "Might I trouble you for one more little cupful!" He drank a great deal, crunched his sugar loudly, and thought all this was funny and original and that he was doing an excellent imitation of a merchant. No one understood that all these little things were agonizing for the hostess, nor was it easy to understand, since Olga Mikhailovna kept smiling amiably and chattering nonsense the whole time.

Одни, занятые разговорами, пили чай медленно, задерживая у себя стаканы по получасу, другие же, в особенности кто много пил за обедом, не отходили от стола и выпивали стакан за стаканом, так что Ольга Михайловна едва успевала наливать. Один молодой шутник пил чай вприкуску и всё приговаривал: "Люблю, грешный человек, побаловать себя китайскою травкой". То и дело просил он с глубоким вздохом: "Позвольте еще одну черепушечку!" Пил он много, сахар кусал громко и думал, что всё это смешно и оригинально и что он отлично подражает купцам. Никто не понимал, что все эти мелочи были мучительны для хозяйки, да и трудно было понять, так как Ольга Михайловна всё время приветливо улыбалась и болтала вздор.

And she felt unwell... She was irritated by the crowd, the laughter, the questions, the joker, the flustered and rushed-off-their-feet footmen, the children darting about the table; she was irritated that Vata looked like Nata, Kolya like Mitya, so that one couldn’t tell which of them had had tea already and which hadn’t. She felt her strained, amiable smile turning into a look of malice, and every moment it seemed to her she was about to burst into tears.

А она чувствовала себя нехорошо... Ее раздражали многолюдство, смех, вопросы, шутник, ошеломленные и сбившиеся с ног лакеи, дети, вертевшиеся около стола; ее раздражало, что Вата похожа на Нату, Коля на Митю и что не разберешь, кто из них пил уже чай, а кто еще нет. Она чувствовала, что ее напряженная приветливая улыбка переходит в злое выражение, и ей каждую минуту казалось, что она сейчас заплачет.

"Gentlemen, rain!" someone shouted.

– Господа, дождь! – крикнул кто-то.

Everyone looked up at the sky.

Все посмотрели на небо.

"Yes, it really is rain..." Pyotr Dmitrich confirmed, wiping his cheek.

– Да, в самом деле дождь... – подтвердил Петр Дмитрич и вытер щеку.

The sky let fall only a few drops, real rain had not yet come, but the guests abandoned their tea and hurried. At first everyone wanted to go back in the carriages, but changed their minds and made for the boats. Olga Mikhailovna, on the pretext that she needed to hurry and see to supper, asked leave to fall behind the party and go home in a carriage.

Небо уронило только несколько капель, настоящего дождя еще не было, но гости побросали чай и заторопились. Сначала все хотели ехать в экипажах, но раздумали и направились к лодкам. Ольга Михайловна, под предлогом, что ей нужно поскорее распорядиться насчет ужина, попросила позволения отстать от общества и ехать домой в экипаже.

Sitting in the carriage, she first of all let her face rest from smiling. With an angry face she rode through the village, and with an angry face answered the bows of the peasants she passed. Arriving home, she went by the back way to her bedroom and lay down on her husband’s bed.

Сидя в коляске, она прежде всего дала отдохнуть своему лицу от улыбки. С злым лицом она ехала через деревню и с злым лицом отвечала на поклоны встречных мужиков. Приехав домой, она прошла черным ходом к себе в спальню и прилегла на постель мужа.

"Lord, my God," she whispered, "why this hard labor? Why do these people crowd here pretending they’re having a good time? Why do I smile and lie? I don’t understand, I don’t understand!"

– Господи, боже мой, – шептала она, – к чему эта каторжная работа? К чему эти люди толкутся здесь и делают вид, что им весело? К чему я улыбаюсь и лгу? Не понимаю, не понимаю!

Footsteps and voices were heard. The guests had come back.

Послышались шаги и голоса. Это вернулись гости.

"Let them," thought Olga Mikhailovna. "I’ll lie here a while longer."

"Пусть, – подумала Ольга Михайловна. – Я еще полежу".

But a maid came into the bedroom and said:

Но в спальню вошла горничная и сказала:

"Ma’am, Marya Grigorievna is leaving!"

– Барыня, Марья Григорьевна уезжает!

Olga Mikhailovna jumped up, straightened her hair, and hurried out of the bedroom.

Ольга Михайловна вскочила, поправила прическу и поспешила из спальни.

"Marya Grigorievna, what is the meaning of this?" she began in an injured voice, going to meet Marya Grigorievna. "Where are you hurrying off to?"

– Марья Григорьевна, что же это такое? – начала она обиженным голосом, идя навстречу Марье Григорьевне. – Куда вы это торопитесь?

"I can’t stay, my dear, I can’t! I’ve sat far too long as it is. My children are waiting for me at home."

– Нельзя, голубчик, нельзя! Я и так уже засиделась. Меня дома дети ждут.

"How unkind of you! Why didn’t you bring the children with you?"

– Недобрая вы! Отчего же вы детей с собой не взяли?

"My dear, if you’ll allow it, I’ll bring them to see you some weekday, but today..."

– Милая, если позволите, я привезу их к вам как-нибудь в будень, но сегодня...

"Oh, please do," Olga Mikhailovna interrupted, "I’d be delighted! Your children are such dears! Kiss them all for me... But really, you’re hurting my feelings! I don’t understand why you must hurry off!"

– Ах, пожалуйста, – перебила Ольга Михайловна, – я буду очень рада! Дети у вас такие милые! Поцелуйте их всех... Но, право, вы меня обижаете! Зачем торопиться, не понимаю!

"I can’t, I can’t... Goodbye, my dear. Take care of yourself. You’re in that condition now, after all..."

– Нельзя, нельзя... Прощайте, милая. Берегите себя. Вы ведь в таком теперь положении...

And the two of them kissed. Having seen her guest off to the carriage, Olga Mikhailovna went into the drawing room to the ladies. There the lamps had already been lit, and the men were settling down to cards.

И обе поцеловались. Проводив гостью до экипажа, Ольга Михайловна пошла в гостиную к дамам. Там уж огни были зажжены, и мужчины усаживались играть в карты.

The guests began leaving after supper, at a quarter past midnight. Seeing her guests off, Olga Mikhailovna stood on the porch and said:

Гости стали разъезжаться после ужина, в четверть первого. Провожая гостей, Ольга Михайловна стояла на крыльце и говорила:

"Really, you ought to take a shawl! It’s getting a little chilly. Heaven forbid you should catch cold!"

– Право, вы бы взяли шаль! Становится немножко свежо. Не дай бог, простудитесь!

"Don’t worry, Olga Mikhailovna!" the guests answered, settling into their seats. "Well, goodbye! Mind you, we expect you! Don’t disappoint us!"

– Не беспокойтесь, Ольга Михайловна! – отвечали гости, усаживаясь. – Ну, прощайте! Смотрите же, мы ждем вас! Не обманите!

"Whoa there!" the coachman held back the horses.

– Тпррр! – сдерживал кучер лошадей.

"Get on, Denis! Goodbye, Olga Mikhailovna!"

– Трогай, Денис! Прощайте, Ольга Михайловна!

"Kiss the children for me!"

– Детей поцелуйте!

The carriage would move off and vanish at once into the dark. In the red circle cast by the lamp onto the road, a new pair or team of three impatient horses would appear, and the silhouette of a coachman with his arms stretched forward. Again the kisses would begin, the reproaches, the requests to come again or to take a shawl. Pyotr Dmitrich ran out from the front hall and helped the ladies into their carriages.

Коляска трогалась с места и тотчас же исчезала в потемках. В красном круге, бросаемом лампою на дорогу, показывалась новая пара или тройка нетерпеливых лошадей и силуэт кучера с протянутыми вперед руками. Опять начинались поцелуи, упреки и просьбы приехать еще раз или взять шаль. Петр Дмитрич выбегал из передней и помогал дамам сесть в коляску.

"You go by way of Yefremovshchina now," he instructed a coachman. "Through Mankino is shorter, but the road’s worse there. You might tip the carriage over, God forbid... Goodbye, my charmer! Mille compliments* to your artist!"

– Ты поезжай теперь на Ефремовщину, – учил он кучера. – Через Манькино ближе, да там дорога хуже. Чего доброго, опрокинешь... Прощайте, моя прелесть! Mille compliments* вашему художнику!

_______________

* A thousand compliments (French).

* Тысячу приветствий (франц.).

"Goodbye, dearest Olga Mikhailovna! Go on inside, or you’ll catch cold! It’s damp! – Whoa there! Playing up, are you!"

– Прощайте, душечка, Ольга Михайловна! Уходите в комнаты, а то простудитесь! Сыро! – Тпррр! Балуешься!

"What horses are these, then?" Pyotr Dmitrich would ask.

– Это какие же у вас лошади? – спрашивал Петр Дмитрич.

"Bought them from Khaidarov during Lent," the coachman would answer.

– В Великом посту у Хайдарова купили, – отвечал кучер.

"Fine little horses..."

– Славные конячки...

And Pyotr Dmitrich would slap the trace-horse on the rump.

И Петр Дмитрич хлопал пристяжную по крупу.

"Well, off you go! God grant a safe journey!"

– Ну, трогай! Дай бог час добрый!

At last the final guest departed. The red circle on the road swayed, drifted off to one side, narrowed, and went out – that was Vasily carrying the lamp off the porch. On previous occasions, having seen the guests off, Pyotr Dmitrich and Olga Mikhailovna would usually start jumping about the hall facing each other, clapping their hands and singing, "They’re gone! they’re gone! they’re gone!" But now Olga Mikhailovna was in no mood for that. She went to the bedroom, undressed, and lay down in bed.

Наконец уехал последний гость. Красный круг на дороге закачался, поплыл в сторону, сузился и погас – это Василий унес с крыльца лампу. В прошлые разы обыкновенно, проводив гостей, Петр Дмитрич и Ольга Михайловна начинали прыгать в зале друг перед другом, хлопать в ладоши и петь: "Уехали! уехали! уехали!" Теперь же Ольге Михайловне было не до того. Она пошла в спальню, разделась и легла в постель.

It seemed to her she would fall asleep at once and sleep soundly. Her legs and shoulders ached painfully, her head was heavy from all the talking, and through her whole body there was still that same feeling of discomfort. Covering her head, she lay for about three minutes, then peeked out from under the blanket at the icon-lamp, listened to the silence, and smiled.

Ей казалось, что она уснет тотчас же и будет спать крепко. Ноги и плечи ее болезненно ныли, голова отяжелела от разговоров, и во всем теле по-прежнему чувствовалось какое-то неудобство. Укрывшись с головой, она полежала минуты три, потом взглянула из-под одеяла на лампадку, прислушалась к тишине и улыбнулась.

"Good, good..." she whispered, drawing up her legs, which, it seemed to her, had grown longer from all the walking she had done. "Sleep, sleep..."

– Хорошо, хорошо... – зашептала она, подгибая ноги, которые, казалось ей, оттого, что она много ходила, стали длиннее. – Спать, спать...

Her legs would not settle, her whole body felt uncomfortable, and she turned onto her other side. A large fly flew buzzing about the bedroom and beat restlessly against the ceiling. She could also hear, in the hall, Grigory and Vasily clearing the tables, treading carefully; it began to seem to Olga Mikhailovna that she would fall asleep and feel comfortable only once these sounds had died away. And again she turned impatiently onto her other side.

Ноги не укладывались, всему телу было неудобно, и она повернулась на другой бок. По спальне с жужжаньем летала большая муха и беспокойно билась о потолок. Слышно было также, как в зале Григорий и Василий, осторожно ступая, убирали столы; Ольге Михайловне стало казаться, что она уснет и ей будет удобно только тогда, когда утихнут эти звуки. И она опять нетерпеливо повернулась на другой бок.

Her husband’s voice was heard from the drawing room. Someone must have stayed the night, because Pyotr Dmitrich was addressing someone and talking loudly:

Послышался из гостиной голос мужа. Должно быть, кто-нибудь остался ночевать, потому что Петр Дмитрич к кому-то обращался и громко говорил:

"I wouldn’t say Count Alexei Petrovich is a false man. But he can’t help seeming so, because all of you, gentlemen, try to see in him not what he actually is. In his foolishness people see an original mind, in his familiar manner good nature, in his complete absence of views they see conservatism. Let’s even suppose he really is a conservative of the eighty-fourth proof. But what, in essence, is conservatism?"

– Я не скажу, чтобы граф Алексей Петрович был фальшивый человек. Но он поневоле кажется таким, потому что все вы, господа, стараетесь видеть в нем не то, что он есть на самом деле. В его юродивости видят оригинальный ум, в фамильярном обращении – добродушие, в полном отсутствии взглядов видят консерватизм. Допустим даже, что он в самом деле консерватор восемьдесят четвертой пробы. Но что такое в сущности консерватизм?

Pyotr Dmitrich, angry both at Count Alexei Petrovich and at the guests and at himself, was pouring his heart out now. He scolded both the count and the guests, and out of vexation with himself was ready to declare and preach whatever came to mind. Having seen his guest off, he paced from corner to corner of the drawing room, walked through the dining room, the corridor, the study, then through the drawing room again, and came into the bedroom. Olga Mikhailovna lay on her back, covered by the blanket only to the waist (she already felt too warm), and watched with an angry face the fly knocking against the ceiling.

Петр Дмитрич, сердитый и на графа Алексея Петровича, и на гостей, и на самого себя, отводил теперь душу. Он бранил и графа, и гостей, и с досады на самого себя готов был высказывать и проповедовать, что угодно. Проводив гостя, он походил из угла в угол по гостиной, прошелся по столовой, по коридору, по кабинету, потом опять по гостиной, и вошел в спальню. Ольга Михайловна лежала на спине, укрытая одеялом только по пояс (ей уже казалось жарко), и со злым лицом следила за мухой, которая стучала по потолку.

"Has someone stayed the night?" she asked.

– Разве кто остался ночевать? – спросила она.

"Yegorov."

– Егоров.

Pyotr Dmitrich undressed and lay down on his own bed. In silence he lit a cigarette and also began watching the fly. His look was stern and uneasy. For about five minutes Olga Mikhailovna gazed silently at his handsome profile. It seemed to her, for some reason, that if her husband were suddenly to turn his face to her and say, "Olya, I’m suffering!" she would either burst into tears or laugh, and would feel relieved. She thought her legs ached and her whole body felt uncomfortable because her soul was so strained.

Петр Дмитрич разделся и лег на свою постель. Он молча закурил папиросу и тоже стал следить за мухой. Взгляд его был суров и беспокоен. Молча минут пять Ольга Михайловна глядела на его красивый профиль. Ей казалось почему-то, что если бы муж вдруг повернулся к ней лицом и сказал: "Оля, мне тяжело!", то она заплакала бы или засмеялась, и ей стало бы легко. Она думала, что ноги поют и всему ее телу неудобно оттого, что у нее напряжена душа.

"Pyotr, what are you thinking about?" she asked.

– Петр, о чем ты думаешь? – спросила она.

"Nothing in particular..." her husband answered.

– Так, ни о чем... – ответил муж.

"You’ve taken to keeping secrets from me lately. That’s not good."

– У тебя в последнее время завелись от меня какие-то тайны. Это нехорошо.

"Why isn’t it good?" Pyotr Dmitrich answered drily, and not at once. "Each of us has his own personal life, and so each of us ought to have his own secrets too."

– Почему же нехорошо? – ответил Петр Дмитрич сухо и не сразу. – У каждого из нас есть своя личная жизнь, должны быть и свои тайны поэтому.

"Personal life, one’s own secrets... it’s all just words! Understand that you’re insulting me!" said Olga Mikhailovna, sitting up in bed. "If there’s something weighing on your soul, why do you hide it from me? And why do you find it more convenient to open your heart to strange women than to your wife? I heard, you know, how you were pouring your heart out to Lyubochka today at the apiary."

– Личная жизнь, свои тайны... все это слова! Пойми, что ты меня оскорбляешь! – сказала Ольга Михайловна, поднимаясь и садясь на постели. – Если у тебя тяжело на душе, то почему ты скрываешь это от меня? И почему ты находишь более удобным откровенничать с чужими женщинами, а не с женой? Я ведь слышала, как ты сегодня на пасеке изливался перед Любочкой.

"Well, congratulations, then. Very glad you heard."

– Ну, и поздравляю. Очень рад, что слышала.

This meant: leave me in peace, don’t stop me thinking! Olga Mikhailovna was outraged. The vexation, hatred, and anger that had been building up in her all through the day suddenly seemed to foam up; she wanted, right then, without putting it off until tomorrow, to say everything to her husband, to insult him, to take revenge... Making an effort not to shout, she said:

Это значило: оставь меня в покое, не мешай мне думать! Ольга Михайловна возмутилась. Досада, ненависть и гнев, которые накоплялись у нее в течение дня, вдруг точно запенились; ей хотелось сейчас же, не откладывая до завтра, высказать мужу всё, оскорбить его, отомстить... Делая над собой усилия, чтобы не кричать, она сказала:

"Then know that all of it is vile, vile, and vile! Today I hated you the whole day long – that’s what you’ve done!"

– Так знай же, что всё это гадко, гадко и гадко! Сегодня я ненавидела тебя весь день – вот что ты наделал!

Pyotr Dmitrich sat up too.

Петр Дмитрич тоже поднялся и сел.

"Vile, vile, vile!" Olga Mikhailovna went on, beginning to tremble all over. "There’s nothing to congratulate me on! You’d better congratulate yourself! Shame, disgrace! You’ve carried on so far that you’re ashamed to stay in the same room as your wife! You’re a false man! I see straight through you and understand every step you take!"

– Гадко, гадко, гадко! – продолжала Ольга Михайловна, начиная дрожать всем телом. – Меня нечего поздравлять! Поздравь ты лучше самого себя! Стыд, срам! Долгался до такой степени, что стыдишься оставаться с женой в одной комнате! Фальшивый ты человек! Я вижу тебя насквозь и понимаю каждый твой шаг!

"Olya, when you’re out of sorts, please give me some warning. Then I’ll sleep in the study."

– Оля, когда ты бываешь не в духе, то, пожалуйста, предупреждай меня. Тогда я буду спать в кабинете.

Having said this, Pyotr Dmitrich took a pillow and left the bedroom. Olga Mikhailovna had not foreseen this. For a few minutes she stared silently, open-mouthed, trembling all over, at the door behind which her husband had disappeared, trying to understand what it meant. Was this one of those tricks false people use in arguments when they’re in the wrong, or was it an insult deliberately dealt to her pride? How was she to understand it? Olga Mikhailovna recalled her cousin, an officer, a cheerful fellow, who often used to tell her, laughing, that when at night "the wife starts sawing away" at him, he usually takes his pillow and, whistling, goes off to his study, leaving his wife in a foolish and ridiculous position. This officer was married to a rich, capricious, and foolish woman whom he did not respect and merely tolerated.

Сказавши это, Петр Дмитрич взял подушку и вышел из спальни. Ольга Михайловна не предвидела этого. Несколько минут она молча, с открытым ртом и дрожа всем телом, глядела на дверь, за которою скрылся муж, и старалась понять, что значит это. Есть ли это один из тех приемов, которые употребляют в спорах фальшивые люди, когда бывают неправы, или же это оскорбление, обдуманно нанесенное ее самолюбию? Как понять? Ольге Михайловне припомнился ее двоюродный брат, офицер, веселый малый, который часто со смехом рассказывал ей, что когда ночью "супружница начинает пилить" его, то он обыкновенно берет подушку и, посвистывая, уходит к себе в кабинет, а жена остается в глупом и смешном положении. Этот офицер женат на богатой, капризной и глупой женщине, которую он не уважает и только терпит.

Olga Mikhailovna leapt out of bed. In her opinion, only one thing was left for her now: to dress as quickly as possible and leave this house forever. The house was her own, but so much the worse for Pyotr Dmitrich. Without stopping to consider whether this was necessary or not, she walked quickly to the study to inform her husband of her decision ("A woman’s logic!" flashed through her mind) and to say something else insulting and biting to him on parting...

Ольга Михайловна вскочила с постели. По ее мнению, теперь ей оставалось только одно: поскорее одеться и навсегда уехать из этого дома. Дом был ее собственный, но тем хуже для Петра Дмитрича. Не рассуждая, нужно это или нет, она быстро пошла в кабинет, чтобы сообщить мужу о своем решении ("Бабья логика!" – мелькнуло у нее в мыслях) и сказать ему на прощанье еще что-нибудь оскорбительное, едкое...

Pyotr Dmitrich lay on the couch pretending to read a newspaper. Beside him a candle burned on a chair. His face could not be seen behind the paper.

Петр Дмитрич лежал на диване и делал вид, что читает газету. Возле него на стуле горела свеча. Из-за газеты не было видно его лица.

"Kindly explain to me what this means. I’m asking you!"

– Потрудитесь мне объяснить, что это значит? Я вас спрашиваю!

"You are..." Pyotr Dmitrich mimicked her, without showing his face. "I’ve had enough, Olga! On my word, I’m exhausted, and I’m in no state for this now... We’ll quarrel tomorrow."

– Вас... – передразнил Петр Дмитрич, не показывая лица. – Надоело, Ольга! Честное слово, я утомлен, и мне теперь не до этого... Завтра будем браниться.

"No, I understand you perfectly well!" Olga Mikhailovna went on. "You hate me! Yes, yes! You hate me because I’m richer than you! You’ll never forgive me for it and you’ll always lie to me!" ("A woman’s logic!" flashed through her mind again.) "Right now, I know, you’re laughing at me... I’m even certain you married me only to get a property qualification and those wretched horses of yours... Oh, I’m so unhappy!"

– Нет, я тебя отлично понимаю! – продолжала Ольга Михайловна. – Ты меня ненавидишь! Да, да! Ты меня ненавидишь за то, что я богаче тебя! Ты никогда не простишь мне этого и всегда будешь лгать мне! ("Бабья логика!" – опять мелькнуло в ее мыслях.) Сейчас, я знаю, ты смеешься надо мной... Я даже уверена, что ты и женился на мне только затем, чтобы иметь ценз и этих подлых лошадей... О, я несчастная!

Pyotr Dmitrich dropped the newspaper and half rose. The unexpected insult had stunned him. He smiled a helpless, childlike smile, looked at his wife in bewilderment, and, as though warding off blows, stretched his hands toward her and said pleadingly:

Петр Дмитрич уронил газету и приподнялся. Неожиданное оскорбление ошеломило его. Он детски-беспомощно улыбнулся, растерянно поглядел на жену и, точно защищая себя от ударов, протянул к ней руки и сказал умоляюще:

"Olya!"

– Оля!

And, expecting her to say something even more dreadful, he pressed himself back against the couch, and his whole large figure came to look just as helplessly childlike as his smile.

И ожидая, что она скажет еще что-нибудь ужасное, он прижался к спинке дивана, и вся его большая фигура стала казаться такою же беспомощно-детскою, как и улыбка.

"Olya, how could you say such a thing?" he whispered.

– Оля, как ты могла это сказать? – прошептал он.

Olga Mikhailovna came to her senses. She suddenly felt her mad love for this man, remembered that he was her husband, Pyotr Dmitrich, without whom she could not live a single day, and who loved her just as madly. She burst into loud sobs, in a voice not her own, clutched her head in her hands, and ran back to the bedroom.

Ольга Михайловна опомнилась. Она вдруг почувствовала свою безумную любовь к этому человеку, вспомнила, что он ее муж, Петр Дмитрич, без которого она не может прожить ни одного дня и который ее любит тоже безумно. Она зарыдала громко, не своим голосом, схватила себя за голову и побежала назад в спальню.

She fell onto the bed, and small, hysterical sobs that made it hard to breathe, that cramped her arms and legs, filled the bedroom. Remembering that a guest was sleeping only three or four rooms away, she buried her head under the pillow to muffle her sobbing, but the pillow fell to the floor, and she herself nearly fell as she bent down for it; she pulled the blanket up to her face, but her hands would not obey her and tore convulsively at whatever they caught hold of.

Она упала в постель, и мелкие, истерические рыдания, мешающие дышать, от которых сводит руки и ноги, огласили спальню. Вспомнив, что через три-четыре комнаты ночует гость, она спрятала голову под подушку, чтобы заглушить рыдания, но подушка свалилась на пол, и сама она едва не упала, когда нагнулась за ней; потянула она к лицу одеяло, но руки не слушались и судорожно рвали всё, за что она хваталась.

It seemed to her that everything was already lost, that the untruth she had spoken in order to insult her husband had shattered her whole life to pieces. Her husband would not forgive her. The insult she had dealt him was of a kind that could not be smoothed over by any caresses, any oaths... How was she to convince her husband that she herself had not believed what she had said?

Ей казалось, что всё уже пропало, что неправда, которую она сказала для того, чтобы оскорбить мужа, разбила вдребезги всю ее жизнь. Муж не простит ее. Оскорбление, которое она нанесла ему, такого сорта, что его не сгладишь никакими ласками, ни клятвами... Как она убедит мужа, что сама не верила тому, что говорила?

"It’s over, it’s over!" she cried, not noticing that the pillow had fallen to the floor again. "For God’s sake, for God’s sake!"

– Кончено, кончено! – кричала она, не замечая, что подушка опять свалилась на пол. – Ради бога, ради бога!

The guest and the servants, woken by her cries, must already have been awake; tomorrow the whole district would know she had had hysterics, and everyone would blame Pyotr Dmitrich for it. She made an effort to control herself, but the sobs grew louder and louder with every minute.

Должно быть, разбуженные ее криками, уже проснулись гость и прислуга; завтра весь уезд будет знать, что с нею была истерика, и все обвинят в этом Петра Дмитрича. Она делала усилия, чтобы сдержать себя, но рыдания с каждою минутой становились всё громче и громче.

"For God’s sake!" she cried in a voice not her own, and did not understand why she was crying this out. "For God’s sake!"

– Ради бога! – кричала она не своим голосом и не понимала, для чего кричит это. – Ради бога!

It seemed to her that the bed had given way beneath her and her legs had become tangled in the blanket. Pyotr Dmitrich came into the bedroom in his dressing gown, a candle in his hand.

Ей показалось, что под нею провалилась кровать и ноги завязли в одеяле. Вошел в спальню Петр Дмитрич в халате и со свечой в руках.

"Olya, enough!" he said.

– Оля, полно! – сказал он.

She raised herself and, kneeling up in bed, squinting from the candle, brought out through her sobs:

Она поднялась и, стоя в постели на коленях, жмурясь от свечи, выговорила сквозь рыдания:

"Understand... understand..."

– Пойми... пойми...

She wanted to say that the guests had worn her out, his lies, her own lies, that it had all built up inside her, but all she could get out was:

Ей хотелось сказать, что ее замучили гости, его ложь, ее ложь, что у нее накипело, но она могла только выговорить:

"Understand... understand!"

– Пойми... пойми!

"Here, drink this!" he said, holding out water to her.

– На, выпей! – сказал он, подавая ей воды.

She obediently took the glass and began to drink, but the water splashed and spilled onto her hands, her chest, her knees... "I must look terribly hideous now!" she thought. Pyotr Dmitrich, in silence, laid her down in bed and covered her with the blanket, then took the candle and went out.

Она послушно взяла стакан и стала пить, но вода расплескалась и полилась ей на руки, грудь, колени... "Должно быть, я теперь ужасно безобразна!" – подумала она. Петр Дмитрич, молча, уложил ее в постель и укрыл одеялом, потом взял свечу и вышел.

"For God’s sake!" Olga Mikhailovna cried out again. "Pyotr, understand, understand!"

– Ради бога! – крикнула опять Ольга Михайловна. – Петр, пойми, пойми!

Suddenly something clenched at the small of her back and her stomach with such force that her weeping broke off and she bit the pillow from the pain. But the pain let go of her at once, and she began sobbing again.

Вдруг что-то сдавило ее внизу живота и спины с такой силой, что плач ее оборвался и она от боли укусила подушку. Но боль тотчас же отпустила ее, и она опять зарыдала.

The maid came in and, straightening the blanket over her, asked anxiously:

Вошла горничная и, поправляя на ней одеяло, спросила встревоженно:

"Ma’am, dearest, what’s wrong with you?"

– Барыня, голубушка, что с вами?

"Get out of here!" Pyotr Dmitrich said sternly, coming up to the bed.

– Убирайтесь отсюда! – строго сказал Петр Дмитрич, подходя к постели.

"Understand, understand..." Olga Mikhailovna began.

– Пойми, пойми... – начала Ольга Михайловна.

"Olya, I beg you, calm down!" he said. "I didn’t mean to hurt you. I wouldn’t have left the bedroom if I’d known it would affect you like this. It was simply weighing on me. I tell you as an honest man..."

– Оля, прошу тебя, успокойся! – сказал он. – Я не хотел тебя обидеть. Я не ушел бы из спальни, если бы знал, что это на тебя так подействует. Мне просто было тяжело. Говорю тебе как честный человек...

"Understand... You lied, I lied..."

– Пойми... Ты лгал, я лгала...

"I understand... There, there, enough! I understand..." Pyotr Dmitrich said tenderly, sitting down on her bed. "You spoke in the heat of the moment, I understand that... I swear before God, I love you more than anything in the world, and when I married you I never once thought about your being rich. I loved you beyond measure and only... I assure you. I’ve never known want and never learned the value of money, and so I don’t know how to feel the difference between your fortune and mine. It has always seemed to me we were equally well off. As for my being false in small things, well... that’s true, of course. My life up to now has been arranged so carelessly that somehow it was impossible to get along without small lies. It weighs on me myself now. Let’s drop this conversation, for God’s sake!.."

– Я понимаю... Ну, ну, будет! Я понимаю... – говорил Петр Дмитрич нежно, садясь на ее постель. – Ты сказала ты сгоряча, понятно... Клянусь богом, я люблю тебя больше всего на свете и, когда женился на тебе, ни разу не вспомнил, что ты богата. Я бесконечно любил и только... Уверяю тебя. Никогда я не нуждался и не знал цены деньгам, а потому не умею чувствовать разницу между твоим состоянием и моим. Мне всегда казалось, что мы одинаково богаты. А что я в мелочах фальшивил, то это... конечно, правда. Жизнь у меня до сих пор была устроена так несерьезно, что как-то нельзя было обойтись без мелкой лжи. Мне теперь самому тяжело. Оставим этот разговор, бога ради!..

Olga Mikhailovna again felt a sharp pain and grabbed her husband by the sleeve.

Ольга Михайловна опять почувствовала сильную боль и схватила мужа за рукав.

"It hurts, it hurts, it hurts..." she said quickly. "Oh, it hurts!"

– Больно, больно, больно... – сказала она быстро. – Ах, больно!

"The devil take these guests!" Pyotr Dmitrich muttered, getting up. "You shouldn’t have gone to the island today!" he shouted. "And how could I, fool that I am, not have stopped you? Good God!"

– Чёрт бы взял этих гостей! – пробормотал Петр Дмитрич, поднимаясь. – Ты не должна была ездить сегодня на остров! – крикнул он. – И как это я, дурак, не остановил тебя? Господи, боже мой!

He scratched his head in vexation, waved his hand, and left the bedroom.

Он досадливо почесал себе голову, махнул рукой и вышел из спальни.

After that he came in several times, sat down on her bed, and talked a great deal, sometimes very tenderly, sometimes angrily, but she barely heard him. Her sobbing alternated with terrible pain, and each new pain was stronger and longer than the last. At first, during the pain, she held her breath and bit the pillow, but later she began to cry out in an unseemly, tearing voice. Once, seeing her husband beside her, she remembered that she had insulted him, and, without stopping to consider whether this was delirium or the real Pyotr Dmitrich, she seized his hand in both of hers and began kissing it.

Потом он несколько раз входил, садился к ней на кровать и говорил много, то очень нежно, то сердито, но она плохо слышала его. Рыдания чередовались у нее с страшною болью, и каждая новая боль была сильнее и продолжительнее. Сначала во время боли она задерживала дыхание и кусала подушку, но потом стала кричать неприличным, раздирающим голосом. Раз, увидев около себя мужа, она вспомнила, что оскорбила его, и, не рассуждая, бред ли это или настоящий Петр Дмитрич, схватила обеими руками его руку и стала целовать ее.

"You lied, I lied..." she began justifying herself. "Understand, understand... They wore me out, drove me past all patience..."

– Ты лгал, я лгала... – начала она оправдываться. – Пойми, пойми... Меня замучили, вывели из терпенья...

"Olya, we’re not alone here!" said Pyotr Dmitrich. Olga Mikhailovna raised her head and saw Varvara, who was kneeling by the chest of drawers, pulling out the bottom drawer. The upper drawers were already open. Having finished with the chest, Varvara rose and, red from the effort, with a cold, solemn face, set about unlocking a little casket.

– Оля, мы тут не одни! – сказал Петр Дмитрич. Ольга Михайловна приподняла голову и увидела Варвару, которая стояла на коленях около комода и выдвигала нижний ящик. Верхние ящики были уже выдвинуты. Кончив с комодом, Варвара поднялась и, красная от напряжения, с холодным, торжественным лицом принялась отпирать шкатулку.

"Marya, I can’t unlock it!" she said in a whisper. "Unlock it, will you."

– Марья, не отопру! – сказала она шёпотом. – Отопри, что ли.

The maid Marya, who had been picking at a candlestick with scissors to fit a new candle, went over to Varvara and helped her unlock the casket.

Горничная Марья ковыряла ножницами в подсвечнике, чтобы вставить новую свечу; она подошла к Варваре и помогла ей отпереть шкатулку.

"Nothing locked must be left..." Varvara whispered. "Unlock this box too, my dear. Master," she turned to Pyotr Dmitrich, "you ought to send word to Father Mikhail to open the royal doors! It’s needed!"

– Чтоб ничего запертого не было... – шептала Варвара. – Отопри, мать моя, и этот коробок. Барин, – обратилась она к Петру Дмитричу, – вы бы послали к отцу Михаилу, чтоб царские врата отпер! Надо!

"Do whatever you like," said Pyotr Dmitrich, breathing unevenly, "only for God’s sake, hurry, the doctor or the midwife! Has Vasily gone? Send someone else too. Send your husband!"

– Делайте, что хотите, – сказал Петр Дмитрич, прерывисто дыша, – только ради бога скорей доктора или акушерку! Поехал Василий? Пошли еще кого-нибудь. Пошли своего мужа!

"I’m giving birth," Olga Mikhailovna realized. "Varvara," she groaned, "but he’ll be born dead, won’t he!"

"Я рожу", – сообразила Ольга Михайловна. – Варвара, – простонала она, – но ведь он родится не живой!

"Never mind, never mind, ma’am..." Varvara whispered. "God willing, he’ll be born alife!" (that was how she pronounced the word "alive"). "Born alife, he will."

– Ничего, ничего, барыня... – зашептала Варвара. – Бог даст, живой бундить (так она выговаривала слово "будет")! Бундить живой.

When Olga Mikhailovna next came to herself out of the pain, she was no longer sobbing or thrashing about, only moaning. She could not stop herself moaning even in the intervals when there was no pain. The candles were still burning, but morning light was already breaking through the curtains. It must have been about five in the morning. In the bedroom, at the round table, sat some unfamiliar woman in a white apron, with a very modest face. By the look of her posture one could tell she had been sitting there a long time already. Olga Mikhailovna guessed this was the midwife.

Когда Ольга Михайловна в другой раз очнулась от боли, то уж не рыдала и не металась, а только стонала. От стонов она не могла удержаться даже в те промежутки, когда не было боли. Свечи еще горели, но уже сквозь шторы пробивался утренний свет. Было, вероятно, около пяти часов утра. В спальне за круглым столиком сидела какая-то незнакомая женщина в белом фартуке и с очень скромною физиономией. По выражению ее фигуры видно было, что она давно уже сидит. Ольга Михайловна догадалась, что это акушерка.

"Will it be over soon?" she asked, and heard in her own voice some particular, unfamiliar note that had never been there before. "I must be dying from the birth," she thought.

– Скоро кончится? – спросила она и в своем голосе услышала какую-то особую, незнакомую ноту, какой раньше у нее никогда не было. "Должно быть, я умираю от родов", – подумала она.

Pyotr Dmitrich came cautiously into the bedroom, dressed as he had been during the day, and stood at the window, his back to his wife. He raised the curtain and looked out the window.

В спальню осторожно вошел Петр Дмитрич, одетый, как днем, и стал у окна, спиной к жене. Он приподнял штору и поглядел в окно.

"What rain!" he said.

– Какой дождь! – сказал он.

"And what time is it?" asked Olga Mikhailovna, to hear that unfamiliar note in her voice once more.

– А который час? – спросила Ольга Михайловна, чтобы еще раз услышать в своем голосе незнакомую нотку.

"A quarter to six," the midwife answered. "But what if I really am dying?" thought Olga Mikhailovna, looking at her husband’s head and at the windowpanes, which the rain was beating against. "How will he live without me? Who will he drink tea with, dine with, talk with in the evenings, sleep with?"

– Без четверти шесть, – отвечала акушерка. "А что, если я в самом деле умираю? – подумала Ольга Михайловна, глядя на голову мужа и на оконные стекла, по которым стучал дождь. – Как он без меня будет жить? С кем он будет чай пить, обедать, разговаривать по вечерам, спать?"

And he seemed to her small, orphaned; she felt sorry for him and wanted to say something pleasant, tender, comforting to him. She remembered how in the spring he had planned to buy himself some hounds, and how she, finding hunting a cruel and dangerous pastime, had stopped him from doing it.

И он показался ей маленьким, осиротевшим; ей стало жаль его и захотелось сказать ему что-нибудь приятное, ласковое, утешительное. Она вспомнила, как он весною собирался купить себе гончих и как она, находя охоту забавой жестокой и опасной, помешала ему сделать это.

"Pyotr, buy yourself some hounds!" she moaned.

– Петр, купи себе гончих! – простонала она.

He lowered the curtain and came up to the bed, meaning to say something, but at that moment Olga Mikhailovna felt the pain and cried out in an unseemly, tearing voice.

Он опустил штору и подошел к постели, хотел что-то сказать, но в это время Ольга Михайловна почувствовала боль и вскрикнула неприличным, раздирающим голосом.

From the pain, the frequent cries and moans, she grew dull and numb. She heard, saw, sometimes spoke, but understood and was aware of little beyond the fact that it hurt, or was about to hurt. It seemed to her the name-day party had been long, long ago, not yesterday but as though a year ago, and that this new life of pain of hers had gone on longer than her childhood, her schooling at the institute, the courses, her marriage, and would go on much longer still, without end. She saw them bring the midwife tea, saw her called to have lunch at midday and then dinner; she saw how Pyotr Dmitrich had grown used to coming in, standing a long time at the window, and going out again, how various strange men had grown used to coming in, the maid, Varvara... Varvara said only "alife, alife" and grew angry whenever anyone pushed shut the drawers of the chest. Olga Mikhailovna saw the light in the room and at the windows keep changing: now it was dim, now murky as fog, now clear, daylight, the kind it had been yesterday at dinner, now dim again... And each of these changes lasted just as long as her childhood, her schooling at the institute, the courses...

От боли, частых криков и стонов она отупела. Она слышала, видела, иногда говорила, но плохо понимала и сознавала только, что ей больно или сейчас будет больно. Ей казалось, что именины были уже давно-давно, не вчера, а как будто год назад, и что ее новая болевая жизнь продолжается дольше, чем ее детство, ученье в институте, курсы, замужество, и будет продолжаться еще долго-долго, без конца. Она видела, как акушерке принесли чай, как позвали ее в полдень завтракать, а потом обедать; видела, как Петр Дмитрич привык входить, стоять подолгу у окна и выходить, как привыкли входить какие-то чужие мужчины, горничная, Варвара... Варвара говорила только "бундить, бундить" и сердилась, когда кто-нибудь задвигал ящики в комоде. Ольга Михайловна видела, как в комнате и в окнах менялся свет: то он был сумеречный, то мутный, как туман, то ясный, дневной, какой был вчера за обедом, то опять сумеречный... И каждая из этих перемен продолжалась так же долго, как детство, ученье в институте, курсы...

In the evening two doctors – one bony, bald, with a broad red beard, the other with a Jewish face, swarthy, in cheap spectacles – performed some kind of operation on Olga Mikhailovna. To the fact that strange men were touching her body she was completely indifferent. She had no shame left in her now, no will, and anyone could have done with her as he liked. If someone had thrown himself on her with a knife at that moment, or insulted Pyotr Dmitrich, or taken from her the right to her little person, she would not have said a single word.

Вечером два доктора – один костлявый, лысый, с широкою рыжею бородою, другой с еврейским лицом, черномазый и в дешевых очках – делали Ольге Михайловне какую-то операцию. К тому, что чужие мужчины касались ее тела, она относилась совершенно равнодушно. У нее уже не было ни стыда, ни воли, и каждый мог делать с нею, что хотел. Если бы в это время кто-нибудь бросился на нее с ножом или оскорбил Петра Дмитрича, или отнял бы у нее права на маленького человечка, то она не сказала бы ни одного слова.

During the operation they gave her chloroform. When she woke afterward, the pains were still going on and were unbearable. It was night. And Olga Mikhailovna remembered that just such a night, with its stillness, its icon-lamp, its midwife sitting motionless by the bed, its chest of drawers with the drawers pulled out, its Pyotr Dmitrich standing at the window, had already happened once before, but very, very long ago...

Во время операции ей дали хлороформу. Когда она потом проснулась, боли всё еще продолжались и были невыносимы. Была ночь. И Ольга Михайловна вспомнила, что точно такая же ночь с тишиною, с лампадкой, с акушеркой, неподвижно сидящей у постели, с выдвинутыми ящиками комода, с Петром Дмитричем, стоящим у окна, была уже, но когда-то очень, очень давно...

"I haven’t died"... thought Olga Mikhailovna, when she again began to understand what was around her and when the pains were gone.

"Я не умерла"... – подумала Ольга Михайловна, когда опять стала понимать окружающее и когда болей уже не было.

Through the two wide-open windows of the bedroom looked a clear summer day; in the garden beyond the windows, without falling silent for a single second, sparrows and magpies cried.

В два настежь открытые окна спальни глядел ясный летний день; в саду за окнами, не умолкая ни на одну секунду, кричали воробьи и сороки.

The drawers of the chest were already shut, her husband’s bed had been made. There was no midwife in the bedroom now, no Varvara, no maid; only Pyotr Dmitrich still stood motionless at the window, as before, looking out into the garden. No child’s cry could be heard, no one was congratulating anyone or rejoicing; evidently the little person had been born dead.

Ящики в комоде были уже заперты, постель мужа прибрана. Не было в спальне ни акушерки, ни Варвары, ни горничной; один только Петр Дмитрич по-прежнему стоял неподвижно у окна и глядел в сад. Не слышно было детского плача, никто не поздравлял и не радовался, очевидно, маленький человечек родился не живой.

"Pyotr!" Olga Mikhailovna called to her husband. Pyotr Dmitrich turned round. A great deal of time must have passed since the last guest left and Olga Mikhailovna insulted her husband, for Pyotr Dmitrich had noticeably grown haggard and thin.

– Петр! – окликнула Ольга Михайловна мужа. Петр Дмитрич оглянулся. Должно быть, с того времени, как уехал последний гость и Ольга Михайловна оскорбила своего мужа, прошло очень много времени, так как Петр Дмитрич заметно осунулся и похудел.

"What is it?" he asked, coming up to the bed. He looked away, moved his lips, and smiled a helpless, childlike smile.

– Что тебе? – спросил он, подойдя к постели. Он глядел в сторону, шевелил губами и улыбался детски-беспомощно.

"Is it all over now?" asked Olga Mikhailovna.

– Всё уже кончилось? – спросила Ольга Михайловна.

Pyotr Dmitrich meant to answer something, but his lips trembled, and his mouth twisted the way an old man’s does, the way toothless uncle Nikolai Nikolaich’s did.

Петр Дмитрич хотел что-то ответить, но губы его задрожали, и рот покривился старчески, как у беззубого дяди Николая Николаича.

"Olya!" he said, wringing his hands, and tears suddenly burst in large drops from his eyes. "Olya! I don’t need your property qualification, or the assizes" (he gave a sob) "... or my dissenting opinions, or these guests, or your dowry... I don’t need anything! Why didn’t we take care of our child?"

– Оля! – сказал он, ломая руки, и из глаз его вдруг брызнули крупные слезы. – Оля! Не нужно мне ни твоего ценза, ни съездов (он всхлипнул)... ни особых мнений, ни этих гостей, ни твоего приданого... ничего мне не нужно! Зачем мы не берегли нашего ребенка?

Ah, but what is there to say!

Ах, да что говорить!

He waved his hand and went out of the bedroom.

Он махнул рукой и вышел из спальни.

And for Olga Mikhailovna it was already all a matter of complete indifference. A fog from the chloroform still stood in her head, her soul was empty... That same dull indifference to life she had felt while the two doctors were performing the operation on her still had not left her.

А для Ольги Михайловны было уже решительно всё равно. В голове у нее стоял туман от хлороформа, на душе было пусто... То тупое равнодушие к жизни, какое было у нее, когда два доктора делали ей операцию, всё еще не покидало ее.

The Name-Day Party

Cite this passage

Support this project