The Bride
Невеста
Headnote
1 “The Bride” (“Невеста”) is the last story Chekhov finished. He worked at it through 1902 and 1903, in Yalta and on his visits north, in the years when his lungs had already reduced him to a routine of climates and cures, and it appeared in the December 1903 number of the Moscow monthly Zhurnal dlya vsekh. He was dead seven months later, at Badenweiler, at forty-four. The manuscript and proof history is the fullest record anyone has of his working method: he cut, rewrote, and cut again after the type was set, apologizing to his editor for the expense, and what survives of those layers shows a writer removing explanation wherever he found it – motives named, transitions supplied, feelings identified – until only the evidence was left. Nothing in the finished piece announces that it is a last word, and it is worth resisting the temptation to read it as one.
2 Among the late stories it is the anomaly. Chekhov’s characteristic ending is a door that does not open: the doctor grows fat, the schoolmaster stays in his case, the lovers part on a station platform and go back to their lives. Here a woman leaves. That difference was noticed immediately, and the story was read at once – by Gorky among others – as evidence that Chekhov had at last written something hopeful, a verdict he neither confirmed nor troubled to deny. What the text actually gives is more careful than either party wanted. The escape is real and is paid for; the man who argues her out of the marriage is himself a provincial with dirty rooms and a fatal cough, and the story is honest enough to let her see this the moment she has outgrown him. The famous last clause, which withholds in three words everything the sentence before it has granted, is the whole of Chekhov’s method compressed: he will not tell the reader the future is secure, and he will not tell the reader it is not.
3 Watch the returns. The story is built on repeated objects and sounds that come back altered because the woman looking at them has altered – the watchman’s tick-tock beyond the window, the house-spirit singing in the stove, the ceilings that seem to sink lower each time she notices them, the four servants asleep on the kitchen floor, and the picture of a nude woman beside a cracked vase that hangs in the flat prepared for her marriage. Nothing is explained about any of them; they simply recur, and the distance they have traveled is the distance she has. The same economy governs the mother, who is given exactly two speeches about a prism and is thereby finished off more completely than a page of judgment could have managed, and the fiancé, whose ruin is accomplished by one remark about a water tank.
4 Four notes on the rendering. The Russian title word covers a range English divides: a woman betrothed, a woman about to be married, and a bride at the altar are all one word, and it is also what children shout over a fence at a girl they wish to embarrass. “Bride” has been used throughout so that the taunt near the end lands on the title. The household keeps two names for the old woman who owns it – the ordinary word for grandmother, and a warmer, more domestic form used by everyone in the house; these are rendered as “the grandmother” and “Granny,” and the choice between them at any given moment is Chekhov’s, not the translator’s. Two Russian terms are kept: the kamilavka, the cylindrical headdress worn by a decorated priest, which appears in a photograph on a drawing-room wall; and kumys, the fermented mare’s milk whose steppe cure was prescribed to consumptives and which sends Sasha on his last journey. And when the train pulls out, the narration reaches for an old phrase about running off to join the Cossacks – the standard formula for a serf who bolted for the free frontier rather than stay on the land. It is rendered literally, since the comparison of a young woman going to study in Petersburg with a runaway peasant is the point, and softening it into a general word for freedom would delete the sentence’s whole charge. Readers should also note the passage in the second chapter where the past tense gives way, without warning, to the present, and holds there for several pages of a sleepless dawn before slipping back. That shift is in the original and is preserved.
THE BRIDE
НЕВЕСТА
I
I
It was already about ten in the evening, and a full moon shone over the garden. In the Shumins’ house the all-night vigil, ordered by the grandmother, Marfa Mikhailovna, had only just ended, and now Nadya – she had gone out into the garden for a minute – could see them laying the table for supper in the hall, and the grandmother bustling about in her sumptuous silk dress; Father Andrei, the cathedral archpriest, was talking about something with Nadya’s mother, Nina Ivanovna, and now, in the evening light through the window, her mother looked for some reason very young; beside them stood Father Andrei’s son, Andrei Andreich, listening attentively.
Было уже часов десять вечера, и над садом светила полная луна. В доме Шуминых только что кончилась всенощная, которую заказывала бабушка Марфа Михайловна, и теперь Наде – она вышла в сад на минутку – видно было, как в зале накрывали на стол для закуски, как в своем пышном шелковом платье суетилась бабушка; отец Андрей, соборный протоиерей, говорил о чем-то с матерью Нади, Ниной Ивановной, и теперь мать при вечернем освещении сквозь окно почему-то казалась очень молодой; возле стоял сын отца Андрея, Андрей Андреич, и внимательно слушал.
It was quiet and cool in the garden, and dark, peaceful shadows lay on the ground. One could hear frogs crying somewhere far off, very far off, beyond the town it must have been. May was in the air, sweet May! One breathed deeply and wanted to think that not here but somewhere under the sky, above the trees, far beyond the town, in the fields and the woods, a spring life of its own had now unfolded, mysterious, beautiful, rich and holy, beyond the understanding of weak, sinful man. And for some reason one wanted to cry.
В саду было тихо, прохладно, и темные покойные тени лежали на земле. Слышно было, как где-то далеко, очень далеко, должно быть, за городом, кричали лягушки. Чувствовался май, милый май! Дышалось глубоко и хотелось думать, что не здесь, а где-то под небом, над деревьями, далеко за городом, в полях и лесах, развернулась теперь своя весенняя жизнь, таинственная, прекрасная, богатая и святая, недоступная пониманию слабого, грешного человека. И хотелось почему-то плакать.
She, Nadya, was already twenty-three; from the age of sixteen she had dreamed passionately of marriage, and now at last she was the bride of Andrei Andreich, the very man standing there beyond the window; she liked him, the wedding was already fixed for the seventh of July, and yet there was no joy in it, she slept badly at night, her gaiety had gone... From the basement, where the kitchen was, one could hear through the open window how they hurried about down there, how the knives clattered, how the door on its pulley slammed; there was a smell of roast turkey and pickled cherries. And for some reason it seemed that it would be like this now all her life, without change, without end!
Ей, Наде, было уже 23 года; с 16 лет она страстно мечтала о замужестве, и теперь наконец она была невестой Андрея Андреича, того самого, который стоял за окном; он ей нравился, свадьба была уже назначена на седьмое июля, а между тем радости не было, ночи спала она плохо, веселье пропало... Из подвального этажа, где была кухня, в открытое окно слышно было, как там спешили, как стучали ножами, как хлопали дверью на блоке; пахло жареной индейкой и маринованными вишнями. И почему-то казалось, что так теперь будет всю жизнь, без перемены, без конца!
Now someone came out of the house and stopped on the porch: it was Alexander Timofeich, or, more simply, Sasha, a guest who had arrived from Moscow some ten days before. Long ago a distant relative of the grandmother’s used to come to her for alms, Marya Petrovna, an impoverished widow of the gentry, small, thin, sickly. She had a son, Sasha. For some reason it was said of him that he was a splendid artist, and when his mother died the grandmother, for the good of her soul, sent him to Moscow to the Komissarov School; two years or so later he transferred to the School of Painting, spent nearly fifteen years there and finished in the architecture division, by the skin of his teeth, but he did not take up architecture after all and worked in one of the Moscow lithography shops. Almost every summer he came to the grandmother’s, usually very ill, to rest and recover.
Вот кто-то вышел из дома и остановился на крыльце: это Александр Тимофеич, или, попросту, Саша, гость, приехавший из Москвы дней десять назад. Когда-то давно к бабушке хаживала за подаяньем ее дальняя родственница, Марья Петровна, обедневшая дворянка-вдова, маленькая, худенькая, больная. У нее был сын Саша. Почему-то про него говорили, что он прекрасный художник, и, когда у него умерла мать, бабушка, ради спасения души, отправила его в Москву в Комиссаровское училище; года через два перешел он в Училище живописи, пробыл здесь чуть ли не пятнадцать лет и кончил по архитектурному отделению, с грехом пополам, но архитектурой все-таки не занимался, а служил в одной из московских литографий. Почти каждое лето приезжал он, обыкновенно очень больной, к бабушке, чтобы отдохнуть и поправиться.
He had on now a buttoned-up frock coat and worn canvas trousers frayed at the bottoms. His shirt had not been ironed, and there was something unfresh about the whole of him. Very thin, with big eyes, with long thin fingers, bearded, dark, and handsome all the same. He was as used to the Shumins as to his own family and felt at home with them. And the room he lived in here had long been called Sasha’s room.
На нем был теперь застегнутый сюртук и поношенные парусинковые брюки, стоптанные внизу. И сорочка была неглаженая, и весь он имел какой-то несвежий вид. Очень худой, с большими глазами, с длинными худыми пальцами, бородатый, темный и все-таки красивый. К Шуминым он привык, как к родным, и у них чувствовал себя, как дома. И комната, в которой он жил здесь, называлась уже давно Сашиной комнатой.
Standing on the porch, he caught sight of Nadya and went over to her.
Стоя на крыльце, он увидел Надю и пошел к ней.
“It’s good here at your place,” he said.
– Хорошо у вас здесь, – сказал он.
“Of course it’s good. You ought to stay here till the autumn.”
– Конечно, хорошо. Вам бы здесь до осени пожить.
“Yes, I expect it will come to that. I may well stay on here with you till September.”
– Да, должно, так придется. Пожалуй, до сентября у вас тут проживу.
He laughed for no reason and sat down beside her.
Он засмеялся без причины и сел рядом.
“And here I sit looking at Mama from here,” said Nadya. “She seems so young from here! My mother has her weaknesses, of course,” she added after a pause, “but still she is an extraordinary woman.”
– А я вот сижу и смотрю отсюда на маму, – сказала Надя. – Она кажется отсюда такой молодой! У моей мамы, конечно, есть слабости, – добавила она, помолчав, – но всё же она необыкновенная женщина.
“Yes, a good woman...” Sasha agreed. “Your mother in her own way is certainly a very kind and pleasant woman, but... how shall I put it? Early this morning I looked into your kitchen, and there were four servants sleeping straight on the floor, no beds, rags instead of bedding, a stench, bedbugs, cockroaches... The very same as it was twenty years ago, no change at all. Well, the grandmother, God be with her, she is what she is; but your mama, after all, speaks French, takes part in theatricals. One would think she might understand.”
– Да, хорошая... – согласился Саша. – Ваша мама по-своему, конечно, и очень добрая и милая женщина, но... как вам сказать? Сегодня утром рано зашел я к вам в кухню, а там четыре прислуги спят прямо на полу, кроватей нет, вместо постелей лохмотья, вонь, клопы, тараканы... То же самое, что было двадцать лет назад, никакой перемены. Ну, бабушка, бог с ней, на то она и бабушка; а ведь мама небось по-французски говорит, в спектаклях участвует. Можно бы, кажется, понимать.
When Sasha talked, he would hold out two long, gaunt fingers toward whoever was listening.
Когда Саша говорил, то вытягивал перед слушателем два длинных, тощих пальца.
“It all seems somehow wild to me here, not being used to it,” he went on. “Devil knows, nobody does anything. Your mamma does nothing all day but stroll about like some duchess, the grandmother does nothing either, and you – you too. And the fiancé, Andrei Andreich, does nothing either.”
– Мне всё здесь как-то дико с непривычки, – продолжал он. – Чёрт знает, никто ничего не делает. Мамаша целый день только гуляет, как герцогиня какая-нибудь, бабушка тоже ничего не делает, вы – тоже. И жених, Андрей Андреич, тоже ничего не делает.
“That is all stale and I have been sick of it a long time,” she said, and got up. “You might think up something newer.”
– Всё это старо и давно надоело, – сказала она и встала. – Вы бы придумали что-нибудь поновее.
He laughed and got up too, and they both walked toward the house. She, tall, beautiful, well made, seemed now beside him very healthy and finely dressed; she felt this, and she was sorry for him and somehow ill at ease.
Он засмеялся и тоже встал, и оба пошли к дому. Она, высокая, красивая, стройная, казалась теперь рядом с ним очень здоровой и нарядной; она чувствовала это, и ей было жаль его и почему-то неловко.
“And you say a great deal too much,” she said. “Just now you were talking about my Andrei, but you don’t even know him.”
– И говорите вы много лишнего, – сказала она. – Вот вы только что говорили про моего Андрея, но ведь вы его не знаете.
“My Andrei... God be with him, with your Andrei! It is your youth I am sorry for.”
– Моего Андрея... Бог с ним, с вашим Андреем! Мне вот молодости вашей жалко.
When they came into the hall, the others were already sitting down to supper. The grandmother, or, as she was called in the house, Granny, very stout, plain, with thick eyebrows and a little moustache, talked loudly, and from her voice alone and her manner of speaking it was plain that she was the head of the house here. The trading rows at the fair were hers, and the old house with the columns and the garden, but every morning she prayed that God would save her from ruin, and wept while she prayed. And her daughter-in-law, Nadya’s mother, Nina Ivanovna, fair-haired, tightly corseted, in pince-nez and with diamonds on every finger; and Father Andrei, an old man, lean, toothless, with an expression as though he were about to tell something very funny; and his son Andrei Andreich, Nadya’s fiancé, plump and handsome, with curling hair, like an actor or a painter – all three were talking about hypnotism.
Когда вошли в зал, там уже садились ужинать. Бабушка, или, как ее называли в доме, бабуля, очень полная, некрасивая, с густыми бровями и с усиками, говорила громко, и уже по ее голосу и манере говорить было заметно, что она здесь старшая в доме. Ей принадлежали торговые ряды на ярмарке и старинный дом с колоннами и садом, но она каждое утро молилась, чтобы бог спас ее от разорения, и при этом плакала. И ее невестка, мать Нади, Нина Ивановна, белокурая, сильно затянутая, в pince-nez и с бриллиантами на каждом пальце; и отец Андрей, старик, худощавый, беззубый и с таким выражением, будто собирался рассказать что-то очень смешное; и его сын Андрей Андреич, жених Нади, полный и красивый, с вьющимися волосами, похожий на артиста или художника, – все трое говорили о гипнотизме.
“Having squandered the riches of my Father’s gift,” Father Andrei pronounced slowly, with laughing eyes, “with senseless beasts have I, accursed, been pastured...”
– Отеческаго дара расточив богатство, – проговорил отец Андрей медленно, со смеющимися глазами, – с бессмысленными скоты пасохся окаянный...
“I love my old man,” said Andrei Andreich, and touched his father’s shoulder. “A splendid old man. A kind old man.”
– Люблю я своего батьку, – сказал Андрей Андреич и потрогал отца за плечо. – Славный старик. Добрый старик.
They were all silent a moment. Sasha suddenly laughed and pressed his napkin to his mouth.
Все помолчали. Саша вдруг засмеялся и прижал ко рту салфетку.
– Стало быть, вы верите в гипнотизм? – спросил отец Андрей у Нины Ивановны.
“I cannot, of course, assert that I believe,” answered Nina Ivanovna, giving her face a very serious, even severe expression, “but I must confess that there is much in nature that is mysterious and past understanding.”
– Я не могу, конечно, утверждать, что я верю, – ответила Нина Ивановна, придавая своему лицу очень серьезное, даже строгое выражение, – но должна сознаться, что в природе есть много таинственного и непонятного.
“I am entirely of your opinion, though I must add on my own behalf that faith very considerably reduces the domain of the mysterious for us.”
– Совершенно с вами согласен, хотя должен прибавить от себя, что вера значительно сокращает нам область таинственного.
A large, very fat turkey was served. Father Andrei and Nina Ivanovna went on with their conversation. The diamonds glittered on Nina Ivanovna’s fingers, then tears began to glitter in her eyes; she grew agitated.
Подали большую, очень жирную индейку. Отец Андрей и Нина Ивановна продолжали свой разговор. У Нины Ивановны блестели бриллианты на пальцах, потом на глазах заблестели слезы, она заволновалась.
“Though I do not presume to argue with you,” she said, “still, you must agree, there are so many insoluble riddles in life!”
– Хотя я и не смею спорить с вами, – сказала она, – но согласитесь, в жизни так много неразрешимых загадок!
“Not one, I venture to assure you.”
– Ни одной, смею вас уверить.
After supper Andrei Andreich played the violin and Nina Ivanovna accompanied him on the piano. Ten years ago he had finished at the university in the faculty of philology, but he was in no service anywhere, had no definite occupation, and only now and then took part in concerts for charity; and in the town they called him an artist.
После ужина Андрей Андреич играл на скрипке, а Нина Ивановна аккомпанировала на рояли. Он десять лет назад кончил в университете по филологическому факультету, но нигде не служил, определенного дела не имел и лишь изредка принимал участие в концертах с благотворительною целью; и в городе называли его артистом.
Andrei Andreich played; they all listened in silence. The samovar boiled quietly on the table, and Sasha alone drank tea. Then, when it struck twelve, a string on the violin suddenly snapped; they all laughed and bustled about and began saying their goodbyes.
Андрей Андреич играл; все слушали молча. На столе тихо кипел самовар, и только один Саша пил чай. Потом, когда пробило двенадцать, лопнула вдруг струна на скрипке; все засмеялись, засуетились и стали прощаться.
Having seen her fiancé off, Nadya went upstairs to her room, where she lived with her mother (the grandmother occupied the lower floor). Downstairs, in the hall, they began putting out the lights, and Sasha still sat on drinking tea. He always drank his tea for a long time, Moscow fashion, seven glasses or so at a sitting. For a long while after Nadya had undressed and got into bed she could still hear the servants clearing up below, and Granny being cross. At last everything grew quiet, and only now and then Sasha could be heard coughing in his bass in his room downstairs.
Проводив жениха, Надя пошла к себе наверх, где жила с матерью (нижний этаж занимала бабушка). Внизу, в зале, стали тушить огни, а Саша всё еще сидел и пил чай. Пил он чай всегда подолгу, по-московски, стаканов по семи в один раз. Наде, когда она разделась и легла в постель, долго еще было слышно, как внизу убирала прислуга, как сердилась бабуля. Наконец всё затихло, и только слышалось изредка, как в своей комнате, внизу, покашливал басом Саша.
II
II
When Nadya woke it must have been about two; day was beginning to break. Somewhere far off a watchman was knocking. She did not want to sleep; the bed was too soft and lying in it was uncomfortable. Nadya, as on all the past May nights, sat up in bed and began to think. And her thoughts were the same as the night before, monotonous, useless, persistent, thoughts of how Andrei Andreich had begun to court her and had made her an offer, how she had consented and then little by little had come to value this kind, intelligent man. But now for some reason, with no more than a month left before the wedding, she had begun to feel fear, uneasiness, as though something indefinite and heavy were waiting for her.
Когда Надя проснулась, было, должно быть, часа два, начинался рассвет. Где-то далеко стучал сторож. Спать не хотелось, лежать было очень мягко, неловко. Надя, как и во все прошлые майские ночи, села в постели и стала думать. А мысли были всё те же, что и в прошлую ночь, однообразные, ненужные, неотвязчивые, мысли о том, как Андрей Андреич стал ухаживать за ней и сделал ей предложение, как она согласилась и потом мало-помалу оценила этого доброго, умного человека. Но почему-то теперь, когда до свадьбы осталось не больше месяца, она стала испытывать страх, беспокойство, как будто ожидало ее что-то неопределенное, тяжелое.
“Tick-tock, tick-tock...” the watchman knocked lazily. “Tick-tock...”
"Тик-ток, тик-ток... – лениво стучал сторож. – Тик-ток..."
Through the big old window the garden is visible, the lilac bushes farther off in thick flower, drowsy and limp with the cold; and the fog, white and dense, floats softly up to the lilac, wanting to hide it. On the far trees the drowsy rooks are calling.
В большое старое окно виден сад, дальние кусты густо цветущей сирени, сонной и вялой от холода; и туман, белый, густой, тихо подплывает к сирени, хочет закрыть ее. На дальних деревьях кричат сонные грачи.
“My God, why do I feel so heavy!”
– Боже мой, отчего мне так тяжело!
Perhaps every bride feels the same before her wedding. Who knows! Or is it Sasha’s influence here? But Sasha has been saying the very same thing for several years running now, as though out of a book, and when he says it he seems naive and strange. But then why is it that Sasha will not go out of her head? Why?
Быть может, то же самое испытывает перед свадьбой каждая невеста. Кто знает! Или тут влияние Саши? Но ведь Саша уже несколько лет подряд говорит всё одно и то же, как по-писанному, и когда говорит, то кажется наивным и странным. Но отчего же все-таки Саша не выходит из головы? отчего?
The watchman has long since stopped knocking. Under the window and in the garden the birds have begun their noise, the fog has left the garden, everything all around is lit up with spring light, as though with a smile. Soon the whole garden, warmed by the sun and caressed, came to life, and the drops of dew glittered like diamonds on the leaves; and the old, long-neglected garden looked that morning so young, so finely dressed.
Сторож уже давно не стучит. Под окном и в саду зашумели птицы, туман ушел из сада, всё кругом озарилось весенним светом, точно улыбкой. Скоро весь сад, согретый солнцем, обласканный, ожил, и капли росы, как алмазы, засверкали на листьях; и старый, давно запущенный сад в это утро казался таким молодым, нарядным.
The hours pass slowly. Nadya has long been up and has long been walking in the garden, and still the morning drags on.
Часы идут медленно. Надя давно уже встала и давно уже гуляла в саду, а всё еще тянется утро.
Here comes Nina Ivanovna, tear-stained, with a glass of mineral water. She went in for spiritualism and homeopathy, read a great deal, was fond of talking about the doubts she was subject to, and all this, it had seemed to Nadya, held within it some deep, mysterious meaning. Now Nadya kissed her mother and walked along beside her.
Вот Нина Ивановна, заплаканная, со стаканом минеральной воды. Она занималась спиритизмом, гомеопатией, много читала, любила поговорить о сомнениях, которым была подвержена, и всё это, казалось Наде, заключало в себе глубокий, таинственный смысл. Теперь Надя поцеловала мать и пошла с ней рядом.
“What were you crying about, Mama?” she asked.
– О чем ты плакала, мама? – спросила она.
“Last night I began a story that describes an old man and his daughter. The old man is in the service somewhere, and, well, his chief falls in love with his daughter. I did not finish it, but there is one passage in it where it was hard to keep back the tears,” said Nina Ivanovna, and took a sip from her glass. “This morning I remembered it and had a little cry over it again.”
– Вчера на ночь стала я читать повесть, в которой описывается один старик и его дочь. Старик служит где-то, ну, и в дочь его влюбился начальник. Я не дочитала, но там есть такое одно место, что трудно было удержаться от слез, – сказала Нина Ивановна и отхлебнула из стакана. – Сегодня утром вспомнила и тоже всплакнула.
“And I have felt so low all these days,” said Nadya after a pause. “Why is it I don’t sleep at night?”
– А мне все эти дни так невесело, – сказала Надя, помолчав. – Отчего я не сплю по ночам?
“I don’t know, my dear. When I don’t sleep at night, I shut my eyes tight, like this, and picture Anna Karenina to myself, how she walks and how she talks, or I picture something historical, out of the ancient world...”
– Не знаю, милая. А когда я не сплю по ночам, то закрываю глаза крепко-крепко, вот этак, и рисую себе Анну Каренину, как она ходит и как говорит, или рисую что-нибудь историческое, из древнего мира...
Nadya felt that her mother did not understand her and could not understand her. She felt it for the first time in her life, and it even frightened her; she wanted to hide; and she went off to her own room.
Надя почувствовала, что мать не понимает ее и не может понять. Почувствовала это первый раз в жизни, и ей даже страшно стало, захотелось спрятаться; и она ушла к себе в комнату.
And at two they sat down to dinner. It was Wednesday, a fast day, and so the grandmother was served Lenten borscht and bream with kasha.
А в два часа сели обедать. Была среда, день постный, и потому бабушке подали постный борщ и леща с кашей.
To tease the grandmother, Sasha ate both his own meat soup and the Lenten borscht. He joked the whole time they were at dinner, but his jokes came out cumbersome, always calculated for a moral, and it came out not funny at all when, before making his witticism, he raised his very long, wasted fingers, like a dead man’s, and when it came into one’s head that he was very ill and would perhaps not last much longer in this world; then one was sorry for him to the point of tears.
Чтобы подразнить бабушку, Саша ел и свой скоромный суп и постный борщ. Он шутил всё время, пока обедали, но шутки у него выходили громоздкие, непременно с расчетом на мораль, и выходило совсем не смешно, когда он перед тем, как сострить, поднимал вверх свои очень длинные, исхудалые, точно мертвые, пальцы и когда приходило на мысль, что он очень болен и, пожалуй, недолго еще протянет на этом свете; тогда становилось жаль его до слез.
After dinner the grandmother went off to her room to rest; Nina Ivanovna played the piano a little and then went off too.
После обеда бабушка ушла к себе в комнату отдыхать, Нина Ивановна недолго поиграла на рояли и потом тоже ушла.
She sat deep in an old armchair with her eyes closed, and he walked quietly about the room, from corner to corner.
Она сидела глубоко в старинном кресле, закрыв глаза, а он тихо ходил по комнате, из угла в угол.
“If only you would go away and study!” he said. “Only enlightened and holy people are interesting, only they are needed. For the more such people there are, the sooner the kingdom of God will come on earth. Then, little by little, not one stone of this town of yours will be left standing on another – everything will fly upside down, everything will change as though by magic. And there will be enormous, magnificent houses here then, wonderful gardens, extraordinary fountains, remarkable people... But that is not the main thing. The main thing is that then there will be no crowd in our sense of it, in the sense it has now, that evil; because every man will believe, and every man will know what he is living for, and not one will look for support in the crowd. My dear, my dove, go! Show them all that this stagnant, gray, sinful life has wearied you. Show it at least to yourself!”
– Если бы вы поехали учиться! – говорил он. – Только просвещенные и святые люди интересны, только они и нужны. Ведь чем больше будет таких людей, тем скорее настанет царствие божие на земле. От вашего города тогда мало-помалу не останется камня на камне – всё полетит вверх дном, всё изменится, точно по волшебству. И будут тогда здесь громадные, великолепнейшие дома, чудесные сады, фонтаны необыкновенные, замечательные люди... Но главное не это. Главное то, что толпы в нашем смысле, в каком она есть теперь, этого зла тогда не будет, потому что каждый человек будет веровать и каждый будет знать, для чего он живет, и ни один не будет искать опоры в толпе. Милая, голубушка, поезжайте! Покажите всем, что эта неподвижная, серая, грешная жизнь надоела вам. Покажите это хоть себе самой!
“Oh, enough of that! Who needs it?”
– Э, полно! Кому это нужно?
They went out into the garden and walked about a little.
Вышли в сад, прошлись немного.
“And however that may be, my dear, one must think it through, one must understand how unclean, how immoral this idle life of yours is,” Sasha went on. “Do understand: if you, for instance, and your mother and your granny do nothing, then it means that somebody else is working for you, that you are eating up somebody else’s life; and is that clean, is it not filthy?”
– И как бы там ни было, милая моя, надо вдуматься, надо понять, как нечиста, как безнравственна эта ваша праздная жизнь, – продолжал Саша. – Поймите же, ведь если, например, вы и ваша мать и ваша бабулька ничего не делаете, то, значит, за вас работает кто-то другой, вы заедаете чью-то чужую жизнь; а разве это чисто, не грязно?
Nadya wanted to say, “yes, that is true”; she wanted to say that she understood; but tears came into her eyes, she suddenly went quiet, shrank into herself and went off to her room.
Надя хотела сказать: "да, это правда"; хотела сказать, что она понимает; но слезы показались у нее на глазах, она вдруг притихла, сжалась вся и ушла к себе.
Toward evening Andrei Andreich came and, as usual, played the violin for a long while. He was generally not talkative and was fond of the violin perhaps because while he played one could keep silent. Past ten, as he was going home, already in his overcoat, he put his arms around Nadya and began greedily kissing her face, her shoulders, her hands.
Перед вечером приходил Андрей Андреич и по обыкновению долго играл на скрипке. Вообще он был неразговорчив и любил скрипку, быть может, потому, что во время игры можно было молчать. В одиннадцатом часу, уходя домой, уже в пальто, он обнял Надю и стал жадно целовать ее лицо, плечи, руки.
“My dear, my darling, my beautiful one!..” he murmured. “Oh, how happy I am! I am out of my mind with rapture!”
– Дорогая, милая моя, прекрасная!.. – бормотал он. – О, как я счастлив! Я безумствую от восторга!
And it seemed to her that she had heard this a long time ago, a very long time ago, or had read it somewhere... in a novel, an old one, tattered, long since thrown aside.
И ей казалось, что это она уже давно слышала, очень давно, или читала где-то... в романе, в старом, оборванном, давно уже заброшенном.
In the hall Sasha sat at the table drinking tea, the saucer balanced on his five long fingers; Granny was laying out a game of patience, Nina Ivanovna was reading. The little flame crackled in the icon lamp, and everything, it seemed, was quiet and well. Nadya said goodnight and went up to her room, lay down and fell asleep at once. But, as on the night before, she was awake again as soon as the light began to show. She did not want to sleep; her heart was uneasy, heavy. She sat with her head on her knees and thought about her fiancé, about the wedding... For some reason she remembered that her mother had not loved her late husband and now had nothing of her own, lived in complete dependence on her mother-in-law, Granny. And however much Nadya thought, she could not make out why until now she had seen something special, something extraordinary in her mother, why she had not noticed a simple, ordinary, unhappy woman.
В зале Саша сидел у стола и пил чай, поставив блюдечко на свои длинные пять пальцев; бабуля раскладывала пасьянс, Нина Ивановна читала. Трещал огонек в лампадке, и всё, казалось, было тихо, благополучно. Надя простилась и пошла к себе наверх, легла и тотчас же уснула. Но, как и в прошлую ночь, едва забрезжил свет, она уже проснулась. Спать не хотелось, на душе было непокойно, тяжело. Она сидела, положив голову на колени, и думала о женихе, о свадьбе... Вспомнила она почему-то, что ее мать не любила своего покойного мужа и теперь ничего не имела, жила в полной зависимости от своей свекрови, бабули. И Надя, как ни думала, не могла сообразить, почему до сих пор она видела в своей матери что-то особенное, необыкновенное, почему не замечала простой, обыкновенной, несчастной женщины.
And Sasha was not asleep downstairs either – she could hear him coughing. He is a strange, naive man, Nadya thought, and in his dreams, in all those wonderful gardens and extraordinary fountains, there is something absurd; but for some reason there was so much beauty in his naiveté, even in that absurdity, that she had only to think of whether she might not go away and study, and her whole heart, her whole breast was washed over with cold, flooded with a feeling of joy, of rapture.
И Саша не спал внизу – слышно было, как он кашлял. Это странный, наивный человек, думала Надя, и в его мечтах, во всех этих чудесных садах, фонтанах необыкновенных чувствуется что-то нелепое; но почему-то в его наивности, даже в этой нелепости столько прекрасного, что едва она только вот подумала о том, не поехать ли ей учиться, как всё сердце, всю грудь обдало холодком, залило чувством радости, восторга.
“But better not to think, better not to think...” she whispered. “I must not think about it.”
– Но лучше не думать, лучше не думать... – шептала она. – Не надо думать об этом.
“Tick-tock...” the watchman knocked somewhere far off. “Tick-tock... tick-tock...”
"Тик-ток... – стучал сторож где-то далеко. – Тик-ток... тик-ток..."
III
III
“I cannot live in this town,” he said gloomily. “No water supply, no drainage! I feel squeamish about eating my dinner: the filth in the kitchen is beyond anything...”
– Не могу я жить в этом городе, – говорил он мрачно. – Ни водопровода, ни канализации! Я есть за обедом брезгаю: в кухне грязь невозможнейшая...
“But wait, prodigal son!” the grandmother urged, in a whisper for some reason. “The wedding is on the seventh!”
– Да погоди, блудный сын! – убеждала бабушка почему-то шёпотом, – седьмого числа свадьба!
“I do not wish to.”
– Не желаю.
“You meant to stay with us till September!”
– Хотел ведь у нас до сентября пожить!
“And now I do not wish to. I need to work!”
– А теперь вот не желаю. Мне работать нужно!
The summer turned out damp and cold, the trees were wet, everything in the garden looked unwelcoming and dreary; it really did make one want to work. In the rooms, downstairs and up, unfamiliar women’s voices could be heard, the sewing machine rattled in the grandmother’s part of the house: they were hurrying on with the trousseau. Of fur coats alone they were giving six with Nadya, and the cheapest of them, by the grandmother’s account, cost three hundred rubles! The fuss irritated Sasha; he sat in his room and was angry; but all the same they talked him into staying, and he gave his word that he would leave on the first of July, not before.
Лето выдалось сырое и холодное, деревья были мокрые, всё в саду глядело неприветливо, уныло, хотелось в самом деле работать. В комнатах, внизу и наверху, слышались незнакомые женские голоса, стучала у бабушки швейная машина: это спешили с приданым. Одних шуб за Надей давали шесть, и самая дешевая из них, по словам бабушки, стоила триста рублей! Суета раздражала Сашу; он сидел у себя в комнате и сердился; но всё же его уговорили остаться, и он дал слово, что уедет первого июля, не раньше.
The time went quickly. On St. Peter’s Day, after dinner, Andrei Andreich walked with Nadya to Moskovskaya Street to have one more look at the house that had been taken and had long since been made ready for the young couple. The house had two floors, but so far only the upper one had been furnished. In the hall a shining floor painted to look like parquet, Viennese chairs, a piano, a stand for the violin. There was a smell of paint. On the wall, in a gilt frame, hung a large picture done in oils: a nude lady and beside her a lilac vase with a broken handle.
Время шло быстро. На Петров день после обеда Андрей Андреич пошел с Надей на Московскую улицу, чтобы еще раз осмотреть дом, который наняли и давно уже приготовили для молодых. Дом двухэтажный, но убран был пока только верхний этаж. В зале блестящий пол, выкрашенный под паркет, венские стулья, рояль, пюпитр для скрипки. Пахло краской. На стене в золотой раме висела большая картина, написанная красками: нагая дама и около нее лиловая ваза с отбитой ручкой.
“A wonderful picture,” said Andrei Andreich, and sighed out of respect. “It is by the artist Shishmachevsky.”
– Чудесная картина, – проговорил Андрей Андреич и из уважения вздохнул. – Это художника Шишмачевского.
Beyond it was the drawing room, with a round table, a sofa and armchairs upholstered in bright blue material. Above the sofa a large photographic portrait of Father Andrei in his kamilavka and his decorations. Then they went into the dining room with its sideboard, then into the bedroom; here in the half-dark two beds stood side by side, and it looked as though, when the bedroom was being furnished, it had been taken for granted that everything here would always be very good and that it could not be otherwise. Andrei Andreich led Nadya about the rooms and kept his arm around her waist the whole time; and she felt weak and guilty, she hated all these rooms, these beds, these armchairs, the nude lady turned her stomach. It was already clear to her that she had fallen out of love with Andrei Andreich, or perhaps had never loved him; but how to say it, to whom to say it and for what, she did not understand and could not understand, though she thought about it all day, every day, and all night... He held her by the waist, spoke so tenderly, so modestly, was so happy walking about this flat of his; and she saw in it all nothing but vulgarity, stupid, naive, unbearable vulgarity, and his arm around her waist felt to her hard and cold, like a hoop. And every minute she was ready to run away, to break into sobs, to throw herself out of the window. Andrei Andreich brought her into the bathroom and there touched a tap set into the wall, and suddenly the water ran.
Дальше была гостиная с круглым столом, диваном и креслами, обитыми ярко-голубой материей. Над диваном большой фотографический портрет отца Андрея в камилавке и в орденах. Потом вошли в столовую с буфетом, потом в спальню; здесь в полумраке стояли рядом две кровати, и похоже было, что когда обставляли спальню, то имели в виду, что всегда тут будет очень хорошо и иначе быть не может. Андрей Андреич водил Надю по комнатам и всё время держал ее за талию; а она чувствовала себя слабой, виноватой, ненавидела все эти комнаты, кровати, кресла, ее мутило от нагой дамы. Для нее уже ясно было, что она разлюбила Андрея Аидреича или, быть может, не любила его никогда; но как это сказать, кому сказать и для чего, она не понимала и не могла понять, хотя думала об этом все дни, все ночи... Он держал ее за талию, говорил так ласково, скромно, так был счастлив, расхаживая по этой своей квартире; а она видела во всем одну только пошлость, глупую, наивную, невыносимую пошлость, и его рука, обнимавшая ее талию, казалась ей жесткой и холодной, как обруч. И каждую минуту она готова была убежать, зарыдать, броситься в окно. Андрей Андреич привел ее в ванную и здесь дотронулся до крана, вделанного в стену, и вдруг потекла вода.
“How is that?” he said, and laughed. “I had a tank for a hundred buckets put in the attic, and now you and I shall have water.”
– Каково? – сказал он и засмеялся. – Я велел сделать на чердаке бак на сто ведер, и вот мы с тобой теперь будем иметь воду.
They walked about the yard, then went out into the street and took a cab. The dust flew in thick clouds, and it looked as though at any moment it would rain.
Прошлись по двору, потом вышли на улицу, взяли извозчика. Пыль носилась густыми тучами, и казалось, вот-вот пойдет дождь.
“Are you not cold?” asked Andrei Andreich, screwing up his eyes against the dust.
– Тебе не холодно? – спросил Андрей Андреич, щурясь от пыли.
She said nothing.
Она промолчала.
“Yesterday Sasha, you remember, reproached me for doing nothing,” he said after a short silence. “Well, he is right! infinitely right! I do nothing and I cannot do anything. My dear, why is that? Why is the very thought of one day clapping a cockade on my forehead and going into the service so repugnant to me? Why do I feel so uneasy when I see a lawyer, or a teacher of Latin, or a member of the council? O Mother Russia! O Mother Russia, how many idle and useless people you still carry on your back! How many there are upon you like me, long- suffering one!”
– Вчера Саша, ты помнишь, упрекнул меня в том, что я ничего не делаю, – сказал он, помолчав немного. – Что же, он прав! бесконечно прав! Я ничего не делаю и не могу делать. Дорогая моя, отчего это? Отчего мне так противна даже мысль о том, что я когда-нибудь нацеплю на лоб кокарду и пойду служить? Отчего мне так не по себе, когда я вижу адвоката, или учителя латинского языка, или члена управы? О матушка Русь! О матушка Русь, как еще много ты носишь на себе праздных и бесполезных! Как много на тебе таких, как я, многострадальная!
And out of the fact that he did nothing he made a generalization, saw in it a sign of the times.
И то, что он ничего не делал, он обобщал, видел в этом знамение времени.
“When we are married,” he went on, “we shall go off together into the country, my dear, and we shall work there! We shall buy ourselves a little scrap of land with a garden and a river, we shall labor, we shall observe life... Oh, how good that will be!”
– Когда женимся, – продолжал он, – то пойдем вместе в деревню, дорогая моя, будем там работать! Мы купим себе небольшой клочок земли с садом, рекой, будем трудиться, наблюдать жизнь... О, как это будет хорошо!
He took off his hat, and his hair blew about in the wind, and she listened to him and thought: “God, I want to go home! God!” Almost at the house itself they overtook Father Andrei.
Он снял шляпу, и волосы развевались у него от ветра, а она слушала его и думала: "Боже, домой хочу! Боже!" Почти около самого дома они обогнали отца Андрея.
“And here comes my father!” said Andrei Andreich, delighted, and waved his hat. “I love my old man, I really do,” he said, settling with the cabman. “A splendid old man. A kind old man.”
– А вот и отец идет! – обрадовался Андрей Андреич и замахал шляпой. – Люблю я своего батьку, право, – сказал он, расплачиваясь с извозчиком. – Славный старик. Добрый старик.
Nadya came into the house angry and unwell, thinking that there would be guests all evening, that she would have to entertain them, to smile, to listen to the violin, to listen to every kind of nonsense and to talk of nothing but the wedding. The grandmother, imposing, resplendent in her silk dress, haughty, as she always looked in front of guests, sat by the samovar. Father Andrei came in with his sly smile.
Вошла Надя в дом сердитая, нездоровая, думая о том, что весь вечер будут гости, что надо занимать их, улыбаться, слушать скрипку, слушать всякий вздор и говорить только о свадьбе. Бабушка, важная, пышная в своем шелковом платье, надменная, какою она всегда казалась при гостях, – сидела у самовара. Вошел отец Андрей со своей хитрой улыбкой.
“I have the pleasure and the blessed consolation of seeing you in good health,” he said to the grandmother, and it was hard to tell whether he was joking or speaking seriously.
– Имею удовольствие и благодатное утешение видеть вас в добром здоровье, – сказал он бабушке, и трудно было понять, шутит это он или говорит серьезно.
IV
IV
The wind rattled at the windows, at the roof; there was a whistling, and in the stove the house-spirit sang its little song plaintively and sullenly. It was past midnight. Everyone in the house had gone to bed, but nobody was asleep, and Nadya kept fancying that someone was playing the violin downstairs. There was a sharp bang; a shutter must have torn loose. A minute later Nina Ivanovna came in, in her nightgown, with a candle.
Ветер стучал в окна, в крышу; слышался свист, и в печи домовой жалобно и угрюмо напевал свою песенку. Был первый час ночи. В доме все уже легли, но никто не спал, и Наде всё чуялось, что внизу играют на скрипке. Послышался резкий стук, должно быть, сорвалась ставня. Через минуту вошла Нина Ивановна в одной сорочке, со свечой.
Her mother, with her hair plaited into a single braid, with a timid smile, seemed on that stormy night older, plainer, smaller. Nadya remembered how not long ago she had thought her mother extraordinary and had listened with pride to the things she said; and now she could not for the life of her recall those things; everything that came to mind was so feeble, so useless.
Мать, с волосами, заплетенными в одну косу, с робкой улыбкой, в эту бурную ночь казалась старше, некрасивее, меньше ростом. Наде вспомнилось, как еще недавно она считала свою мать необыкновенной и с гордостью слушала слова, какие она говорила; а теперь никак не могла вспомнить этих слов; всё, что приходило на память, было так слабо, ненужно.
In the stove several basses broke into song, and one could even make out: “A-a-ah, my Go-o-od!” Nadya sat up in bed and suddenly seized herself hard by the hair and burst into sobs.
В печке раздалось пение нескольких басов и даже послышалось: "А-ах, бо-о-же мой!" Надя села в постели и вдруг схватила себя крепко за волосы и зарыдала.
“Mama, Mama,” she said, “my own, if you only knew what is happening to me! I beg you, I implore you, let me go away! I implore you!”
– Мама, мама, – проговорила она, – родная моя, если б ты знала, что со мной делается! Прошу тебя, умоляю, позволь мне уехать! Умоляю!
“Where?” asked Nina Ivanovna, not understanding, and sat down on the bed. “Go away where?”
– Куда? – спросила Нина Ивановна, не понимая, и села на кровать. – Куда уехать?
Nadya cried for a long time and could not get out a word.
Надя долго плакала и не могла выговорить ни слова.
“Let me go away from this town!” she said at last. “There must be no wedding and there will be none – understand that! I do not love this man... I cannot even speak of him.”
– Позволь мне уехать из города! – сказала она наконец. – Свадьбы не должно быть и не будет – пойми! Я не люблю этого человека... И говорить о нем не могу.
“No, my own, no,” Nina Ivanovna began quickly, terribly frightened. “Calm yourself – this is your low spirits. It will pass. It happens. Most likely you have quarreled with Andrei; but lovers’ quarrels are soon mended.”
– Нет, родная моя, нет, – заговорила Нина Ивановна быстро, страшно испугавшись. – Ты успокойся – это у тебя от нерасположения духа. Это пройдет. Это бывает. Вероятно, ты повздорила с Андреем; но милые бранятся – только тешатся.
“Yes,” said Nina Ivanovna after a pause. “It was no time at all ago that you were a child, a little girl, and now already you are a bride. In nature there is a constant exchange of matter. You will not notice how you become a mother yourself and an old woman, and have just such a headstrong daughter as I have.”
– Да, – сказала Нина Ивановна, помолчав. – Давно ли ты была ребенком, девочкой, а теперь уже невеста. В природе постоянный обмен веществ. И не заметишь, как сама станешь матерью и старухой, и будет у тебя такая же строптивая дочка, как у меня.
“My dear, my kind one, you are clever, you are unhappy,” said Nadya, “you are very unhappy – why then do you say such vulgar things? For God’s sake, why?”
– Милая, добрая моя, ты ведь умна, ты несчастна, – сказала Надя, – ты очень несчастна, – зачем же ты говоришь пошлости? Бога ради, зачем?
Nina Ivanovna wanted to say something, but could not get out a word, gave a sob and went off to her room. The basses hummed again in the stove, and it suddenly became frightening. Nadya jumped out of bed and went quickly to her mother. Nina Ivanovna, tear-stained, was lying in bed under a blue quilt with a book in her hands.
Нина Ивановна хотела что-то сказать, но не могла выговорить ни слова, всхлипнула и ушла к себе. Басы опять загудели в печке, стало вдруг страшно. Надя вскочила с постели и быстро пошла к матери. Нина Ивановна, заплаканная, лежала в постели, укрывшись голубым одеялом, и держала в руках книгу.
“Mama, hear me out!” said Nadya. “I implore you, think it through and understand! Only understand how petty and humiliating our life is. My eyes have been opened, I see it all now. And what is this Andrei Andreich of yours? He is not intelligent, Mama! Lord God! Understand, Mama, he is stupid!”
– Мама, выслушай меня! – проговорила Надя. – Умоляю тебя, вдумайся и пойми! Ты только пойми, до какой степени мелка и унизительна наша жизнь. У меня открылись глаза, я теперь всё вижу. И что такое твой Андрей Андреич? Ведь он же неумен, мама! Господи боже мой! Пойми, мама, он глуп!
Nina Ivanovna sat up abruptly.
Нина Ивановна порывисто села.
“You and your grandmother torment me!” she said, flaring up. “I want to live! to live!” she repeated, and struck her breast twice with her little fist. “Let me have my freedom! I am still young, I want to live, and you have made an old woman of me!..”
– Ты и твоя бабка мучаете меня! – сказала она, вспыхнув. – Я жить хочу! жить! – повторила она и раза два ударила кулачком по груди. – Дайте же мне свободу! Я еще молода, я жить хочу, а вы из меня старуху сделали!..
She wept bitterly, lay down and curled up under the quilt, and looked so small, so pitiful, so silly. Nadya went to her room, dressed and, sitting down by the window, settled to wait for the morning. She sat all night and thought, while out in the yard somebody kept knocking at the shutter and whistling.
Она горько заплакала, легла и свернулась под одеялом калачиком, и показалась такой маленькой, жалкой, глупенькой. Надя пошла к себе, оделась и, севши у окна, стала поджидать утра. Она всю ночь сидела и думала, а кто-то со двора всё стучал в ставню и насвистывал.
In the morning the grandmother complained that in the night the wind had knocked down all the apples in the garden and broken one old plum tree. It was gray, dull, cheerless, dark enough to want a lamp lit; everyone complained of the cold, and the rain beat at the windows. After tea Nadya went in to Sasha and, without saying a word, knelt down in the corner by the armchair and covered her face with her hands.
Утром бабушка жаловалась, что в саду ночью ветром посбивало все яблоки и сломало одну старую сливу. Было серо, тускло, безотрадно, хоть огонь зажигай; все жаловались на холод, и дождь стучал в окна. После чаю Надя вошла к Саше и, не сказав ни слова, стала на колени в углу у кресла и закрыла лицо руками.
“I cannot...” she said. “How I could have lived here before I do not understand, I cannot conceive of it! I despise my fiancé, I despise myself, I despise this whole idle, senseless life...”
– Не могу... – проговорила она. – Как я могла жить здесь раньше, не понимаю, не постигаю! Жениха я презираю, себя презираю, презираю всю эту праздную, бессмысленную жизнь...
“Well, well...” said Sasha, not yet understanding what the matter was. “That is nothing... That is good.”
– Ну, ну... – проговорил Саша, не понимая еще, в чем дело. – Это ничего... Это хорошо.
“This life has grown hateful to me,” Nadya went on. “I shall not last one more day here. Tomorrow I am leaving. Take me with you, for God’s sake!”
– Эта жизнь опостылела мне, – продолжала Надя, – я не вынесу здесь и одного дня. Завтра же я уеду отсюда. Возьмите меня с собой, бога ради!
For a minute Sasha looked at her in astonishment; at last he understood and was as delighted as a child. He threw up his hands and began stamping his slippers, as though dancing for joy.
Саша минуту смотрел на нее с удивлением; наконец он понял и обрадовался, как ребенок. Он взмахнул руками и начал притоптывать туфлями, как бы танцуя от радости.
“Splendid!” he said, rubbing his hands. “God, how good this is!”
– Великолепно! – говорил он, потирая руки. – Боже, как это хорошо!
And she looked at him without blinking, with big, adoring eyes, as though under a spell, waiting for him to say something momentous at once, something boundless in its importance; he had said nothing to her yet, but already it seemed to her that something new and wide was opening before her that she had not known before, and already she was looking at him full of expectation, ready for anything, even for death.
А она глядела на него не мигая, большими, влюбленными глазами, как очарованная, ожидая, что он тотчас же скажет ей что-нибудь значительное, безграничное по своей важности; он еще ничего не сказал ей, но уже ей казалось, что перед нею открывается нечто новое и широкое, чего она раньше не знала, и уже она смотрела на него, полная ожиданий, готовая на всё, хотя бы на смерть.
“I leave tomorrow,” he said, after thinking a moment, “and you will come to the station to see me off... I will take your luggage in my trunk and get your ticket for you; and at the third bell you get into the carriage – and off we go. See me as far as Moscow, and from there you go on alone to Petersburg. Have you a passport?”
– Завтра я уезжаю, – сказал он, подумав, – и вы поедете на вокзал провожать меня... Ваш багаж я заберу в свой чемодан и билет вам возьму; а во время третьего звонка вы войдете в вагон – мы и поедем. Проводите меня до Москвы, а там вы одни поедете в Петербург. Паспорт у вас есть?
“I have.”
– Есть.
“I swear to you, you will not regret it and you will not repent of it,” said Sasha with enthusiasm. “You will go, you will study, and after that let fate carry you where it will. Once you have turned your life over, everything will change. The main thing is to turn your life over, and all the rest does not matter. And so, then, tomorrow we go?”
– Клянусь вам, вы не пожалеете и не раскаетесь, – сказал Саша с увлечением. – Поедете, будете учиться, а там пусть вас носит судьба. Когда перевернете вашу жизнь, то всё изменится. Главное – перевернуть жизнь, а всё остальное не важно. Итак, значит, завтра поедем?
“Oh yes! For God’s sake!”
– О да! Бога ради!
It seemed to Nadya that she was greatly agitated, that her heart was heavier than it had ever been, that now until the very hour of departure she would have to suffer and think tormenting thoughts; but she had hardly come up to her room and lain down on the bed when she fell asleep at once and slept soundly, with a tear-stained face and a smile on it, until evening.
Наде казалось, что она очень взволнована, что на душе у нее тяжело, как никогда, что теперь до самого отъезда придется страдать и мучительно думать; но едва она пришла к себе наверх и прилегла на постель, как тотчас же уснула и спала крепко, с заплаканным лицом, с улыбкой, до самого вечера.
V
V
They sent for a cab. Nadya, already in her hat and coat, went upstairs to look once more at her mother, at everything of her own; she stood a while in her room beside the bed, still warm, looked around her, then went quietly to her mother. Nina Ivanovna was asleep, the room was quiet. Nadya kissed her mother and smoothed her hair, stood there a minute or two... Then she went unhurriedly back downstairs.
Послали за извозчиком. Надя, уже в шляпе и пальто, пошла наверх, чтобы еще раз взглянуть на мать, на всё свое; она постояла в своей комнате около постели, еще теплой, осмотрелась, потом пошла тихо к матери. Нина Ивановна спала, в комнате было тихо. Надя поцеловала мать и поправила ей волосы, постояла минуты две... Потом не спеша вернулась вниз.
Outside the rain was coming down hard. A covered cab, soaked through, stood at the entrance.
На дворе шел сильный дождь. Извозчик с крытым верхом, весь мокрый, стоял у подъезда.
“There will be no room for you with him, Nadya,” said the grandmother, as the servants began loading the trunks. “And what a notion, seeing him off in weather like this! You had better stay at home. Just look at that rain!”
– Не поместишься с ним, Надя, – сказала бабушка, когда прислуга стала укладывать чемоданы. – И охота в такую погоду провожать! Оставалась бы дома. Ишь ведь дождь какой!
“Good luck to you! God bless!” the grandmother called from the porch. “Mind you write to us from Moscow, Sasha!”
“May the Queen of Heaven keep you!”
– Сохрани тебя царица небесная!
Only now did Nadya begin to cry. Now it was clear to her that she was certainly going, which she had still not believed when she said goodbye to the grandmother, when she looked at her mother. Goodbye, town! And it all came back to her at once: Andrei, and his father, and the new flat, and the nude lady with the vase; and none of it frightened her now, none of it weighed on her; it was naive and petty, and it was going back and back. And when they had taken their seats in the carriage and the train began to move, all that past, so large and so serious, shrank into a little ball, and there unfolded an enormous, wide future that until now had been so little visible. The rain beat at the windows of the carriage, nothing was to be seen but green field, telegraph poles flashed past and birds on the wires, and joy suddenly caught at her breath: she remembered that she was going toward freedom, going to study, and that this was the same thing as what a very long time ago used to be called running off to the Cossacks. She laughed and cried and prayed, all at once.
Надя теперь только заплакала. Теперь уже для нее ясно было, что она уедет непременно, чему она все-таки не верила, когда прощалась с бабушкой, когда глядела на мать. Прощай, город! И всё ей вдруг припомнилось: и Андрей, и его отец, и новая квартира, и нагая дама с вазой; и всё это уже не пугало, не тяготило, а было наивно, мелко и уходило всё назад и назад. А когда сели в вагон и поезд тронулся, то всё это прошлое, такое большое и серьезное, сжалось в комочек, и разворачивалось громадное, широкое будущее, которое до сих пор было так мало заметно. Дождь стучал в окна вагона, было видно только зеленое поле, мелькали телеграфные столбы да птицы на проволоках, и радость вдруг перехватила ей дыхание: она вспомнила, что она едет на волю, едет учиться, а это всё равно, что когда-то очень давно называлось уходить в казачество. Она и смеялась, и плакала, и молилась.
“Never mi-ind!” said Sasha, grinning. “Ne-ver mi-ind!”
– Ничего-о! – говорил Саша ухмыляясь. – Ни-чего-о!
VI
VI
The autumn passed, and after it the winter passed. Nadya was already badly homesick and thought every day about her mother and about her grandmother, thought about Sasha. The letters from home came quiet and kind, and it seemed that everything had already been forgiven and forgotten. In May, after the examinations, she set off home, well and cheerful, and on the way stopped in Moscow to see Sasha. He was just the same as the summer before: bearded, with a tousled head, in the same frock coat and canvas trousers, with the same big, beautiful eyes; but he had an unhealthy, worn-out look, he had aged and grown thinner, and he kept coughing a little. And for some reason he struck Nadya as gray and provincial.
Прошла осень, за ней прошла зима. Надя уже сильно тосковала и каждый день думала о матери и о бабушке, думала о Саше. Письма из дому приходили тихие, добрые, и, казалось, всё уже было прощено и забыто. В мае после экзаменов она, здоровая, веселая, поехала домой и на пути остановилась в Москве, чтобы повидаться с Сашей. Он был всё такой же, как и прошлым летом: бородатый, со всклокоченной головой, всё в том же сюртуке и парусинковых брюках, всё с теми же большими, прекрасными глазами; но вид у него был нездоровый, замученный, он и постарел, и похудел, и всё покашливал. И почему-то показался он Наде серым, провинциальным.
“My God, Nadya has come!” he said, and laughed gaily. “My own, my dove!”
– Боже мой, Надя приехала! – сказал он и весело рассмеялся. – Родная моя, голубушка!
They sat a while in the lithography shop, where the air was full of smoke and smelled strongly, to the point of stifling, of printing ink and paint; then they went to his room, where the air was full of smoke and the floor was spat on; on the table, beside the cold samovar, lay a broken plate with a dark scrap of paper on it, and on the table and on the floor there were a great many dead flies. And here it could be seen from everything that Sasha had arranged his private life slovenly, lived any way at all, in complete contempt for comfort, and that if anyone were to start talking to him about his personal happiness, about his private life, about anyone loving him, he would not have understood a thing and would only have laughed.
Посидели в литографии, где было накурено и сильно, до духоты пахло тушью и красками; потом пошли в его комнату, где было накурено, наплевано; на столе возле остывшего самовара лежала разбитая тарелка с темной бумажкой, и на столе и на полу было множество мертвых мух. И тут было видно по всему, что личную жизнь свою Саша устроил неряшливо, жил как придется, с полным презрением к удобствам, и если бы кто-нибудь заговорил с ним об его личном счастье, об его личной жизни, о любви к нему, то он бы ничего не понял и только бы засмеялся.
“It is nothing, it all turned out well,” Nadya told him hurriedly. “Mama came to me in Petersburg in the autumn, she said that the grandmother is not angry, only she keeps going into my room and making the sign of the cross over the walls.”
“No, it is nothing. Ill, but not very...”
– Нет, ничего. Болен, но не очень...
“Ah, my God,” Nadya said in alarm, “why do you not get treatment, why do you not take care of your health? My dear, my dear Sasha,” she said, and the tears spurted from her eyes, and for some reason there rose up in her imagination both Andrei Andreich and the naked lady with the vase and the whole of her past, which seemed now as far away as her childhood; and she cried because Sasha no longer seemed to her as new, as cultivated, as interesting as he had been the year before. “Dear Sasha, you are very, very ill. I do not know what I would do to keep you from being so pale and thin. I owe you so much! You cannot even imagine how much you have done for me, my good Sasha! In truth you are now the nearest, the dearest person I have.”
– Ах, боже мой, – заволновалась Надя, – отчего вы не лечитесь, отчего не бережете своего здоровья? Дорогой мой, милый Саша, – проговорила она, и слезы брызнули у нее из глаз, и почему-то в воображении ее выросли и Андрей Андреич, и голая дама с вазой, и всё ее прошлое, которое казалось теперь таким же далеким, как детство; и заплакала она оттого, что Саша уже не казался ей таким новым, интеллигентным, интересным, как был в прошлом году. – Милый Саша, вы очень, очень больны. Я бы не знаю что сделала, чтобы вы не были так бледны и худы. Я вам так обязана! Вы не можете даже представить себе, как много вы сделали для меня, мой хороший Саша! В сущности для меня вы теперь самый близкий, самый родной человек.
They sat and talked; and now, after Nadya had spent the winter in Petersburg, there came from Sasha, from his words, from his smile and from his whole figure a breath of something outlived, old-fashioned, long since sung out and perhaps already gone to the grave.
Они посидели, поговорили; и теперь, после того как Надя провела зиму в Петербурге, от Саши, от его слов, от улыбки и от всей его фигуры веяло чем-то отжитым, старомодным, давно спетым и, быть может, уже ушедшим в могилу.
“The day after tomorrow I am off to the Volga,” said Sasha, “and then, well, on to the kumys. I want to drink kumys for a while. And a friend of mine is traveling with me, with his wife. The wife is an astonishing person; I keep working on her, urging her to go and study. I want her to turn her life over.”
Having talked, they drove to the station. Sasha treated her to tea and apples; and when the train moved off and he stood smiling and waving his handkerchief, it could be seen even from his legs that he was very ill and would hardly live long.
Поговоривши, поехали на вокзал. Саша угощал чаем, яблоками; а когда поезд тронулся и он, улыбаясь, помахивал платком, то даже по ногам его видно было, что он очень болен и едва ли проживет долго.
Nadya reached her own town at midday. As she drove home from the station the streets seemed to her very wide and the houses small and squat; there were no people about, and the only person she met was a German piano tuner in a rust-colored coat. And all the houses looked as though they were covered with dust. The grandmother, quite old now, as stout and plain as ever, threw her arms around Nadya and cried for a long time, pressing her face to Nadya’s shoulder, and could not tear herself away. Nina Ivanovna too had aged a great deal and lost her looks, had somehow shrunk in on herself, but she was still laced as tightly as before, and the diamonds glittered on her fingers.
Приехала Надя в свой город в полдень. Когда она ехала с вокзала домой, то улицы казались ей очень широкими, а дома маленькими, приплюснутыми; людей не было, и только встретился немец-настройщик в рыжем пальто. И все дома точно пылью покрыты. Бабушка, совсем уже старая, по-прежнему полная и некрасивая, охватила Надю руками и долго плакала, прижавшись лицом к ее плечу, и не могла оторваться. Нина Ивановна тоже сильно постарела и подурнела, как-то осунулась вся, но всё еще по-прежнему была затянута, и бриллианты блестели у нее на пальцах.
“My darling!” she said, trembling all over. “My darling!”
– Милая моя! – говорила она, дрожа всем телом. – Милая моя!
Then they sat and wept without speaking. It could be seen that both the grandmother and the mother felt that the past was lost forever and beyond recall: there was no position in society any more, no former honor, no right to invite people to the house; so it is when, in the middle of an easy, carefree life, the police suddenly descend at night and make a search, and it turns out that the master of the house has embezzled, has forged – and then farewell forever to the easy, carefree life!
Потом сидели и молча плакали. Видно было, что и бабушка и мать чувствовали, что прошлое потеряно навсегда и безвозвратно: нет уже ни положения в обществе, ни прежней чести, ни права приглашать к себе в гости; так бывает, когда среди легкой, беззаботной жизни вдруг нагрянет ночью полиция, сделает обыск, и хозяин дома, окажется, растратил, подделал, – и прощай тогда навеки легкая, беззаботная жизнь!
Nadya went upstairs and saw the same bed, the same windows with the white, naive curtains, and in the windows the same garden, flooded with sun, cheerful and noisy. She touched her table, her bed, sat down, thought. And she dined well and drank tea with delicious thick cream, but something was already missing, there was a feeling of emptiness in the rooms, and the ceilings were low. In the evening she lay down to sleep and pulled the covers over her, and for some reason it was funny to be lying in this warm, very soft bed.
Надя пошла наверх и увидела ту же постель, те же окна с белыми, наивными занавесками, а в окнах тот же сад, залитый солнцем, веселый, шумный. Она потрогала свой стол, постель, посидела, подумала. И обедала хорошо, и пила чай со вкусными, жирными сливками, но чего-то уже не хватало, чувствовалась пустота в комнатах, и потолки были низки. Вечером она легла спать, укрылась, и почему-то было смешно лежать в этой теплой, очень мягкой постели.
Nina Ivanovna came in for a minute and sat down as guilty people sit down, timidly and with a glance behind her.
Пришла на минутку Нина Ивановна, села, как садятся виноватые, робко и с оглядкой.
“Well, how is it, Nadya?” she asked after a pause. “Are you content? Very content?”
– Ну, как, Надя? – спросила она, помолчав. – Ты довольна? Очень довольна?
“I am content, Mama.”
– Довольна, мама.
Nina Ivanovna got up and made the sign of the cross over Nadya and over the windows.
Нина Ивановна встала и перекрестила Надю и окна.
“And I, as you see, have become religious,” she said. “You know, I am occupied with philosophy now and I think and think... And a great deal has become clear to me now, clear as day. Above all, it seems to me, the whole of life must pass as though through a prism.”
– А я, как видишь, стала религиозной, – сказала она. – Знаешь, я теперь занимаюсь философией и всё думаю, думаю... И для меня теперь многое стало ясно, как день. Прежде всего надо, мне кажется, чтобы вся жизнь проходила как сквозь призму.
“Tell me, Mama, how is the grandmother’s health?”
– Скажи, мама, как здоровье бабушки?
“Well enough, it seems. When you went away that time with Sasha and the telegram came from you, the grandmother read it and fell down where she stood; she lay three days without moving. Afterward she kept praying to God and crying. But now she is all right.”
– Как будто бы ничего. Когда ты уехала тогда с Сашей и пришла от тебя телеграмма, то бабушка, как прочла, так и упала; три дня лежала без движения. Потом всё богу молилась и плакала. А теперь ничего.
She got up and walked about the room.
Она встала и прошлась по комнате.
“Tick-tock...” the watchman knocked. “Tick-tock, tick-tock...”
"Тик-ток... – стучал сторож. – Тик-ток, тик-ток..."
“Above all, the whole of life must pass as it were through a prism,” she said, “that is to say, in other words, life in the consciousness must be divided into its simplest elements, as it were into the seven primary colors, and each element must be studied separately.”
– Прежде всего надо, чтобы вся жизнь проходила как бы сквозь призму, – сказала она, – то есть, другими словами, надо, чтобы жизнь в сознании делилась на простейшие элементы, как бы на семь основных цветов, и каждый элемент надо изучать в отдельности.
What else Nina Ivanovna said, and when she went away, Nadya did not hear, for she soon fell asleep.
Что еще сказала Нина Ивановна и когда она ушла, Надя не слышала, так как скоро уснула.
May passed, June came. Nadya had grown used to the house again. The grandmother fussed over the samovar and sighed deeply; Nina Ivanovna talked in the evenings about her philosophy; she went on living in the house as a dependent and had to go to the grandmother for every twenty-kopeck piece. There were a great many flies in the house, and the ceilings in the rooms seemed to be getting lower and lower. Granny and Nina Ivanovna did not go out into the street, for fear of meeting Father Andrei and Andrei Andreich. Nadya walked in the garden and in the street, looked at the houses, at the gray fences, and it seemed to her that everything in the town had long ago grown old, had outlived itself, and was only waiting either for the end or for the beginning of something young and fresh. Oh, if only that new, clear life would come sooner, when one will be able to look one’s fate straight and boldly in the eye, to know oneself in the right, to be cheerful and free! And such a life will come sooner or later! For the time will come when, of the grandmother’s house, where things are so arranged that four servants can live no otherwise than all in one room, in the basement, in filth – the time will come when of that house not a trace will remain, and it will be forgotten, no one will remember it. And Nadya’s only entertainment came from the boys in the next yard; when she walked in the garden they would knock on the fence and jeer at her, laughing:
Прошел май, настал июнь. Надя уже привыкла к дому. Бабушка хлопотала за самоваром, глубоко вздыхала; Нина Ивановна рассказывала по вечерам про свою философию; она по-прежнему проживала в доме, как приживалка, и должна была обращаться к бабушке за каждым двугривенным. Было много мух в доме, и потолки в комнатах, казалось, становились всё ниже и ниже. Бабуля и Нина Ивановна не выходили на улицу из страха, чтобы им не встретились отец Андрей и Андрей Андреич. Надя ходила по саду, по улице, глядела на дома, на серые заборы, и ей казалось, что в городе всё давно уже состарилось, отжило и всё только ждет не то конца, не то начала чего-то молодого, свежего. О, если бы поскорее наступила эта новая, ясная жизнь, когда можно будет прямо и смело смотреть в глаза своей судьбе, сознавать себя правым, быть веселым, свободным! А такая жизнь рано или поздно настанет! Ведь будет же время, когда от бабушкина дома, где всё так устроено, что четыре прислуги иначе жить не могут, как только в одной комнате, в подвальном этаже, в нечистоте, – будет же время, когда от этого дома не останется и следа, и о нем забудут, никто не будет помнить. И Надю развлекали только мальчишки из соседнего двора; когда она гуляла по саду, они стучали в забор и дразнили ее со смехом:
“Bride! Bride!”
– Невеста! Невеста!
A letter came from Saratov, from Sasha. In his gay, dancing hand he wrote that the journey down the Volga had been a complete success, but that in Saratov he had fallen a little ill, had lost his voice, and had been lying in the hospital for two weeks now. She understood what that meant, and a foreboding very like certainty took hold of her. And it was unpleasant to her that this foreboding and these thoughts of Sasha did not stir her as they would have done before. She wanted passionately to live, she wanted Petersburg, and her friendship with Sasha already seemed something dear but far, far in the past! She did not sleep all night, and in the morning she sat by the window, listening. And indeed voices were heard downstairs; the grandmother, alarmed, began asking something quickly. Then someone began to cry... When Nadya came downstairs, the grandmother was standing in the corner praying, and her face was wet with tears. On the table lay a telegram.
Пришло из Саратова письмо от Саши. Своим веселым, танцующим почерком он писал, что путешествие по Волге ему удалось вполне, но что в Саратове он прихворнул немного, потерял голос и уже две недели лежит в больнице. Она поняла, что это значит, и предчувствие, похожее на уверенность, овладело ею. И ей было неприятно, что это предчувствие и мысли о Саше не волновали ее так, как раньше. Ей страстно хотелось жить, хотелось в Петербург, и знакомство с Сашей представлялось уже милым, но далеким, далеким прошлым! Она не спала всю ночь и утром сидела у окна, прислушивалась. И в самом деле, послышались голоса внизу; встревоженная бабушка стала о чем-то быстро спрашивать. Потом заплакал кто-то... Когда Надя сошла вниз, то бабушка стояла в углу и молилась, и лицо у нее было заплакано. На столе лежала телеграмма.
For a long time Nadya walked about the room, listening to the grandmother crying, then she took up the telegram and read it. It announced that yesterday morning in Saratov Alexander Timofeich, or, more simply, Sasha, had died of consumption.
Надя долго ходила по комнате, слушая, как плачет бабушка, потом взяла телеграмму, прочла. Сообщалось, что вчера утром в Саратове от чахотки скончался Александр Тимофеич, или, попросту, Саша.
The grandmother and Nina Ivanovna went to the church to order a requiem, and Nadya went on walking about the rooms for a long time, thinking. She was clearly aware that her life had been turned over, as Sasha had wanted, that she was here solitary, a stranger, unwanted, and that everything here was unwanted by her, that all the old life had been torn away from her and had vanished, as though it had burned up and the ashes had blown away on the wind. She went into Sasha’s room and stood there a while.
Бабушка и Нина Ивановна пошли в церковь заказывать панихиду, а Надя долго еще ходила по комнатам и думала. Она ясно сознавала, что жизнь ее перевернута, как хотел того Саша, что она здесь одинокая, чужая, ненужная и что всё ей тут ненужно, всё прежнее оторвано от нее и исчезло, точно сгорело и пепел разнесся по ветру. Она вошла в Сашину комнату, постояла тут.
“Goodbye, dear Sasha!” she thought, and there rose before her a life that was new, wide, spacious, and this life, still unclear, full of mysteries, drew her on and beckoned to her.
"Прощай, милый Саша!" – думала она, и впереди ей рисовалась жизнь новая, широкая, просторная, и эта жизнь, еще неясная, полная тайн, увлекала и манила ее.
She went up to her room to pack, and next morning said goodbye to her people and, alive and cheerful, left the town – as she supposed, forever.
Она пошла к себе наверх укладываться, а на другой день утром простилась со своими и, живая, веселая, покинула город – как полагала, навсегда.