THE BISHOP

АРХИЕРЕЙ

On the eve of Willow Sunday the all-night vigil was being served at the Staro-Petrovsky Monastery. By the time they began giving out the willow branches it was getting on for ten o’clock, the lights had dimmed, the wicks had burned down, everything was as though in a fog. In the twilight of the church the crowd swayed like the sea, and to His Eminence Pyotr, who had been unwell for three days now, it seemed that all the faces – old and young, men’s and women’s – were like one another, that everyone who came up for a willow branch had the same expression in the eyes. In the fog the doors could not be seen, the crowd kept moving, and it looked as though there were no end to it and never would be. A women’s choir was singing, a nun was reading the canon.

Под вербное воскресение в Старо-Петровском монастыре шла всенощная. Когда стали раздавать вербы, то был уже десятый час на исходе, огни потускнели, фитили нагорели, было всё, как в тумане. В церковных сумерках толпа колыхалась, как море, и преосвященному Петру, который был нездоров уже дня три, казалось, что все лица – и старые, и молодые, и мужские, и женские – походили одно на другое, у всех, кто подходил за вербой, одинаковое выражение глаз. В тумане не было видно дверей, толпа всё двигалась, и похоже было, что ей нет и не будет конца. Пел женский хор, канон читала монашенка.

How stifling it was, how hot! How long the vigil went on! His Eminence Pyotr was tired. His breathing was heavy, rapid, dry, his shoulders ached with weariness, his legs trembled. And it disturbed him that a holy fool cried out now and then up in the choir gallery. And then all at once, as though in a dream or in delirium, it seemed to His Eminence that his own mother, Marya Timofeevna, whom he had not seen for nine years, had come up to him out of the crowd – or an old woman who looked like his mother – and, having taken a willow branch from him, had moved away and gone on looking at him all the while cheerfully, with a kind, glad smile, until she was lost in the crowd. And for some reason tears ran down his face. His soul was at peace, everything was well, but he stared without moving at the left kliros, where the reading was going on, where in the evening gloom it was no longer possible to make out a single person, and – wept. Tears glistened on his face, on his beard. Then someone close by began to cry, then someone farther off, then more and more, and little by little the church filled with quiet weeping. And a little afterward, some five minutes later, the monastic choir was singing, no one was crying any more, everything was as it had been.

Как было душно, как жарко! Как долго шла всенощная! Преосвященный Петр устал. Дыхание у него было тяжелое, частое, сухое, плечи болели от усталости, ноги дрожали. И неприятно волновало, что на хорах изредка вскрикивал юродивый. А тут еще вдруг, точно во сне или в бреду, показалось преосвященному, будто в толпе подошла к нему его родная мать Мария Тимофеевна, которой он не видел уже девять лет, или старуха, похожая на мать, и, принявши от него вербу, отошла и всё время глядела на него весело, с доброй, радостной улыбкой, пока не смешалась с толпой. И почему-то слезы потекли у него по лицу. На душе было покойно, всё было благополучно, но он неподвижно глядел на левый клирос, где читали, где в вечерней мгле уже нельзя было узнать ни одного человека, и – плакал. Слезы заблестели у него на лице, на бороде. Вот вблизи еще кто-то заплакал, потом дальше кто-то другой, потом еще и еще, и мало-помалу церковь наполнилась тихим плачем. А немного погодя, минут через пять, монашеский хор пел, уже не плакали, всё было по-прежнему.

Soon the service too was over. As the bishop was getting into his carriage to drive home, the gay, beautiful ringing of costly, heavy bells poured out over the whole moonlit garden. White walls, white crosses on the graves, white birches and black shadows, and the far-off moon in the sky standing directly above the monastery, seemed now to be living a life of their own, incomprehensible but close to man. It was the beginning of April, and after the warm spring day it had turned cool, had frozen a little, and in the soft cold air there was a breath of spring. The road from the monastery to the town ran over sand, they had to go at a walk; and on both sides of the carriage, in the moonlight, bright and still, pilgrims plodded along through the sand. And everyone was silent, sunk in thought, everything around was welcoming, young, so near – everything, the trees and the sky and even the moon, and one wanted to think that it would always be so.

Скоро и служба кончилась. Когда архиерей садился в карету, чтобы ехать домой, то по всему саду, освещенному луной, разливался веселый, красивый звон дорогих, тяжелых колоколов. Белые стены, белые кресты на могилах, белые березы и черные тени и далекая луна на небе, стоявшая как раз над монастырем, казалось теперь жили своей особой жизнью, непонятной, но близкой человеку. Был апрель в начале, и после теплого весеннего дня стало прохладно, слегка подморозило, и в мягком холодном воздухе чувствовалось дыхание весны. Дорога от монастыря до города шла по песку, надо было ехать шагом; и по обе стороны кареты, в лунном свете, ярком и покойном, плелись по песку богомольцы. И все молчали, задумавшись, всё было кругом приветливо, молодо, так близко, всё – и деревья и небо, и даже луна, и хотелось думать, что так будет всегда.

At last the carriage drove into the town and rolled along the main street. The shops were already shut, and only at the house of Yerakin the merchant, the millionaire, were they trying out electric lighting, which flickered badly, and a crowd had gathered around it. Then came broad, dark streets, one after another, deserted, then the zemstvo highroad beyond the town, then open country, and there was a smell of pine. And suddenly a white crenellated wall rose up before his eyes, and behind it a tall belfry flooded with light, and beside it five great gleaming golden cupolas – this was the Pankratievsky Monastery, where His Eminence Pyotr lived. And here too, high above the monastery, was the still, pensive moon. The carriage drove in at the gates, creaking over the sand, here and there black monastic figures flitted in the moonlight, there was the sound of footsteps on the flagstones...

Наконец карета въехала в город, покатила по главной улице. Лавки были уже заперты, и только у купца Еракина, миллионера, пробовали электрическое освещение, которое сильно мигало, и около толпился народ. Потом пошли широкие, темные улицы, одна за другою, безлюдные, земское шоссе за городом, поле, запахло сосной. И вдруг выросла перед глазами белая зубчатая стена, а за нею высокая колокольня, вся залитая светом, и рядом с ней пять больших, золотых, блестящих глав, – это Панкратиевский монастырь, в котором жил преосвященный Петр. И тут также высоко над монастырем тихая, задумчивая луна. Карета въехала в ворота, скрипя по песку, кое-где в лунном свете замелькали черные монашеские фигуры, слышались шаги по каменным плитам...

– Your Eminence, your mother came while you were away, – the cell-attendant reported as His Eminence was going into his rooms.

– А тут, ваше преосвященство, ваша мамаша без вас приехали, – доложил келейник, когда преосвященный входил к себе.

– Mamma? When did she come?

– Маменька? Когда она приехала?

– Before the vigil. First she asked where you were, and then she drove off to the convent.

– Перед всенощной. Справлялись сначала, где вы, а потом поехали в женский монастырь.

– Then it was she I saw in church just now! O Lord!

– Это, значит, я ее в церкви видел давеча! О господи!

And His Eminence laughed for joy.

И преосвященный засмеялся от радости.

– She asked me to tell you, Your Eminence, – the cell-attendant went on, – that she will come tomorrow. There is a little girl with her, a granddaughter, most likely. They have put up at Ovsyannikov’s inn.

– Они велели, ваше преосвященство, доложить, – продолжал келейник, – что придут завтра. С ними девочка, должно, внучка. Остановились на постоялом дворе Овсянникова.

– What time is it now?

– Который теперь час?

– Just past eleven.

– Двенадцатый в начале.

– Ah, what a pity!

– Эх, досадно!

His Eminence sat a while in the drawing room, thinking, and as though not believing that it was already so late. His arms and legs ached, the back of his head hurt. He was hot and uncomfortable. When he had rested he went into his bedroom and sat there too, still thinking about his mother. He could hear the cell-attendant going away, and Father Sisoy, the hieromonk, coughing behind the wall. The monastery clock struck the quarter.

Преосвященный посидел немного в гостиной, раздумывая и как бы не веря, что уже так поздно. Руки и ноги у него поламывало, болел затылок. Было жарко и неудобно. Отдохнув, он пошел к себе в спальню и здесь тоже посидел, всё думая о матери. Слышно было, как уходил келейник и как за стеной покашливал отец Сисой, иеромонах. Монастырские часы пробили четверть.

His Eminence changed and began to read the prayers before sleep. He read these old, long-familiar prayers attentively and at the same time thought about his mother. She had had nine children and about forty grandchildren. Once, with her husband the deacon, she had lived in a poor village; she had lived there a very long time, from seventeen until sixty. His Eminence remembered her from his earliest childhood, from almost his third year – and how he had loved her! Dear, precious, unforgettable childhood! Why is it that this time, gone forever and beyond recovery, why does it seem brighter, more festive and richer than it really was? When he had been ill as a child or a boy, how tender and how quick to feel his mother had been! And now the prayers mingled with memories that burned brighter and brighter, like a flame, and the prayers did not hinder him from thinking about his mother.

Преосвященный переоделся и стал читать молитвы на сон грядущий. Он внимательно читал эти старые, давно знакомые молитвы и в то же время думал о своей матери. У нее было девять душ детей и около сорока внуков. Когда-то со своим мужем, дьяконом, жила она в бедном селе, жила там очень долго, с 17 до 60 лет. Преосвященный помнил ее с раннего детства, чуть ли не с трех лет и – как любил! Милое, дорогое, незабвенное детство! Отчего оно, это навеки ушедшее, невозвратное время, отчего оно кажется светлее, праздничнее и богаче, чем было на самом деле? Когда в детстве или юности он бывал нездоров, то как нежна и чутка была мать! И теперь молитвы мешались с воспоминаниями, которые разгорались всё ярче, как пламя, и молитвы не мешали думать о матери.

When he had finished praying he undressed and lay down, and at once, as soon as it was dark all around him, there rose before him his dead father, his mother, his native village of Lesopolye... The creak of wheels, the bleating of sheep, church bells on clear summer mornings, gypsies under the window – oh, how sweet it was to think of it! He remembered the Lesopolye priest, Father Simeon, meek, gentle, good-natured; he himself was thin and short, but his son, a seminarist, was of enormous height and spoke in a furious bass; once the priest’s son lost his temper with the cook and swore at her: “Ah, you she-ass of Jehudiel!” – and Father Simeon, who heard it, said not a word and was only ashamed, because he could not remember where in Holy Scripture such a she-ass was mentioned. After him the priest at Lesopolye was Father Demyan, who drank hard and at times drank himself as far as the green serpent, and he even had a nickname for it: Demyan the Serpent-Seer. The schoolmaster at Lesopolye was Matvei Nikolaich, a former seminarist, a kind and not unintelligent man, but a drunkard too; he never beat his pupils, but for some reason a bundle of birch rods always hung on his wall, and beneath it an inscription in Latin, entirely meaningless – betula kinderbalsamica secuta. He had a shaggy black dog that he called by the name of Syntax.

Кончив молиться, он разделся и лег, и тотчас же, как только стало темно кругом, представились ему его покойный отец, мать, родное село Лесополье... Скрип колес, блеянье овец, церковный звон в ясные, летние утра, цыгане под окном, – о, как сладко думать об этом! Припомнился священник лесопольский, отец Симеон, кроткий, смирный, добродушный; сам он был тощ, невысок, сын же его, семинарист, был громадного роста, говорил неистовым басом; как-то попович обозлился на кухарку и выбранил ее: "Ах ты, ослица Иегудиилова!", и отец Симеон, слышавший это, не сказал ни слова и только устыдился, так как не мог вспомнить, где в священном писании упоминается такая ослица. После него в Лесополье священником был отец Демьян, который сильно запивал и напивался подчас до зеленого змия, и у него даже прозвище было: Демьян-Змеевидец. В Лесополье учителем был Матвей Николаич, из семинаристов, добрый, неглупый человек, но тоже пьяница; он никогда не бил учеников, но почему-то у него на стене всегда висел пучок березовых розог, а под ним надпись на латинском языке, совершенно бессмысленная – betula kinderbalsamica secuta. Была у него черная мохнатая собака, которую он называл так: Синтаксис.

And His Eminence laughed. Eight versts from Lesopolye was the village of Obnino with its miracle-working icon. In summer they carried the icon in procession from Obnino through the neighboring villages and rang the bells all day long, now in one village, now in another, and it seemed to His Eminence then that joy was trembling in the air, and he (he was called Pavlusha in those days) walked after the icon bareheaded and barefoot, with a naive faith and a naive smile, endlessly happy. At Obnino, he remembered now, there were always great numbers of people, and priest-na-strastnoy-nedele/">the priest there, Father Alexei, so as to get through the proskomedia in time, made his deaf nephew Ilarion read out the slips of paper and the notes on the prosphoras, “for the health of” and “for the repose of”; Ilarion read them, now and then getting a five- or ten-kopeck piece for a liturgy, and only when he had gone gray and bald, when his life was over, did he suddenly see written on one of the papers: “What a fool you are, Ilarion!” Up to his fifteenth year at least, Pavlusha was backward and did badly at his lessons, so that they even wanted to take him out of the church school and put him into a shop; once, having come to the post office at Obnino for letters, he stared a long while at the clerks and asked: “Allow me to inquire, do you receive your salary by the month or by the day?”

И преосвященный засмеялся. В восьми верстах от Лесополья село Обнино с чудотворной иконой. Из Обнина летом носили икону крестным ходом по соседним деревням и звонили целый день то в одном селе, то в другом, и казалось тогда преосвященному, что радость дрожит в воздухе, и он (тогда его звали Павлушей) ходил за иконой без шапки, босиком, с наивной верой, с наивной улыбкой, счастливый бесконечно. В Обнине, вспомнилось ему теперь, всегда было много народу, и тамошний священник отец Алексей, чтобы успевать на проскомидии, заставлял своего глухого племянника Илариона читать записочки и записи на просфорах "о здравии" и "за упокой"; Иларион читал, изредка получая по пятаку или гривеннику за обедню, и только уж когда поседел и облысел, когда жизнь прошла, вдруг видит, на бумажке написано: "Да и дурак же ты, Иларион!" По крайней мере до пятнадцати лет Павлуша был неразвит и учился плохо, так что даже хотели взять его из духовного училища и отдать в лавочку; однажды, придя в Обнино на почту за письмами, он долго смотрел на чиновников и спросил: "Позвольте узнать, как вы получаете жалованье: помесячно или поденно?"

His Eminence crossed himself and turned over on his other side, so as to stop thinking and go to sleep.

Преосвященный перекрестился и повернулся на другой бок, чтобы больше не думать и спать.

– My mother has come... – he remembered, and laughed.

– Моя мать приехала... – вспомнил он и засмеялся.

The moon looked in at the window, the floor was lit, and shadows lay on it. A cricket chirped. In the next room, behind the wall, Father Sisoy was snoring, and there was something lonely, orphaned, even vagrant in his old man’s snore. Sisoy had once been steward to the diocesan bishop, and now they called him “the former Father Steward”; he was seventy, he lived in a monastery sixteen versts from the town, he lived in the town as well, wherever he happened to be. Three days ago he had turned up at the Pankratievsky Monastery, and His Eminence had kept him there, meaning to talk with him at leisure some time about business, about how things were done here...

Луна глядела в окно, пол был освещен, и на нем лежали тени. Кричал сверчок. В следующей комнате за стеной похрапывал отец Сисой, и что-то одинокое, сиротское, даже бродяжеское слышалось в его стариковском храпе. Сисой был когда-то экономом у епархиального архиерея, а теперь его зовут "бывший отец эконом"; ему 70 лет, живет он в монастыре в 16 верстах от города, живет и в городе, где придется. Три дня назад он зашел в Панкратиевский монастырь, и преосвященный оставил его у себя, чтобы как-нибудь на досуге поговорить с ним о делах, о здешних порядках...

At half past one they struck for matins. He heard Father Sisoy cough, mutter something in a discontented voice, then get up and walk barefoot through the rooms.

В половине второго ударили к заутрене. Слышно было, как отец Сисой закашлял, что-то проворчал недовольным голосом, потом встал и прошелся босиком по комнатам.

– Father Sisoy! – called His Eminence.

– Отец Сисой! – позвал преосвященный.

Sisoy went off to his room and a little later appeared in his boots, with a candle; over his underclothes he wore a cassock, and on his head an old, faded skufia.

Сисой ушел к себе и немного погодя явился уже в сапогах, со свечой; на нем сверх белья была ряса, на голове старая, полинялая скуфейка.

– I can’t sleep, – said His Eminence, sitting up. – I must be ill. And what it is I don’t know. Fever!

– Не спится мне, – сказал преосвященный, садясь. – Нездоров я, должно быть. И что оно такое, не знаю. Жар!

– You must have caught cold, Vladyka. We ought to rub you with candle tallow.

– Должно, простудились, владыко. Надо бы вас свечным салом смазать.

Sisoy stood a while and yawned: “O Lord, forgive me a sinner!”

Сисой постоял немного и зевнул: "О господи, прости меня грешного!"

– They lit up the electricity at Yerakin’s today, – he said. – Don’t like it!

– У Еракина нынче электричество зажигали, – сказал он. – Не ндравится мне!

Father Sisoy was old, thin, stooped, always dissatisfied with something, and his eyes were angry and protruding, like a crayfish’s.

Отец Сисой был стар, тощ, сгорблен, всегда недоволен чем-нибудь, и глаза у него были сердитые, выпуклые, как у рака.

– Don’t like it! – he repeated, going out. – Don’t like it, God be with it altogether!

– Не ндравится! – повторил он, уходя, – Не ндравится, бог с ним совсем!

The next day, on Willow Sunday, His Eminence celebrated the liturgy in the town cathedral, then called on the diocesan bishop, then on a very sick old general’s widow, and at last drove home. Some time after one his dear guests were dining with him: his old mother and his niece Katya, a girl of about eight. All through dinner the spring sunshine looked in at the windows from the yard and shone gaily on the white tablecloth, in Katya’s red hair. Through the double window frames one could hear the rooks making a noise in the garden and the starlings singing.

На другой день, в вербное воскресение, преосвященный служил обедню в городском соборе, потом был у епархиального архиерея, был у одной очень больной старой генеральши и наконец поехал домой. Во втором часу у него обедали дорогие гости: старуха мать и племянница Катя, девочка лет восьми. Во время обеда в окна со двора всё время смотрело весеннее солнышко и весело светилось на белой скатерти, в рыжих волосах Кати. Сквозь двойные рамы слышно было, как шумели в саду грачи и пели скворцы.

– It’s nine years now since we saw each other, – the old woman was saying, – and yesterday at the monastery, when I looked at you – Lord! You haven’t changed one bit, only maybe you’ve grown thinner and your beard is longer. Queen of Heaven, holy Mother! And yesterday at the vigil there was no holding back, everyone was crying. I suddenly began crying too, looking at you, and why, I don’t know myself. It is His holy will!

– Уже девять лет, как мы не видались, – говорила старуха, – а вчера в монастыре, как поглядела на вас – господи! И ни капельки не изменились, только вот разве похудели и бородка длинней стала. Царица небесная, матушка! И вчерась во всенощной нельзя было удержаться, все плакали. Я тоже вдруг, на вас глядя, заплакала, а отчего, и сама не знаю. Его святая воля!

And in spite of the tenderness with which she said this, one could see that she was ill at ease, as though she did not know whether to say ty to him or vy, whether to laugh or not, and as though she felt herself more a deacon’s wife than a mother. And Katya gazed without blinking at her uncle, His Eminence, as though wanting to work out what sort of man he was. Her hair rose up from behind her comb and its little velvet ribbon and stood out like a halo, her nose was turned up, her eyes were sly. Before sitting down to dinner she had broken a glass, and now her grandmother, as she talked, kept moving things out of her reach, now a tumbler, now a wineglass. His Eminence listened to his mother and remembered how once, many, many years ago, she had driven him and his brothers and sisters about to relations she considered rich; in those days she had had her hands full with her children, and now it was with her grandchildren, and here she had brought Katya...

И несмотря на ласковость, с какою она говорила это, было заметно, что она стеснялась, как будто не знала, говорить ли ему ты или вы, смеяться или нет, и как будто чувствовала себя больше дьяконицей, чем матерью. А Катя не мигая глядела на своего дядю, Преосвященного, как бы желая разгадать, что это за человек. Волоса у нее поднимались из-за гребенки и бархатной ленточки и стояли, как сияние, нос был вздернутый, глаза хитрые. Перед тем как садиться обедать она разбила стакан, и теперь бабушка, разговаривая, отодвигала от нее то стакан, то рюмку. Преосвященный слушал свою мать и вспоминал, как когда-то, много-много лет назад, она возила и его, и братьев, и сестер к родственникам, которых считала богатыми; тогда хлопотала с детьми, а теперь с внучатами и привезла вот Катю...

– Varenka, your sister, has four children, – she was telling him, – this one here, Katya, is the eldest, and God knows from what cause my son-in-law Father Ivan fell ill, like, and died about three days before the Dormition. And now my Varenka may as well go out begging.

– У Вареньки, у сестры вашей, четверо детей, – рассказывала она, – вот эта, Катя, самая старшая, и бог его знает, от какой причины, зять отец Иван захворал, это, и помер дня за три до Успенья. И Варенька моя теперь хоть по миру ступай.

– And how is Nikanor? – asked His Eminence about his elder brother.

– А как Никанор? – спросил преосвященный про своего старшего брата.

– Well enough, thank God. Well enough it may be, but, God be thanked, one can live. Only there’s this one thing: his son Nikolasha, my grandson, didn’t want to go into the church, he went to the university to be a doctor. He thinks it’s better, but who knows! It is His holy will.

– Ничего, слава богу. Хоть и ничего, а, благодарить бога, жить можно. Только вот одно: сын его Николаша, внучек мой, не захотел по духовной части, пошел в университет в доктора. Думает, лучше, а кто его знает! Его святая воля.

– Nikolasha cuts up dead people, – said Katya, and spilled water in her lap.

– Николаша мертвецов режет, – сказала Катя и пролила воду себе на колени.

– Sit still, child, – her grandmother observed calmly, and took the tumbler out of her hands. – Eat with a prayer.

– Сиди, деточка, смирно, – заметила спокойно бабушка и взяла у нее из рук стакан. – Кушай с молитвой.

– What a long time it is since we saw each other! – said His Eminence, and stroked his mother tenderly on the shoulder and on the hand. – I missed you abroad, Mamma, I missed you badly.

– Сколько времени мы не видались! – сказал преосвященный и нежно погладил мать по плечу и по руке. – Я, маменька, скучал по вас за границей, сильно скучал.

– We thank you.

– Благодарим вас.

– I would be sitting of an evening by the open window, all alone, and music would strike up, and all at once homesickness would come over me, and it seemed I would give anything at all only to be home, to see you...

– Сидишь, бывало, вечером у открытого окна, один-одинешенек, заиграет музыка, и вдруг охватит тоска по родине, и, кажется, всё бы отдал, только бы домой, вас повидать...

His mother smiled, her face lit up, but at once she made it serious again and said:

Мать улыбнулась, просияла, но тотчас же сделала серьезное лицо и проговорила:

– We thank you.

– Благодарим вас.

His mood changed somehow all at once. He looked at his mother and could not understand where this deferential, timid expression of face and voice had come from, what it was for, and he did not recognize her. He felt sad and vexed. And on top of that his head ached just as it had yesterday, his legs ached badly, and the fish seemed insipid, tasteless, and he was thirsty the whole time...

Настроение переменилось у него как-то вдруг. Он смотрел на мать и не понимал, откуда у нее это почтительное, робкое выражение лица и голоса, зачем оно, и не узнавал ее. Стало грустно, досадно. А тут еще голова болела так же, как вчера, сильно ломило ноги, и рыба казалась пресной, невкусной, всё время хотелось пить...

After dinner two rich ladies came, landowners, who sat for an hour and a half in silence with long faces; the archimandrite came on business, silent and rather deaf. Then they rang for vespers, the sun went down behind the forest, and the day was over. Coming back from church, His Eminence said his prayers hurriedly, got into bed and covered himself up warmly.

После обеда приезжали две богатые дамы, помещицы, которые сидели часа полтора молча, с вытянутыми физиономиями; приходил по делу архимандрит, молчаливый и глуховатый. А там зазвонили к вечерне, солнце опустилось за лесом, и день прошел. Вернувшись из церкви, преосвященный торопливо помолился, лег в постель, укрылся потеплей.

It was unpleasant to remember the fish he had eaten at dinner. The moonlight disturbed him, and then he heard talking. In the next room, in the drawing room probably, Father Sisoy was talking politics:

Неприятно было вспоминать про рыбу, которую ел за обедом. Лунный свет беспокоил его, а потом послышался разговор. В соседней комнате, должно быть, в гостиной, отец Сисой говорил о политике:

– The Japanese have a war on now. They’re fighting. The Japanese, my good woman, are the same as the Montenegrins, one and the same tribe. They were under the Turkish yoke together.

– У японцев теперь война. Воюют. Японцы, матушка, всё равно, что черногорцы, одного племени. Под игом турецким вместе были.

And then Marya Timofeevna’s voice was heard:

А потом послышался голос Марии Тимофеевны:

– So then, having said our prayers, like, and having drunk our tea, so we set off, so, to Father Yegor’s at Novokhatnoye, like...

– Значит, богу помолившись, это, чаю напившись, поехали мы, значит, к отцу Егору в Новохатное, это...

And over and over “having drunk our tea,” or “havin’ drunk our tea,” and it sounded as though in all her life she had known nothing but tea-drinking. Slowly, listlessly, His Eminence remembered the seminary, the academy. For some three years he had taught Greek at the seminary; by then he could not look at a book without spectacles; then he was tonsured a monk and made an inspector. Then he defended his dissertation. When he was thirty-two he was made rector of the seminary and raised to the rank of archimandrite, and life then was so easy, so pleasant, and seemed long, long, with no end in sight. It was then too that he began to be ill, grew very thin, almost went blind, and, on the doctors’ advice, had to give everything up and go abroad.

И то и дело "чаю напившись", или "напимшись", и похоже было, как будто в своей жизни она только и знала, что чай пила. Преосвященному медленно, вяло вспоминалась семинария, академия. Года три он был учителем греческого языка в семинарии, без очков уже не мог смотреть в книгу, потом постригся в монахи, его сделали инспектором. Потом защищал диссертацию. Когда ему было 32 года, его сделали ректором семинарии, посвятили в архимандриты, и тогда жизнь была такой легкой, приятной, казалась длинной-длинной, конца не было видно. Тогда же стал болеть, похудел очень, едва не ослеп и, по совету докторов, должен был бросить всё и уехать за границу.

– And then what? – asked Sisoy in the next room.

– А потом что? – спросил Сисой в соседней комнате.

– And then we drank tea... – answered Marya Timofeevna.

– А потом чай пили... – ответила Марья Тимофеевна.

– Father, your beard is green! – Katya said suddenly in surprise, and laughed.

– Батюшка, у вас борода зеленая! – проговорила вдруг Катя с удивлением и засмеялась.

His Eminence remembered that gray-haired Father Sisoy’s beard did in fact have a greenish cast to it, and he laughed.

Преосвященный вспомнил, что у седого отца Сисоя борода в самом деле отдает зеленью, и засмеялся.

– Lord God Almighty, this girl is a punishment! – Sisoy said loudly, losing his temper. – What a spoiled thing! Sit still!

– Господи боже мой, наказание с этой девочкой! – проговорил громко Сисой, рассердившись. – Балованная какая! Сиди смирно!

His Eminence remembered the white church, quite new, where he had served while living abroad; he remembered the sound of the warm sea. The flat had five rooms, high and light, in the study a new writing desk, a library. He read a great deal, wrote often. And he remembered how he had pined for his own country, how a blind beggar woman had sung of love and played the guitar under his window every day, and how, listening to her, he had for some reason thought each time about the past. But eight years went by, and he was called back to Russia, and now he was already a suffragan bishop, and all the past had gone off somewhere far away, into a fog, as though it had been a dream...

Вспомнилась преосвященному белая церковь, совершенно новая, в которой он служил, живя за границей; вспомнился шум теплого моря. Квартира была в пять комнат, высоких и светлых, в кабинете новый письменный стол, библиотека. Много читал, часто писал. И вспомнилось ему, как он тосковал по родине, как слепая нищая каждый день у него под окном пела о любви и играла на гитаре, и он, слушая ее, почему-то всякий раз думал о прошлом. Но вот минуло восемь лет, и его вызвали в Россию, и теперь он уже состоит викарным архиереем, и всё прошлое ушло куда-то далеко, в туман, как будто снилось...

Father Sisoy came into the bedroom with a candle.

В спальню вошел отец Сисой со свечой.

– Well now, – he said in surprise, – asleep already, Most Reverend?

– Эва, – удивился он, – вы уже спите, преосвященнейший?

– What is it?

– Что такое?

– Why, it’s early yet, ten o’clock, or less than that. I bought a candle today, I meant to rub you with the tallow.

– Да ведь еще рано, десять часов, а то и меньше, Я свечку нынче купил, хотел было вас салом смазать.

– I have a fever... – said His Eminence, and sat up. – Something ought to be done, really. My head is bad...

– У меня жар... – проговорил преосвященный и сел. – В самом деле, надо бы что-нибудь. В голове нехорошо...

Sisoy took off his shirt and began rubbing his chest and back with the candle tallow.

Сисой снял с него рубаху и стал натирать ему грудь и спину свечным салом.

– There now... there now... – he said. – Lord Jesus Christ... There now. I went into the town today, I was at what’s-his-name’s – archpriest-sidonsky-arhierey/">Archpriest Sidonsky’s... Drank tea at his place... Don’t like him! Lord Jesus Christ... There now... Don’t like him!

– Вот так... вот так... – говорил он. – Господи Иисусе Христе... Вот так. Сегодня ходил я в город, был у того – как его? – протоиерея Сидонского... Чай пил у него... Не ндравится он мне! Господи Иисусе Христе... Вот так... Не ндравится!

III

The diocesan bishop, an old man, very stout, was ill with rheumatism or gout and had not been out of bed for a month. His Eminence Pyotr looked in on him almost every day and received the petitioners in his place. And now, while he was unwell, he was struck by the emptiness, the pettiness of everything they petitioned about, everything they wept about; their backwardness and timidity angered him; and all this petty and unnecessary business oppressed him by its sheer mass, and it seemed to him that he now understood the diocesan bishop, who once, in his young years, had written The Doctrine of Free Will, and now seemed to have gone entirely into trifles, to have forgotten everything and not to think about God. Abroad His Eminence must have got out of the habit of Russian life; it was not easy for him; the common people seemed coarse to him, the women who came petitioning dull and stupid, the seminarists and their teachers uneducated and at times savage. And the papers, incoming and outgoing, were counted by the tens of thousands, and what papers! The rural deans throughout the diocese gave the priests, young and old, and even their wives and children, marks for conduct, fives and fours and sometimes threes, and one had to talk about this, read about it and write serious papers about it. And positively there was not one free minute, all day long the soul was trembling, and His Eminence Pyotr grew calm only when he was in church.

Епархиальный архиерей, старый, очень полный, был болен ревматизмом или подагрой и уже месяц не вставал с постели. Преосвященный Петр проведывал его почти каждый день и принимал вместо него просителей. И теперь, когда ему нездоровилось, его поражала пустота, мелкость всего того, о чем просили, о чем плакали; его сердили неразвитость, робость; и всё это мелкое и ненужное угнетало его своею массою, и ему казалось, что теперь он понимал епархиального архиерея, который когда-то, в молодые годы, писал "Учения о свободе воли", теперь же, казалось, весь ушел в мелочи, всё позабыл и не думал о боге. За границей преосвященный, должно быть, отвык от русской жизни, она была не легка для него; народ казался ему грубым, женщины-просительницы скучными и глупыми, семинаристы и их учителя необразованными, порой дикими. А бумаги, входящие и исходящие, считались десятками тысяч, и какие бумаги! Благочинные во всей епархии ставили священникам, молодым и старым, даже их женам и детям, отметки по поведению, пятерки и четверки, а иногда и тройки, и об этом приходилось говорить, читать и писать серьезные бумаги. И положительно нет ни одной свободной минуты, целый день душа дрожит, и успокаивался преосвященный Петр, только когда бывал в церкви.

Nor could he get used at all to the fear that he aroused in people without wishing to, in spite of his own quiet, modest disposition. Everyone in this province, when he looked at them, seemed to him small, frightened, guilty. In his presence they all grew timid, even the old archpriests; they all flopped down at his feet, and not long ago one petitioner, an old village priest’s wife, could not get out a single word for fright and went away with nothing. And he, who had never brought himself to speak ill of people in his sermons, who never reproached anyone because he was sorry for them – with the petitioners he lost his temper, grew angry, threw their petitions on the floor. In all the time he had been here, not one person had talked with him sincerely, simply, as one human being with another; even his old mother, it seemed, was no longer the same, not the same at all! And why, one may ask, did she chatter away to Sisoy without stopping and laugh a great deal, while with him, with her son, she was serious, generally said nothing, was ill at ease, which did not suit her in the least? The only person who behaved freely in his presence and said whatever he liked was old Sisoy, who had spent his whole life about bishops and had outlived eleven of them. And that was why it was easy to be with him, although he was beyond doubt a difficult, cantankerous man.

Не мог он никак привыкнуть и к страху, какой он, сам того не желая, возбуждал в людях, несмотря на свой тихий, скромный нрав. Все люди в этой губернии, когда он глядел на них, казались ему маленькими, испуганными, виноватыми. В его присутствии робели все, даже старики протоиереи, все "бухали" ему в ноги, а недавно одна просительница, старая деревенская попадья, не могла выговорить ни одного слова от страха, так и ушла ни с чем. И он, который никогда не решался в проповедях говорить дурно о людях, никогда не упрекал, так как было жалко, – с просителями выходил из себя, сердился, бросал на пол прошения. За всё время, пока он здесь, ни один человек не поговорил с ним искренно, попросту, по-человечески; даже старуха мать, казалось, была уже не та, совсем не та! И почему, спрашивается, с Сисоем она говорила без умолку и смеялась много, а с ним, с сыном, была серьезна, обыкновенно молчала, стеснялась, что совсем не шло к ней? Единственный человек, который держал себя вольно в его присутствии и говорил всё, что хотел, был старик Сисой, который всю свою жизнь находился при архиереях и пережил их одиннадцать душ. И потому-то с ним было легко, хотя, несомненно, это был тяжелый, вздорный человек.

On Tuesday after the liturgy His Eminence was at the bishop’s house and received petitioners there, was agitated, lost his temper, then drove home. He was unwell as before and longed for his bed; but he had scarcely gone into his rooms when they announced that Yerakin had come, the young merchant, a benefactor, on very important business. He had to be received. Yerakin sat for about an hour, talked very loudly, almost shouted, and it was hard to make out what he was saying.

Во вторник после обедни преосвященный был в архиерейском доме и принимал там просителей, волновался, сердился, потом поехал домой. Ему по-прежнему нездоровилось, тянуло в постель; но едва он вошел к себе, как доложили, что приехал Еракин, молодой купец, жертвователь, по очень важному делу. Надо было принять его. Сидел Еракин около часа, говорил очень громко, почти кричал, и было трудно понять, что он говорит.

– God grant that it may! – he said as he was leaving. – Most indubitably! According to circumstances, Vladyka, Most Reverend! I wish that it may!

– Дай бог, чтоб! – говорил он, уходя. – Всенепременнейше! По обстоятельствам, владыко преосвященнейший! Желаю, чтоб!

After him the abbess from a distant convent came. And when she had gone they struck for vespers, and it was time to go to church.

После него приезжала игуменья из дальнего монастыря. А когда она уехала, то ударили к вечерне, надо было идти в церковь.

In the evening the monks sang harmoniously, with inspiration; a young hieromonk with a black beard was serving; and His Eminence, listening to the chant about the Bridegroom who comes at midnight and about the bridal chamber adorned, felt neither repentance for his sins nor sorrow, but peace of soul, stillness, and was carried off in thought into the distant past, into his childhood and his youth, when they also sang about the Bridegroom and about the chamber, and now that past appeared to him living, beautiful, joyful, such as in all likelihood it never had been. And perhaps in the other world, in that life, we shall remember the distant past, our life here, with the same feeling. Who knows! His Eminence was sitting in the sanctuary; it was dark there. Tears ran down his face. He was thinking that here he had attained everything that was within reach of a man in his position, that he had faith, and yet not everything was clear, something was still lacking, he did not want to die; and it still seemed to him that he lacked some most important thing, something he had dimly dreamed of once, and that in the present he was stirred by the very same hope for the future that he had had in his childhood, and at the academy, and abroad.

Вечером монахи пели стройно, вдохновенно, служил молодой иеромонах с черной бородой; и преосвященный, слушая про жениха, грядущего в полунощи, и про чертог украшенный, чувствовал не раскаяние в грехах, не скорбь, а душевный покой, тишину и уносился мыслями в далекое прошлое, в детство и юность, когда также пели про жениха и про чертог, и теперь это прошлое представлялось живым, прекрасным, радостным, каким, вероятно, никогда и не было. И, быть может, на том свете, в той жизни мы будем вспоминать о далеком прошлом, о нашей здешней жизни с таким же чувством. Кто знает! Преосвященный сидел в алтаре, было тут темно. Слезы текли по лицу. Он думал о том, что вот он достиг всего, что было доступно человеку в его положении, он веровал, но всё же не всё было ясно, чего-то еще недоставало, не хотелось умирать; и всё еще казалось, что нет у него чего-то самого важного, о чем смутно мечталось когда-то, и в настоящем волнует всё та же надежда на будущее, какая была и в детстве, и в академии, и за границей.

“How well they are singing today!” he thought, listening to the singing. “How well!”

"Как они сегодня хорошо поют! – думал он, прислушиваясь к пению. – Как хорошо!"

On Thursday he celebrated the liturgy in the cathedral; there was the washing of the feet. When the service in the church was over and the people were going off home, it was sunny, warm, cheerful, water was rushing in the ditches, and from beyond the town came the unceasing singing of larks in the fields, tender, calling to rest. The trees had already woken and were smiling a welcome, and above them, God knows where to, stretched away the bottomless, boundless blue sky.

В четверг служил он обедню в соборе, было омовение ног. Когда в церкви кончилась служба и народ расходился по домам, то было солнечно, тепло, весело, шумела в канавах вода, а за городом доносилось с полей непрерывное пение жаворонков, нежное, призывающее к покою. Деревья уже проснулись и улыбались приветливо, и над ними, бог знает куда, уходило бездонное, необъятное голубое небо.

When he got home His Eminence Pyotr drank some tea, then changed, lay down in bed and told the cell-attendant to close the shutters on the windows. The bedroom grew dim. But what weariness, what pain in his legs and his back, a heavy, cold pain, what a noise in his ears! He had not slept for a long time, so it seemed to him now, for a very long time, and what kept him from falling asleep was some trifle that glimmered in his brain the moment he closed his eyes. As yesterday, voices came through the wall from the neighboring rooms, the sound of glasses, of teaspoons... Marya Timofeevna was telling Father Sisoy about something gaily, with droll sayings, and he answered morosely, in a discontented voice: “Bother them! Not likely! Where’s the good of it!” And His Eminence again felt vexed and then hurt that with strangers the old woman behaved in an ordinary, simple way, while with him, with her son, she was shy, spoke seldom and not what she wanted to say, and even, as it seemed to him, all these days had been looking for a pretext to get up when he was there, because she was uncomfortable sitting. And his father? He, in all likelihood, had he been alive, would not have been able to utter a single word in his presence...

Приехав домой, преосвященный Петр напился чаю, потом переоделся, лег в постель и приказал келейнику закрыть ставни на окнах. В спальне стало сумрачно. Однако какая усталость, какая боль в ногах и спине, тяжелая, холодная боль, какой шум в ушах! Он давно не спал, как казалось теперь, очень давно, и мешал ему уснуть какой-то пустяк, который брезжил в мозгу, как только закрывались глаза. Как и вчера, из соседних комнат сквозь стену доносились голоса, звук стаканов, чайных ложек... Мария Тимофеевна весело, с прибаутками рассказывала о чем-то отцу Сисою, а этот угрюмо, недовольным голосом отвечал: "Ну их! Где уж! Куда там!" И преосвященному опять стало досадно и потом обидно, что с чужими старуха держала себя обыкновенно и просто, с ним же, с сыном, робела, говорила редко и не то, что хотела, и даже, как казалось ему, все эти дни в его присутствии всё искала предлога, чтобы встать, так как стеснялась сидеть. А отец? Тот, вероятно, если бы был жив, не мог бы выговорить при нем ни одного слова...

Something fell on the floor in the next room and broke; Katya must have dropped a cup or a saucer, because Father Sisoy suddenly spat and said angrily:

Что-то упало в соседней комнате на пол и разбилось; должно быть, Катя уронила чашку или блюдечко, потому что отец Сисой вдруг плюнул и проговорил сердито:

– A pure punishment, this girl, Lord forgive me a sinner! There’s no keeping up with her!

– Чистое наказание с этой девочкой, господи, прости меня грешного! Не напасешься!

Then it grew quiet, and only sounds from the yard reached him. And when His Eminence opened his eyes he saw Katya in his room, standing motionless and looking at him. Her red hair, as usual, rose up from behind her comb like a halo.

Потом стало тихо, только доносились звуки со двора. И когда преосвященный открыл глаза, то увидел у себя в комнате Катю, которая стояла неподвижно и смотрела на него. Рыжие волосы, по обыкновению, поднимались из-за гребенки, как сияние.

– Is that you, Katya? – he asked. – Who is that downstairs opening and shutting the door all the time?

– Ты, Катя? – спросил он. – Кто это там внизу всё отворяет и затворяет дверь?

– I don’t hear anything, – answered Katya, and listened.

– Я не слышу, – ответила Катя и прислушалась.

– There, someone went past just now.

– Вот сейчас кто-то прошел.

– Why, that’s in your stomach, Uncle dear!

– Да это у вас в животе, дядечка!

He laughed and stroked her head.

Он рассмеялся и погладил ее по голове.

– So your brother Nikolasha cuts up dead people, you say? – he asked after a pause.

– Так брат Николаша, говоришь, мертвецов режет? – спросил он, помолчав.

– Yes. He’s studying.

– Да. Учится.

– And is he kind?

– А он добрый?

– He’s all right, he’s kind. Only he drinks vodka something dreadful.

– Ничего, добрый. Только водку пьет шибко.

– And what illness did your father die of?

– А отец твой от какой болезни умер?

– Papa was weak and thin, so thin, and then all at once – his throat. And I fell ill then too, and brother Fedya – everybody’s throat. Papa passed away, Uncle dear, but we got well.

– Папаша были слабые и худые, худые, и вдруг – горло. И я тогда захворала, и брат Федя, – у всех горло. Папаша померли, дядечка, а мы выздоровели.

Her chin began to tremble, and tears came into her eyes and crept down her cheeks.

У нее задрожал подбородок, и слезы показались на глазах, поползли по щекам.

– Your Eminence, – she said in a thin little voice, crying bitterly now, – Uncle dear, Mamma and I have been left so wretched... Give us a little bit of money... be so kind... darling!...

– Ваше преосвященство, – проговорила она тонким голоском, уже горько плача, – дядечка, мы с мамашей остались несчастными... Дайте нам немножечко денег... будьте такие добрые... голубчик!..

He too was moved to tears, and for a long while could not get out a word for emotion; then he stroked her head, touched her shoulder and said:

Он тоже прослезился и долго от волнения не мог выговорить ни слова, потом погладил ее по голове, потрогал за плечо и сказал:

– Very well, very well, little girl. When the bright feast of Christ’s Resurrection comes, then we shall talk it over... I will help... I will help...

– Хорошо, хорошо, девочка. Вот наступит светлое Христово воскресение, тогда потолкуем... Я помогу... помогу...

His mother came in quietly, timidly, and said a prayer before the icons. Noticing that he was not asleep, she asked:

Тихо, робко вошла мать и помолилась на образа. Заметив, что он не спит, она спросила:

– Won’t you take a little soup?

– Не покушаете ли супчику?

– No, thank you... – he answered. – I don’t want any.

– Нет, благодарю... – ответил он. – Не хочется.

– You look unwell... as far as I can see. And no wonder you should fall ill! On your feet all day, all day long – and my God, it is hard even to look at you. Well, Easter week is not far off, you will rest, God willing, and then we shall talk, and now I will not trouble you with my chatter. Come along, Katechka – let Vladyka sleep.

– А вы, похоже, нездоровы... как я погляжу. Еще бы, как не захворать! Целый день на ногах, целый день – и боже мой, даже глядеть на вас и то тяжко. Ну, Святая не за горами, отдохнете, бог даст, тогда и поговорим, а теперь не стану я беспокоить вас своими разговорами. Пойдем, Катечка, – пусть владыка поспит.

And he remembered how once, very long ago, when he was still a boy, she had talked in exactly this way, in this same jokingly deferential tone, with the rural dean... Only by her extraordinarily kind eyes and by the timid, anxious glance she cast at him in passing as she went out of the room could one have guessed that this was his mother. He closed his eyes and seemed to sleep, but he heard the clock strike twice, and Father Sisoy coughing behind the wall. His mother came in once more and looked at him timidly for a minute. Someone drove up to the porch, in a carriage or a calash, by the sound of it. Suddenly a knock, a door banged: the cell-attendant came into the bedroom.

И он вспомнил, как когда-то очень давно, когда он был еще мальчиком, она точно так же, таким же шутливо-почтительным тоном говорила с благочинным... Только по необыкновенно добрым глазам, робкому, озабоченному взгляду, который она мельком бросила, выходя из комнаты, можно было догадаться, что это была мать. Он закрыл глаза и, казалось, спал, но слышал два раза, как били часы, как покашливал за стеной отец Сисой. И еще раз входила мать и минуту робко глядела на него. Кто-то подъехал к крыльцу, как слышно, в карете или в коляске. Вдруг стук, хлопнула дверь: вошел в спальню келейник.

– Your Eminence! – he called.

– Ваше преосвященство! – окликнул он.

– What is it?

– Что?

– The horses are ready, it is time for the service of the Lord’s Passion.

– Лошади поданы, пора к страстям господним.

– What is the time?

– Который час?

– A quarter past seven.

– Четверть восьмого.

He dressed and drove to the cathedral. Throughout all the Twelve Gospels he had to stand motionless in the middle of the church, and the first Gospel, the longest and the most beautiful, he read himself. A vigorous, healthy mood took hold of him. He knew this first Gospel, “Now is the Son of Man glorified,” by heart; and as he read he raised his eyes now and then and saw on both sides a whole sea of lights, heard the crackling of the candles, but the people could not be seen, just as in years past, and it seemed that these were all the very same people who had been there then, in his childhood and his youth, that they would be the same every year, and until when – God alone knows.

Он оделся и поехал в собор. В продолжение всех двенадцати евангелий нужно было стоять среди церкви неподвижно, и первое евангелие, самое длинное, самое красивое, читал он сам. Бодрое, здоровое настроение овладело им. Это первое евангелие "Ныне прославися сын человеческий" он знал наизусть; и, читая, он изредка поднимал глаза и видел по обе стороны целое море огней, слышал треск свечей, но людей не было видно, как и в прошлые годы, и казалось, что это всё те же люди, что были тогда, в детстве и в юности, что они всё те же будут каждый год, а до каких пор – одному богу известно.

His father had been a deacon, his grandfather a priest, his great-grandfather a deacon, and his whole line, perhaps ever since Christianity was received in Russia, had belonged to the clergy, and his love of church services, of the clergy, of the ringing of bells was inborn in him, deep, ineradicable; in church, especially when he took part in the serving himself, he felt active, vigorous, happy. So it was now too. Only when the eighth Gospel had already been read did he feel that his voice had weakened, that even his cough could not be heard, that his head had begun to ache badly, and he was troubled by a fear that he would fall at any moment. And indeed his legs had gone quite numb, so that little by little he ceased to feel them, and he could not understand how or on what he was standing, why he did not fall...

Отец его был дьякон, дед – священник, прадед – дьякон, и весь род его, быть может, со времен принятия на Руси христианства, принадлежал к духовенству, и любовь его к церковным службам, духовенству, к звону колоколов была у него врожденной, глубокой, неискоренимой; в церкви он, особенно когда сам участвовал в служении, чувствовал себя деятельным, бодрым, счастливым. Так и теперь. Только когда прочли уже восьмое евангелие, он почувствовал, что ослабел у него голос, даже кашля не было слышно, сильно разболелась голова, и стал беспокоить страх, что он вот-вот упадет. И в самом деле, ноги совсем онемели, так что мало-помалу он перестал ощущать их, и непонятно ему было, как и на чем он стоит, отчего не падает...

When the service ended it was a quarter to twelve. Getting home, His Eminence undressed at once and lay down; he did not even say his prayers. He could not speak and, as it seemed to him, could not have stood any longer. As he drew the blanket over him he suddenly longed to be abroad, longed for it unbearably! It seemed he would give his life only not to see these wretched, cheap shutters, these low ceilings, not to smell this heavy monastery smell. If only there were one person he could talk to, could open his heart to!

Когда служба кончилась, было без четверти двенадцать. Приехав к себе, преосвященный тотчас же разделся и лег, даже богу не молился. Он не мог говорить и, как казалось ему, не мог бы уже стоять. Когда он укрывался одеялом, захотелось вдруг за границу, нестерпимо захотелось! Кажется, жизнь бы отдал, только бы не видеть этих жалких, дешевых ставень, низких потолков, не чувствовать этого тяжкого монастырского запаха. Хоть бы один человек, с которым можно было бы поговорить, отвести душу!

For a long while someone’s footsteps could be heard in the next room, and he could not for the life of him remember who it was. At last the door opened and Sisoy came in with a candle and a teacup in his hands.

Долго слышались чьи-то шаги в соседней комнате, и он никак не мог вспомнить, кто это. Наконец отворилась дверь, вошел Сисой со свечой и с чайной чашкой в руках.

– In bed already, Most Reverend? – he asked. – And here I’ve come, I want to rub you with vodka and vinegar. If you are rubbed well there is great benefit in it. Lord Jesus Christ... There now... There now... And I’ve just been over at our monastery... Don’t like it! I’m going away from here tomorrow, Vladyka, I don’t want any more of it. Lord Jesus Christ... There now...

– Вы уже легли, преосвященнейший? – спросил он. – А я вот пришел, хочу вас смазать водкой с уксусом. Ежели натереться хорошо, то большая от этого польза. Господи Иисусе Христе... Вот так... Вот так... А я сейчас в нашем монастыре был... Не ндравится мне! Уйду отсюда завтра, владыко, не желаю больше. Господи Иисусе Христе... Вот так...

Sisoy could not stay long in one place, and it seemed to him that he had been living at the Pankratievsky Monastery a whole year already. And the chief thing was that, listening to him, it was hard to make out where his home was, whether he loved anyone or anything, whether he believed in God... He did not himself understand why he was a monk, nor did he think about it, and the time when he had been tonsured had long since been effaced from his memory; it was as though he had simply been born a monk.

Сисой не мог долго оставаться на одном месте, и ему казалось, что в Панкратиевском монастыре он живет уже целый год. А главное, слушая его, трудно было понять, где его дом, любит ли он кого-нибудь или что-нибудь, верует ли в бога... Ему самому было непонятно, почему он монах, да и не думал он об этом, и уже давно стерлось в памяти время, когда его постригли; похоже было, как будто он прямо родился монахом.

– I’m going away tomorrow. God be with it, with all of it!

– Уйду завтра. Бог с ним, со всем!

– I should like to have a talk with you... I can never manage it, – said His Eminence quietly, with an effort. – I know nobody and nothing here, you see...

– Мне бы потолковать с вами... всё никак не соберусь, – проговорил преосвященный тихо, через силу. – Я ведь тут никого и ничего не знаю...

– Till Sunday, if you please, I’ll stay, so be it, but no longer than that. Bother them!

– До воскресенья, извольте, останусь, так и быть уж, а больше не желаю. Ну их!

– What sort of bishop am I? – His Eminence went on quietly. – I ought to have been a village priest, a sexton... or a simple monk... All this weighs on me... weighs on me...

– Какой я архиерей? – продолжал тихо преосвященный. – Мне бы быть деревенским священником, дьячком... или простым монахом... Меня давит всё это... давит...

– What? Lord Jesus Christ... There now... Well, sleep, then, Most Reverend!... What of it! Where’s the good of it! Good night!

– Что? Господи Иисусе Христе... Вот так... Ну, спите себе, преосвященнейший!.. Что уж там! Куда там! Спокойной ночи!

His Eminence did not sleep all night. And in the morning, at about eight, he began to hemorrhage from the bowels. The cell-attendant took fright and ran first to the archimandrite, then for the monastery doctor, Ivan Andreich, who lived in the town. The doctor, a stout old man with a long gray beard, examined His Eminence for a long time, kept shaking his head and frowning, then said:

Преосвященный не спал всю ночь. А утром, часов в восемь, у него началось кровотечение из кишок. Келейник испугался и побежал сначала к архимандриту, потом за монастырским доктором Иваном Андреичем, жившим в городе. Доктор, полный старик, с длинной седой бородой, долго осматривал преосвященного и всё покачивал головой и хмурился, потом сказал:

– Do you know what, Your Eminence? You have typhoid fever!

– Знаете, ваше преосвященство? Ведь у вас брюшной тиф!

From the hemorrhaging His Eminence within an hour or so grew very thin, pale, pinched, his face shrunken, his eyes large, and it was as though he had aged and become smaller, and it seemed to him now that he was thinner and weaker and of less account than anyone, that everything that had been had gone off somewhere very, very far away and would no longer be repeated, would not go on.

От кровотечений преосвященный в какой-нибудь час очень похудел, побледнел, осунулся, лицо сморщилось, глаза были большие, и как будто он постарел, стал меньше ростом, и ему уже казалось, что он худее и слабее, незначительнее всех, что всё то, что было, ушло куда-то очень-очень далеко и уже более не повторится, не будет продолжаться.

“How good it is!” he thought. “How good!”

"Как хорошо! – думал он. – Как хорошо!"

His old mother came. Seeing his shrunken face and his large eyes, she took fright, fell on her knees before the bed and began kissing his face, his shoulders, his hands. And to her too it seemed for some reason that he was thinner and weaker and of less account than anyone, and she no longer remembered that he was a bishop, and she kissed him as she would a child, someone very close, her own.

Пришла старуха мать. Увидев его сморщенное лицо и большие глаза, она испугалась, упала на колени пред кроватью и стала целовать его лицо, плечи, руки. И ей тоже почему-то казалось, что он худее, слабее и незначительнее всех, и она уже не помнила, что он архиерей, и целовала его, как ребенка, очень близкого, родного.

– Pavlusha, my darling, – she said, – my own!... My little son!... Why have you become like this? Pavlusha, answer me!

– Павлуша, голубчик, – заговорила она, – родной мой!.. Сыночек мой!.. Отчего ты такой стал? Павлуша, отвечай же мне!

Katya, pale and grave, stood beside her and did not understand what was wrong with her uncle, why there was such suffering on her grandmother’s face, why she was saying such moving, sorrowful words. And he could no longer utter a word, understood nothing, and it seemed to him that he, now a plain, ordinary man, was walking across a field quickly and cheerfully, tapping with a little stick, and above him was the wide sky flooded with sunlight, and he was free now as a bird and could go wherever he liked!

Катя, бледная, суровая, стояла возле и не понимала, что с дядей, отчего у бабушки такое страдание на лице, отчего она говорит такие трогательные, печальные слова. А он уже не мог выговорить ни слова, ничего не понимал, и представлялось ему, что он, уже простой, обыкновенный человек, идет по полю быстро, весело, постукивая палочкой, а над ним широкое небо, залитое солнцем, и он свободен теперь, как птица, может идти, куда угодно!

– My little son, Pavlusha, answer me! – the old woman was saying. – What is the matter with you? My own!

– Сыночек, Павлуша, отвечай же мне! – говорила старуха. – Что с тобой? Родной мой!

– Don’t trouble Vladyka, – said Sisoy angrily, passing through the room. – Let him sleep... No good in it... what of it!...

– Не беспокойте владыку, – проговорил Сисой сердито, проходя через комнату. – Пущай поспит... Нечего там... чего уж!..

Three doctors came, consulted together, then drove away. The day was long, incredibly long, then night came on and went by very, very slowly, and toward morning, on the Saturday, the cell-attendant came to the old woman, who was lying on the sofa in the drawing room, and asked her to come into the bedroom: His Eminence had departed this life.

Приезжали три доктора, советовались, потом уехали. День был длинный, неимоверно длинный, потом наступила и долго-долго проходила ночь, а под утро, в субботу, к старухе, которая лежала в гостиной на диване, подошел келейник и попросил ее сходить в спальню: преосвященный приказал долго жить.

And the next day was Easter. There were forty-two churches and six monasteries in the town; a resonant, joyful ringing hung over the town from morning till evening without ceasing, stirring the spring air; birds sang, the sun shone brightly. In the big market square it was noisy, swings swayed, barrel-organs played, a concertina shrieked, drunken voices rang out. On the main street after midday the driving out of trotters began – in a word, it was merry, everything was well, exactly as it had been the year before and as it will in all likelihood be in the future.

А на другой день была Пасха. В городе было сорок две церкви и шесть монастырей; гулкий, радостный звон с утра до вечера стоял над городом, не умолкая, волнуя весенний воздух; птицы пели, солнце ярко светило. На большой базарной площади было шумно, колыхались качели, играли шарманки, визжала гармоника, раздавались пьяные голоса. На главной улице после полудня началось катанье на рысаках, – одним словом, было весело, всё благополучно, точно так же, как было в прошлом году, как будет, по всей вероятности, и в будущем.

A month later a new suffragan bishop was appointed, and no one thought about His Eminence Pyotr any more. And then he was forgotten altogether. And only the old woman, the dead man’s mother, who now lives with her son-in-law the deacon in a remote little district town, when she went out toward evening to meet her cow and fell in with the other women on the common pasture, would begin talking about her children, about her grandchildren, about how she had had a son who was a bishop, and she said it timidly, afraid that they would not believe her...

Через месяц был назначен новый викарный архиерей, а о преосвященном Петре уже никто не вспоминал. А потом и совсем забыли. И только старуха, мать покойного, которая живет теперь у зятя-дьякона, в глухом уездном городишке, когда выходила под вечер, чтобы встретить свою корову, и сходилась на выгоне с другими женщинами, то начинала рассказывать о детях, о внуках, о том, что у нее был сын архиерей, и при этом говорила робко, боясь, что ей не поверят...

And indeed not everyone did believe her.

И ей в самом деле не все верили.

The Bishop

Cite this passage

Support this project