IN THE RAVINE

В ОВРАГЕ

The village of Ukleyevo lay in a ravine, so that from the highroad and from the railway station only the belfry and the chimneys of the calico-printing factories could be seen. When passers-by asked what village it was, they were told:

Село Уклеево лежало в овраге, так что с шоссе и со станции железной дороги видны были только колокольня и трубы ситценабивных фабрик. Когда прохожие спрашивали, какое это село, то им говорили:

– It’s the one where the sexton ate all the caviar at a funeral.

– Это то самое, где дьячок на похоронах всю икру съел.

Once, at a memorial dinner given by the manufacturer Kostyukov, an old sexton saw among the hors d’oeuvres some granular caviar and began eating it greedily; they nudged him, tugged at his sleeve, but he seemed to have gone stiff with pleasure: he felt nothing and only ate. He ate all the caviar, and there had been some four pounds of it in the jar. A great deal of time had passed since then, the sexton had long been dead, but the caviar was still remembered. Whether life here was so poor, or whether the people could not notice anything except that unimportant event of ten years ago, at any rate nothing else was ever told about the village of Ukleyevo.

Как-то на поминках у фабриканта Костюкова старик-дьячок увидел среди закусок зернистую икру и стал есть ее с жадностью; его толкали, дергали за рукав, но он словно окоченел от наслаждения: ничего не чувствовал и только ел. Съел всю икру, а в банке было фунта четыре. И прошло уж много времени с тех пор, дьячок давно умер, а про икру всё помнили. Жизнь ли была так бедна здесь, или люди не умели подметить ничего, кроме этого неважного события, происшедшего десять лет назад, а только про село Уклеево ничего другого не рассказывали.

Fever never left it, and there was boggy mud even in summer, especially under the fences, over which bent old willows that gave a broad shade. It always smelled here of factory waste and of the acetic acid used in the finishing of calico. The factories – three calico and one tannery – were not in the village itself but on its edge and some way off. They were small factories, and altogether they employed about four hundred workers, no more. From the tannery the water in the little river often turned foul; the waste infected the meadow, the peasants’ cattle suffered from anthrax, and the factory was ordered closed. It was considered closed, but it worked in secret with the knowledge of the district police inspector and the county doctor, to whom the owner paid ten rubles a month each. In the whole village there were only two decent houses, of brick, with iron roofs; in one was the rural district office, and in the other, a two-storey house directly opposite the church, lived Tsybukin, Grigory Petrov, a tradesman from Yepifan.

В нем не переводилась лихорадка и была топкая грязь даже летом, особенно под заборами, над которыми сгибались старые вербы, дававшие широкую тень. Здесь всегда пахло фабричными отбросами и уксусной кислотой, которую употребляли при выделке ситцев. Фабрики – три ситцевых и одна кожевенная – находились не в самом селе, а на краю и поодаль. Это были небольшие фабрики, и на всех их было занято около четырехсот рабочих, не больше. От кожевенной фабрики вода в речке часто становилась вонючей; отбросы заражали луг, крестьянский скот страдал от сибирской язвы, и фабрику приказано было закрыть. Она считалась закрытой, но работала тайно с ведома станового пристава и уездного врача, которым владелец платил по десяти рублей в месяц. Во всем селе было только два порядочных дома, каменных, крытых железом; в одном помещалось волостное правление, другом, двухэтажном, как раз против церкви, жил Цыбукин, Григорий Петров, епифанский мещанин.

Grigory kept a little grocer’s shop, but that was only for appearances; in fact he traded in vodka, cattle, hides, grain, pigs, he traded in whatever came to hand, and when, for instance, magpies were wanted abroad for ladies’ hats, he made thirty kopecks on every pair; he bought up woodland for felling, he lent money at interest – in short, he was a resourceful old man.

Григорий держал бакалейную лавочку, но это только для вида, на самом же деле торговал водкой, скотом, кожами, хлебом в зерне, свиньями, торговал чем придется, и когда, например, за границу требовались для дамских шляп сороки, то он наживал на каждой паре по тридцати копеек; он скупал лес на сруб, давал деньги в рост, вообще был старик оборотливый.

He had two sons. The elder, Anisim, served in the police, in the detective department, and was rarely at home. The younger, Stepan, had gone into the business and helped his father, but no real help was expected of him, since he was in poor health and deaf; his wife Aksinya, a beautiful, well-built woman who wore a hat and carried a parasol on holidays, got up early and went to bed late and ran about all day, gathering up her skirts and rattling her keys, now to the granary, now to the cellar, now to the shop, and old Tsybukin looked at her cheerfully, his eyes lit up, and at such times he was sorry she was married not to his elder son but to the younger one, the deaf one, who evidently understood little about a woman’s beauty.

У него было два сына. Старший, Анисим, служил в полиции, в сыскном отделении, и редко бывал дома. Младший, Степан, пошел по торговой части и помогал отцу, но настоящей помощи от него не ждали, так как он был слаб здоровьем и глух; его жена Аксинья, красивая, стройная женщина, ходившая в праздники в шляпке и с зонтиком, рано вставала, поздно ложилась и весь день бегала, подобрав свои юбки и гремя ключами, то в амбар, то в погреб, то в лавку, и старик Цыбукин глядел на нее весело, глаза у него загорались, и в это время он жалел, что на ней женат не старший сын, а младший, глухой, который, очевидно, мало смыслил в женской красоте.

The old man had always had a leaning towards family life, and he loved his family more than anything in the world, especially his elder son the detective and his daughter-in-law. Aksinya had no sooner married the deaf man than she showed an extraordinary head for business, and already knew to whom credit could be given and to whom it could not; she kept the keys by her, not entrusting them even to her husband, clicked the beads of the abacus, looked into horses’ mouths like a peasant, and was forever laughing or shouting; and whatever she did or said, the old man was only moved by it and would mutter:

У старика всегда была склонность к семейной жизни, и он любил свое семейство больше всего на свете, особенно старшего сына-сыщика и невестку. Аксинья, едва вышла за глухого, как обнаружила необыкновенную деловитость и уже знала, кому можно отпустить в долг, кому нельзя, держала при себе ключи, не доверяя их даже мужу, щелкала на счетах, заглядывала лошадям в зубы, как мужик, и всё смеялась или покрикивала; и, что бы она ни делала, ни говорила, старик только умилялся и бормотал:

– Ah, there’s a daughter-in-law for you! Ah, there’s a beauty, my dear...

– Ай да невестушка! Ай да красавица, матушка...

He was a widower, but a year after his son’s wedding he could hold out no longer and married himself. Thirty versts from Ukleyevo they found him a girl, Varvara Nikolayevna, from a good family, no longer young but handsome and imposing. She had scarcely settled into her little room upstairs when everything in the house brightened, as though new panes had been put into all the windows. The icon-lamps were lit, the tables were covered with cloths white as snow, flowers with little red eyes appeared in the windows and in the front garden, and at dinner they no longer ate out of one bowl, but a plate was set before each person. Varvara Nikolayevna smiled pleasantly and kindly, and it seemed that everything in the house was smiling. And beggars, wanderers, and pilgrim women began coming into the yard, which had never happened before; from under the windows came the plaintive, singsong voices of the Ukleyevo women and the guilty coughing of the weak, wasted men who had been dismissed from the factory for drunkenness. Varvara helped with money, with bread, with old clothes, and later, when she had settled in, she began pilfering from the shop as well. Once the deaf man saw her carry off two eighths of a pound of tea, and it troubled him.

Он был вдов, но через год после свадьбы сына не выдержал и сам женился. Ему нашли за тридцать верст от Уклеева девушку Варвару Николаевну из хорошего семейства, уже пожилую, но красивую, видную. Едва она поселилась в комнатке в верхнем этаже, как всё просветлело в доме, точно во все окна были вставлены новые стекла. Засветились лампадки, столы покрылись белыми как снег скатертями, на окнах и в палисаднике показались цветы с красными глазками, и уж за обедом ели не из одной миски, а перед каждым ставилась тарелка. Варвара Николаевна улыбалась приятно и ласково, и казалось, что в доме всё улыбается. И во двор, чего раньше никогда не было, стали заходить нищие, странники, богомолки; послышались под окнами жалобные, певучие голоса уклеевских баб и виноватый кашель слабых, испитых мужиков, уволенных с фабрики за пьянство. Варвара помогала деньгами, хлебом, старой одеждой, а потом, обжившись, стала потаскивать и из лавки. Раз глухой видел, как она унесла две осьмушки чаю, и это его смутило.

– Mamasha has taken two eighths of tea, – he reported to his father afterwards. – Where am I to enter that?

– Тут мамаша взяли две осьмушки чаю, – сообщил он потом отцу. – Куда это записать?

The old man made no answer, but stood, thought, moving his eyebrows, and went upstairs to his wife.

Старик ничего не ответил, а постоял, подумал, шевеля бровями, и пошел наверх к жене.

– Varvarushka, if you should need anything in the shop, my dear, – he said tenderly, – then take it. Take it and welcome, don’t hesitate.

– Варварушка, ежели тебе, матушка, – сказал он ласково, – понадобится что в лавке, то ты бери. Бери себе на здоровье, не сомневайся.

And the next day the deaf man, running across the yard, shouted to her:

И на другой день глухой, пробегая через двор, крикнул ей:

– If you need anything, mamasha – take it!

– Вы, мамаша, ежели что нужно, – берите!

In her giving of alms there was something new, something cheerful and light, as in the icon-lamps and the little red flowers. When, on the eve of a fast or at the patronal festival, which lasted three days, they sold the peasants rotten salt beef with such a heavy smell that it was hard to stand near the barrel, and took scythes, caps, and the women’s kerchiefs in pledge from drunkards; when the factory hands lay wallowing in the mud, stupefied by bad vodka, and sin seemed to have thickened and to be standing in the air like a fog – then it became somehow easier to think that there, in the house, was a quiet, tidy woman who had nothing to do with salt beef or with vodka; her alms acted in those oppressive, foggy days like a safety valve in a machine.

В том, что она подавала милостыню, было что-то новое, что-то веселое и легкое, как в лампадках и красных цветочках. Когда в заговенье или в престольный праздник, который продолжался три дня, сбывали мужикам протухлую солонину с таким тяжким запахом, что трудно было стоять около бочки, и принимали от пьяных в заклад косы, шапки, женины платки, когда в грязи валялись фабричные, одурманенные плохой водкой, и грех, казалось, сгустившись, уже туманом стоял в воздухе, тогда становилось как-то легче при мысли, что там, в доме, есть тихая, опрятная женщина, которой нет дела ни до солонины, ни до водки; милостыня ее действовала в эти тягостные, туманные дни, как предохранительный клапан в машине.

The days in the Tsybukins’ house passed in cares. The sun had not yet risen when Aksinya was already snorting as she washed in the passage, the samovar was boiling in the kitchen and humming, foretelling something bad. Old Grigory Petrov, dressed in a long black frock coat and cotton trousers, in high, brightly polished boots, so neat and small, walked about the rooms tapping with his little heels like the father-in-law in the well-known song. They opened the shop. When it grew light the racing droshky was brought round to the porch and the old man got in smartly, pulling his big peaked cap down over his ears, and, looking at him, no one would have said he was already fifty-six. His wife and his daughter-in-law saw him off, and at these times, when he had on a good clean coat and the enormous black stallion worth three hundred rubles was harnessed to the droshky, the old man did not like peasants to come up to him with their requests and complaints; he hated the peasants and loathed them, and if he saw some peasant waiting at the gate he would shout angrily:

Дни в доме Цыбукина проходили в заботах. Еще солнце не всходило, а Аксинья уже фыркала, умываясь в сенях, самовар кипел в кухне и гудел, предсказывая что-то недоброе. Старик Григорий Петров, одетый в длинный черный сюртук и ситцевые брюки, в высоких ярких сапогах, такой чистенький, маленький, похаживал по комнатам и постукивал каблучками, как свекор-батюшка в известной песне. Отпирали лавку. Когда становилось светло, подавали к крыльцу беговые дрожки и старик молодцевато садился на них, надвигая свой большой картуз до ушей, и, глядя на него, никто не сказал бы, что ему уже 56 лет. Его провожали жена и невестка, и в это время, когда на нем был хороший, чистый сюртук и в дрожки был запряжен громадный вороной жеребец, стоивший триста рублей, старик не любил, чтобы к нему подходили мужики со своими просьбами и жалобами; он ненавидел мужиков и брезговал ими, и если видел, что какой-нибудь мужик дожидается у ворот, то кричал гневно:

– What are you standing there for? Move along!

– Что стал там? Проходи дальше!

Or he would shout, if it was a beggar:

Или кричал, если то был нищий:

– God will provide!

– Бог дасьть!

He would drive off on business; his wife, dressed in dark clothes, in a black apron, tidied the rooms or helped in the kitchen. Aksinya served in the shop, and from the yard one could hear the clink of bottles and of money, her laughing or shouting, and the anger of the customers she had offended; and at the same time it was noticeable that the secret trade in vodka was already going on in there. The deaf man sat in the shop too, or, bareheaded, his hands in his pockets, walked along the street glancing absently now at the huts, now up at the sky. Six times a day they drank tea in the house; some four times they sat down to eat. And in the evening they counted the takings and entered them in the book, and then slept soundly.

Он уезжал по делам; жена его, одетая в темное, в черном фартуке, убирала комнаты или помогала в кухне. Аксинья торговала в лавке, и слышно было во дворе, как звенели бутылки и деньги, как она смеялась или кричала и как сердились покупатели, которых она обижала; и в то же время было заметно, что там в лавке тайная торговля водкой уже идет. Глухой тоже сидел в лавке или, без шапки, заложив руки в карманы, ходил по улице и рассеянно поглядывал то на избы, то вверх на небо. Раз шесть в день в доме пили чай; раза четыре садились за стол есть. А вечером считали выручку и записывали, потом спали крепко.

In Ukleyevo all three calico factories and the houses of the manufacturers – the Khrymin Seniors, the Khrymin Juniors, and Kostyukov – were connected by telephone. A telephone was put into the rural district office as well, but it soon stopped working, as bedbugs and cockroaches got into it. The district elder was barely literate and wrote every word in his papers with a capital letter, but when the telephone broke down he said:

В Уклееве все три ситцевые фабрики и квартиры фабрикантов Хрыминых Старших, Хрыминых Младших и Костюкова были соединены телефоном. Провели телефон и в волостное правление, но там он скоро перестал действовать, так как в нем завелись клопы и прусаки. Волостной старшина был малограмотен и в бумагах каждое слово писал с большой буквы, но когда испортился телефон, то он сказал:

– Yes, it will be rather difficult for us now without a telephone.

– Да, теперь нам без телефона будет трудновато.

The Khrymin Seniors were perpetually at law with the Juniors; sometimes the Juniors quarreled among themselves and began going to law too, and then their factory would not work for a month or two, until they made it up again, and this entertained the inhabitants of Ukleyevo, since every quarrel gave rise to a great deal of talk and gossip. On holidays Kostyukov and the Khrymin Juniors got up driving parties, tore about Ukleyevo, and ran over calves. Aksinya, rustling in her starched skirts, dressed up, would walk along the street near her shop; the Juniors would snatch her up and carry her off as though by force. Then old Tsybukin would drive out too, to show off his new horse, and would take Varvara with him.

Хрымины Старшие постоянно судились с Младшими, иногда и Младшие ссорились между собою и начинали судиться, и тогда их фабрика не работала месяц, два, пока они опять не мирились, и это развлекало жителей Уклеева, так как по поводу каждой ссоры было много разговоров и сплетен. В праздники Костюков и Хрымины Младшие устраивали катанье, носились по Уклееву и давили телят. Аксинья, шурша накрахмаленными юбками, разодетая, прогуливалась на улице, около своей лавки; Младшие подхватывали ее и увозили как будто насильно. Тогда выезжал и старик Цыбукин, чтобы показать свою новую лошадь, и брал с собой Варвару.

In the evening, after the driving, when people were going to bed, someone played an expensive accordion in the Juniors’ yard, and if there was a moon those sounds made the heart uneasy and glad, and Ukleyevo no longer seemed a hole.

Вечером, после катанья, когда ложились спать, во дворе у Младших играли на дорогой гармонике, и если была луна, то от звуков этих становилось на душе тревожно и радостно, и Уклеево уже не казалось ямой.

The elder son Anisim came home very rarely, only at the great holidays, but he often sent presents and letters by fellow-villagers, written in somebody else’s hand, a very beautiful one, always on a sheet of foolscap in the form of a petition. The letters were full of expressions Anisim never used in conversation: "Dear papasha and mamasha, I send you a pound of flower tea for the satisfaction of your physical requirement."

Старший сын Анисим приезжал домой очень редко, только в большие праздники, но зато часто присылал с земляками гостинцы и письма, написанные чьим-то чужим почерком, очень красивым, всякий раз на листе писчей бумаги в виде прошения. Письма были полны выражений, каких Анисим никогда не употреблял в разговоре: "Любезные папаша и мамаша, посылаю вам фунт цветочного чаю для удовлетворения вашей физической потребности".

At the bottom of each letter was scratched, as though with a bad pen: "Anisim Tsybukin," and under that again, in the same excellent hand: "Agent."

Внизу каждого письма было нацарапано, точно испорченным пером: "Анисим Цыбукин", и под этим опять тем же превосходным почерком: "Агент".

The letters were read aloud several times over, and the old man, touched, red with emotion, would say:

Письма читались вслух по нескольку раз, и старик, растроганный, красный от волнения, говорил:

– There, he wouldn’t live at home, he’s gone in for the learned line. Well, let him! Each to what he’s put to.

– Вот, не захотел дома жить, пошел по ученой части. Что ж, пускай! Кто к чему приставлен.

Once, before Shrovetide, there was a heavy rain with sleet; the old man and Varvara went to the window to look, and there was Anisim driving up from the station in a sledge. He was not expected at all. He came into the room uneasy and troubled about something, and he stayed like that all the time afterwards; and there was something free and easy in the way he held himself. He was in no hurry to leave, and it looked as though he had been dismissed from his post. Varvara was glad he had come; she kept glancing at him slyly, sighing and shaking her head.

Как-то перед масленицей пошел сильный дождь с крупой; старик и Варвара подошли к окну, чтобы посмотреть, а глядь – Анисим едет в санях со станции. Его совсем не ждали. Он вошел в комнату беспокойный и чем-то встревоженный и таким оставался потом всё время; и держал себя как-то развязно. Не спешил уезжать, и похоже было, как будто его уволили со службы. Варвара была рада его приезду; она поглядывала на него как-то лукаво, вздыхала и покачивала головой.

– How is this, my goodness? – she said. – Etikh-tekh, the lad’s in his twenty-eighth year and still walking about a bachelor, okh-tekh-te...

– Как же это такое, батюшки? – говорила она. – Этих-тех, парню уже двадцать восьмой годочек пошел, а он всё холостой разгуливает, ох-тех-те...

From the other room her quiet, even speech was heard like this: "Okh-tekh-te." She began whispering with the old man and with Aksinya, and their faces too took on a sly and mysterious expression, like conspirators’.

Из другой комнаты ее тихая, ровная речь слышалась так: "Ох-тех-те". Она стала шептаться со стариком и с Аксиньей, и их лица тоже приняли лукавое и таинственное выражение, как у заговорщиков.

They decided to marry Anisim.

Решили женить Анисима.

– Okh-tekh-te!... Your younger brother was married long ago, – said Varvara, – and you’re still without a mate, like a cock at the market. What sort of thing is that? Etikh-tekh, get married, please God, and then do as you like, go off to your post, but your wife will stay at home to help. You live without any order, lad, and you’ve forgotten all order, I can see. Okh-tekh-te, it’s nothing but sin with you town people.

– Ох-тех-те!.. Младшего брата давно оженили, – говорила Варвара, – а ты всё без пары, словно петух на базаре. По-каковски это? Этих-тех, оженишься, бог даст, там как хочешь, поедешь на службу, а жена останется дома помощницей-те. Без порядку-те живешь, парень, и все порядки, вижу, забыл. Ох-тех-те, грех один с вами, с городскими.

When the Tsybukins married, they chose the handsomest brides, as rich people do. And for Anisim too they found a beautiful one. He himself had an uninteresting, unremarkable appearance; with his feeble, unhealthy build and his small stature he had full, puffy cheeks, as though he were blowing them out; his eyes did not blink and his look was sharp; his little beard was red and thin, and when he was thinking he kept putting it in his mouth and biting it; and besides, he often drank, and that was noticeable in his face and his walk. But when he was told that a bride had already been found for him, a very beautiful one, he said:

Когда Цыбукины женились, то для них, как для богатых, выбирали самых красивых невест. И для Анисима отыскали тоже красивую. Сам он имел неинтересную, незаметную наружность; при слабом, нездоровом сложении и при небольшом росте у него были полные, пухлые щеки, точно он надувал их; глаза не мигали, и взгляд был острый, бородка рыжая, жидкая, и, задумавшись, он всё совал ее в рот и кусал; и к тому же он часто выпивал, и это было заметно по его лицу и походке. Но когда ему сообщили, что для него уже есть невеста, очень красивая, то он сказал:

– Well, and I’m not one-eyed either. Our family, the Tsybukins, are all good-looking, it must be said.

– Ну, да ведь и я тоже не кривой. Наше семейство Цыбукины, надо сказать, все красивые.

Just outside the town lay the village of Torguyevo. One half of it had recently been annexed to the town, the other remained a village. In the first half, in a little house of her own, lived a widow; she had a sister, quite poor, who went out to work by the day, and this sister had a daughter, Lipa, a girl who also went out by the day. Lipa’s beauty was already talked of in Torguyevo, and the one thing that troubled everyone was her terrible poverty; people reasoned that some elderly man or widower would marry her without minding the poverty, or would take her in "just so," and her mother would be fed along with her. Varvara heard of Lipa from the matchmakers and drove over to Torguyevo.

Под самым городом было село Торгуево. Одна половина его была недавно присоединена к городу, другая оставалась селом. В первой, в своем домике, проживала одна вдова; у нее была сестра, совсем бедная, ходившая на поденную работу, а у этой сестры была дочь Липа, девушка, ходившая тоже на поденку. О красоте Липы уже говорили в Торгуеве, и только смущала всех ее ужасная бедность; рассуждали так, что какой-нибудь пожилой или вдовец женится, не глядя на бедность, или возьмет ее к себе "так", а при ней и мать сыта будет. Варвара узнала о Липе от свах и съездила в Торгуево.

Then a bride-viewing was arranged at the aunt’s house, all as it should be, with food and wine, and Lipa was in a new pink dress made specially for the viewing, and a crimson ribbon glowed like a flame in her hair. She was thin, frail, pale, with fine, delicate features, tanned from working out of doors; a sad, timid smile never left her face, and her eyes had a childish look – trustful and curious.

Потом в доме тетки были устроены смотрины, как следует, с закуской и вином, и Липа была в новом розовом платье, сшитом нарочно для смотрин, и пунцовая ленточка, точно пламень, светилась в ее волосах. Оно была худенькая, слабая, бледная, с тонкими, нежными чертами, смуглая от работы на воздухе; грустная, робкая улыбка не сходила у нее с лица, и глаза смотрели по-детски – доверчиво и с любопытством.

She was young, still a girl, with a barely noticeable bosom, but she could be married already, since she had reached the age. She really was beautiful, and the one thing about her that might not please was her big, mannish hands, which now hung idle like two big claws.

Она была молода, еще девочка, с едва заметной грудью, но венчать было уже можно, так как года вышли, В самом деле она была красива, и одно только могло в ней не нравиться – это ее большие, мужские руки, которые теперь праздно висели, как две большие клешни.

– No dowry – and we don’t mind that, – the old man said to the aunt. – For our son Stepan we took a girl from a poor family too, and now we can’t praise her enough. In the house or in the business – golden hands.

– Нет приданого – и мы без внимания, – говорил старик тетке, – для сына нашего Степана мы взяли тоже из бедного семейства, а теперь не нахвалимся. Что в доме, что в деле – золотые руки.

Lipa stood by the door and seemed to want to say: "Do what you like with me: I trust you," and her mother, Praskovya, the day-laborer, hid in the kitchen and went numb with shyness. Once, long ago, when she was young, a merchant whose floors she scrubbed had grown angry and stamped his feet at her; she was badly frightened, went faint with it, and a fear stayed in her soul all her life. And from that fear her arms and legs always trembled, her cheeks trembled. Sitting in the kitchen, she tried to overhear what the guests were saying, and kept crossing herself, pressing her fingers to her forehead and glancing at the icon. Anisim, slightly drunk, would open the kitchen door and say breezily:

Липа стояла у двери и как будто хотела сказать: "Делайте со мной, что хотите: я вам верю", а ее мать, Прасковья, поденщица, пряталась в кухне и замирала от робости. Когда-то, еще в молодости, один купец, у которого она мыла полы, рассердившись, затопал на нее ногами, она сильно испугалась, обомлела, и на всю жизнь у нее в душе остался страх. А от страха всегда дрожали руки и ноги, дрожали щеки. Сидя в кухне, она старалась подслушать, о чем говорят гости, и всё крестилась, прижимая пальцы ко лбу и поглядывая на образ. Анисим, слегка пьяный, отворял дверь в кухню и говорил развязно:

– What are you sitting in here for, precious mamasha? We’re dull without you.

– Что же это вы тут сидите, мамаша драгоценная? Нам без вас скучно.

And Praskovya, timid, pressing her hands to her lean, wasted breast, would answer:

А Прасковья, оробев, прижимая руки к своей тощей, исхудалой груди, отвечала:

– Oh, mercy on us, sir... We’re well content with you, sir.

– Что вы, помилуйте-с... Много вами довольны-с.

After the bride-viewing the wedding day was fixed. Then at home Anisim kept walking about the rooms whistling, or else, suddenly remembering something, would fall to thinking and stare at the floor, motionless and piercing, as though he wanted to penetrate deep into the earth with his gaze. He expressed neither pleasure at getting married, and getting married soon, on Krasnaya Gorka, nor any wish to see his bride; he only whistled. And it was evident that he was marrying only because his father and stepmother wished it, and because in the village that was the custom: a son marries so that there shall be a helper in the house. When he left he was in no hurry, and altogether he behaved differently from the way he had on his previous visits – he was somehow particularly free and easy and said the wrong things.

После смотрин назначили день свадьбы. Потом у себя дома Анисим всё ходил по комнатам и посвистывал или же, вдруг вспомнив о чем-то, задумывался и глядел в пол неподвижно, пронзительно, точно взглядом хотел проникнуть глубоко в землю. Он не выражал ни удовольствия от того, что женится, женится скоро, на Красной Горке, ни желания повидаться с невестой, а только посвистывал. И было очевидно, что женится он только потому, что этого хотят отец и мачеха, и потому, что в деревне такой уж обычай: сын женится, чтобы дома была помощница. Уезжая, он не торопился и держал себя вообще не так, как в прошлые свои приезды, – был как-то особенно развязен и говорил не то, что нужно.

III

In the village of Shikalovo lived two dressmakers, sisters, both of them Khlysts. They had been given the order for the wedding clothes, and they often came to fit them and stayed a long time over their tea. For Varvara they made a brown dress with black lace and bugle beads, and for Aksinya a light green one with a yellow front and a train. When the dressmakers had finished, Tsybukin paid them not in money but in goods from his shop, and they went away from him sadly, carrying little bundles of stearin candles and sardines which they did not need at all, and, when they had got out of the village into the fields, they sat down on a little hillock and cried.

В деревне Шикаловой жили портнихи, две сестры-хлыстовки. Им были заказаны к свадьбе обновы, и они часто приходили примеривать и подолгу пили чай. Варваре сшили коричневое платье с черными кружевами и со стеклярусом, а Аксинье – светло-зеленое, с желтой грудью и со шлейфом. Когда портнихи кончили, то Цыбукин заплатил им не деньгами, а товаром из своей лавки, и они ушли от него грустные, держа в руках узелки со стеариновыми свечами и сардинами, которые были им совсем не нужны, и, выйдя из села в поле, сели на бугорок и стали плакать.

Anisim arrived three days before the wedding, in everything new. He had on shiny rubber galoshes, and instead of a necktie a red cord with little balls, and over his shoulders hung an overcoat, not put on properly by the sleeves, and new too.

Анисим приехал за три дня до свадьбы, во всем новом. На нем были блестящие резиновые калоши и вместо галстука красный шнурок с шариками, и на плечах висело пальто, не надетое в рукава, тоже новое.

Having prayed to God with decorum, he greeted his father and gave him ten silver rubles and ten fifty-kopeck pieces; and he gave Varvara as much, and Aksinya twenty twenty-five-kopeck pieces. The chief charm of this present lay precisely in the fact that all the coins, as though picked out on purpose, were brand new and shone in the sun. Trying to look sedate and serious, Anisim held his face tense and puffed out his cheeks, and there was a smell of wine about him; probably at every station he had run out to the buffet. And again there was a kind of free and easy manner, something superfluous in the man. Then Anisim and the old man drank tea and had something to eat, while Varvara turned the new rubles over in her hands and asked after their fellow-villagers who lived in the town.

Степенно помолившись богу, он поздоровался с отцом и дал ему десять серебряных рублей и десять полтинников; и Варваре дал столько же, Аксинье – двадцать четвертаков. Главная прелесть этого подарка была именно в том, что все монеты, как на подбор, были новенькие и сверкали на солнце. Стараясь казаться степенным и серьезным, Анисим напрягал лицо и надувал щеки, и от него пахло вином; вероятно, на каждой станции выбегал к буфету. И опять была какая-то развязность, что-то лишнее в человеке. Потом Анисим и старик пили чай и закусывали, а Варвара перебирала в руках новенькие рубли и расспрашивала про земляков, живших в городе.

– All right, thank God, they’re doing well, – said Anisim. – Only there’s been an occurrence in Ivan Yegorov’s family life: his old woman Sofya Nikiforovna is dead. Of consumption. The memorial dinner for the repose of her soul was ordered from the confectioner’s, two and a half rubles a head. And there was grape wine. And some of the peasants, our own people – two and a half for them as well. They didn’t eat a thing. As if a peasant understands sauce!

– Ничего, благодарить бога, живут хорошо, – говорил Анисим. – Только вот у Ивана Егорова происшествие в семейной жизни: померла его старуха Софья Никифоровна. От чахотки. Поминальный обед за упокой души заказывали у кондитера, по два с полтиной с персоны. И виноградное вино было. Которые мужики, наши земляки – и за них тоже по два с полтиной. Ничего не ели. Нешто мужик понимает соус!

– Two and a half! – said the old man, and shook his head.

– Два с полтиной! – сказал старик и покачал головой.

– Well, what of it? It isn’t the country there. You drop into a restaurant for a bite, order this and that, a party gets together, you have a drink – and you look up and it’s dawn already, and kindly pay three or four rubles apiece. And when it’s with Samorodov, he likes coffee with brandy after everything, and brandy is sixty kopecks the little glass, sir.

– А что же? Там не деревня. Зайдешь в ресторан подзакусить, спросишь того-другого, компания соберется, выпьешь – ан глядишь, уже рассвет, и пожалуйте по три или по четыре рубля с каждого. А когда с Самородовым, так тот любит, чтоб после всего кофий с коньяком, а коньяк по шести гривен рюмочка-с.

– And it’s all lies, – said the old man in delight. – It’s all lies!

– И всё врет, – проговорил старик в восхищении. – И всё врет!

– I’m always with Samorodov now. That’s the very same Samorodov who writes my letters to you. He writes magnificently. And if I were to tell you, mamasha, – Anisim went on cheerfully, turning to Varvara, – what sort of man this same Samorodov is, you wouldn’t believe it. We all call him Mukhtar, seeing he’s a sort of little Armenian – black all over. I see straight through him, I know all his affairs the way I know my own five fingers, mamasha, and he feels it and keeps following me about, he won’t leave me, and now you couldn’t part us with water. It’s a bit uncanny for him, but he can’t live without me either. Where I go, he goes. I have a true, correct eye, mamasha. You look at the market: a peasant is selling a shirt. "Stop, that shirt’s stolen!" And sure enough, so it turns out: the shirt is stolen.

– Я теперь всегда с Самородовым. Это тот самый Самородов, что вам мои письма пишет. Великолепно пишет. И если б рассказать, мамаша, – весело продолжал Анисим, обращаясь к Варваре, – какой человек есть этот самый Самородов, то вы не поверите. Мы его все Мухтаром зовем, так как он вроде армяшки – весь черный. Я его насквозь вижу, все дела его знаю вот как свои пять пальцев, мамаша, и он это чувствует и всё за мной ходит, не отстает, и нас теперь водой не разольешь. Ему как будто жутковато, но и без меня жить не может. Куда я, туда и он. У меня, мамаша, верный, правильный глаз. Глядишь на толкучке: мужик рубаху продает. – Стой, рубаха краденая! – И верно, так и выходит: рубаха краденая.

– And how do you know? – asked Varvara.

– Откуда же ты знаешь? – спросила Варвара.

– I don’t know from anywhere, that’s just the eye I have. I don’t know what sort of shirt it is, only for some reason I’m simply drawn to it: stolen, and that’s all. In our detective department they even say: "Well, Anisim’s gone out shooting woodcock!" That means, gone to look for stolen goods. Yes... Anybody can steal, but keeping it, that’s the thing! The earth is big, but there’s nowhere to hide stolen goods.

– Ниоткуда, глаз у меня такой. Я не знаю, какая там рубаха, а только почему-то так меня и тянет к ней: краденая и всё тут. У нас в сыскном так уж и говорят: "Ну, Анисим пошел вальдшнепов стрелять!" Это значит – искать краденое. Да... Украсть всякий может, да вот как сберечь! Велика земля, а спрятать краденое негде.

– And in our village last week they drove off a ram and two ewe lambs from the Guntorevs, – said Varvara, and sighed. – And there’s no one to look for them... Okh-tekh-te...

– А в нашем селе у Гунторевых на прошлой неделе угнали барана и двух ярок, – сказала Варвара и вздохнула. – И поискать некому... Ох-тех-те...

– Well? They could be looked for. That’s nothing, it can be done.

– Что ж? Поискать можно. Это ничего, можно.

The wedding day came. It was a cool but clear, cheerful April day. From early morning troikas and pairs were driving about Ukleyevo, their bells jingling, with many-colored ribbons on their shaft-bows and in their manes. The rooks stirred noisily in the willows, disturbed by all this driving, and the starlings sang without stopping, straining their throats, as though glad there was a wedding at the Tsybukins’.

Подошел день свадьбы. Это был прохладный, но ясный, веселый апрельский день. Уже с раннего утра по Уклееву разъезжали, звеня колоколами, тройки и пары с разноцветными лентами на дугах и в гривах. В вербах шумели грачи, потревоженные этой ездой, и, надсаживаясь, не умолкая, пели скворцы, как будто радуясь, что у Цыбукиных свадьба.

In the house the long fish, the hams and stuffed fowls, the boxes of sprats, the various salted and pickled things and the multitude of bottles of vodka and wine were already on the tables; there was a smell of smoked sausage and of lobster gone off. And around the tables the old man walked, tapping his heels and whetting one knife against another. Varvara was called every minute, something was wanted of her, and with a distracted air, breathing heavily, she ran to the kitchen, where Kostyukov’s cook and the Khrymin Juniors’ white-capped woman cook had been at work since dawn. Aksinya, her hair in curls, without her dress on, in her corset, in new creaking boots, flew about the yard like a whirlwind, and one caught only glimpses of her bare knees and breast. There was noise, there was swearing and calling on God; passers-by stopped at the wide-open gates, and everything gave the feeling that something out of the ordinary was being prepared.

В доме на столах уже были длинные рыбы, окорока и птицы с начинкой, коробки со шпротами, разные соленья и маринады и множество бутылок с водкой и винами, пахло копченой колбасой и прокисшими омарами. И около столов, постукивая каблучкамп и точа нож о нож, ходил старик. Варвару то и дело окликали, чего-нибудь требовали, и она с растерянным видом, тяжело дыша, бегала в кухню, где с рассвета работал повар от Костюкова и белая кухарка от Хрыминых Младших. Аксинья, завитая, без платья, в корсете, в новых скрипучих ботинках, носилась по двору как вихрь, и только мелькали ее голые колени и грудь. Было шумно, слышались брань, божба; прохожие останавливались у настежь открытых ворот, и чувствовалось во всем, что готовится что-то необыкновенное.

– They’ve gone for the bride!

– За невестой поехали!

The bells rang out and died away far beyond the village... After two o’clock the people ran: there were the bells again, they are bringing the bride! The church was full, the great chandelier was lit, the choir sang from music, as old Tsybukin had wished. The blaze of lights and the bright dresses dazzled Lipa; it seemed to her that the singers with their loud voices were beating on her head with hammers; the corset, which she had put on for the first time in her life, and the boots pinched her, and she had the expression of someone just come round from a faint – she looks and does not understand. Anisim, in a black frock coat, with the red cord instead of a necktie, was sunk in thought, staring at one spot, and when the singers cried out loudly he crossed himself quickly. There was a tenderness in his soul, he wanted to cry. This church had been familiar to him from earliest childhood; once his dead mother had brought him here to take communion, once he had sung here in the choir with the other boys; every corner of it, every icon was so well remembered. Here he was being married, he had to be married for the sake of order, but he was no longer thinking of that, he somehow did not remember, he had forgotten about the wedding altogether. Tears kept him from seeing the icons, there was a weight under his heart; he prayed and asked God that the misfortunes which were bound to come, which were ready to break over him any day now, might somehow pass him by, as storm clouds in a drought pass by a village without giving it one drop of rain. And so many sins were already piled up in the past, so many sins, everything was so hopelessly tangled, so beyond mending, that it seemed almost absurd even to ask forgiveness. But he asked forgiveness too, and even sobbed aloud, and no one paid any attention to it, because they thought he had been drinking.

Звонки заливались и замирали далеко за деревней... В третьем часу побежал народ: опять послышались звонки, везут невесту! Церковь была полна, горело паникадило, певчие, как пожелал того старик Цыбукин, пели по нотам. Блеск огней и яркие платья ослепили Липу, ей казалось, что певчие своими громкими голосами стучат по ее голове, как молотками; корсет, который она надела первый раз в жизни, и ботинки давили ее, и выражение у нее было такое, как будто она только что очнулась от обморока, – глядит и не понимает. Анисим, в черном сюртуке, с красным шнурком вместо галстука, задумался, глядя в одну точку, и когда певчие громко вскрикивали, быстро крестился. На душе у него было умиление, хотелось плакать. Эта церковь была знакома ему с раннего детства; когда-то покойная мать приносила его сюда приобщать, когда-то он пел на клиросе с мальчиками; ему так памятны каждый уголок, каждая икона. Его вот венчают, его нужно женить для порядка, но он уж не думал об этом, как-то не помнил, забыл совсем о свадьбе. Слезы мешали глядеть на иконы, давило под сердцем; он молился и просил у бога, чтобы несчастья, неминуемые, которые готовы уже разразиться над ним не сегодня-завтра, обошли бы его как-нибудь, как грозовые тучи в засуху обходят деревню, не дав ни одной капли дождя. И столько грехов уже наворочено в прошлом, столько грехов, так всё невылазно, непоправимо, что как-то даже несообразно просить о прощении. Но он просил и о прощении и даже всхлипнул громко, но никто не обратил на это внимания, так как подумали, что он выпивши.

An anxious child’s crying was heard:

Послышался тревожный детский плач:

– Dear mammy, take me away from here, darling!

– Милая мамка, унеси меня отсюда, касатка!

– Quiet there! – shouted priest-na-strastnoy-nedele/">the priest.

– Тише там! – крикнул священник.

When they came back from the church, the people ran after them; there was a crowd by the shop too, and by the gates and in the yard under the windows. The peasant women had come to sing the wedding songs. The young couple had hardly crossed the threshold when the singers, who were already standing in the passage with their music, cried out loudly, with all their strength; the band, brought specially from the town, struck up. Sparkling Don wine was already being handed round in tall glasses, and the carpenter-contractor Yelizarov, a tall, lean old man with eyebrows so thick that his eyes could hardly be seen, said, turning to the young couple:

Когда возвращались из церкви, то бежал вслед народ; около лавки, около ворот и во дворе под окнами тоже была толпа. Пришли бабы величать. Едва молодые переступили порог, как громко, изо всей силы, вскрикнули певчие, которые уже стояли в сенях со своими нотами; заиграла музыка, нарочно выписанная из города. Уже подносили донское шипучее в высоких бокалах, и подрядчик-плотник Елизаров, высокий, худощавый старик с такими густыми бровями, что глаза были едва видны, говорил, обращаясь к молодым:

– Anisim, and you, little one, love one another, live in God’s way, little ones, and the Queen of Heaven will not forsake you. – He leaned on the old man’s shoulder and sobbed. – Grigory Petrov, let us weep, let us weep for joy! – he said in a thin little voice, and at once burst out laughing and went on loudly, in a bass: – Ho-ho-ho! And this daughter-in-law of yours is a fine one too! Everything’s in its place in her, everything’s smooth, nothing rattles, the whole machinery in working order, plenty of screws.

– Анисим и ты, деточка, любите друг дружку, живите по-божески, деточки, и царица небесная вас не оставит. – Он припал к плечу старика и всхлипнул, – Григорий Петров, восплачем, восплачем от радости! – проговорил он тонким голоском и тотчас же вдруг захохотал и продолжал громко, басом: – Хо-хо-хо! И эта хороша у тебя невестка! Всё, значит, в ней на месте, всё гладенько, не громыхнет, вся механизма в исправности, винтов много.

He came from the Yegoryevsk district, but from his young days he had worked in Ukleyevo at the factories and about the district, and had settled here for good. People had known him as an old man for a long time now, just as lean and long as this, and for a long time they had called him Kostyl, the Crutch. Perhaps because for more than forty years he had done nothing at the factories but repairs, he judged every person and every thing only from the side of soundness: did it need repairing? And before sitting down at the table he tried several chairs to see if they were sound, and he prodded the whitefish too.

Он был родом из Егорьевского уезда, но с молодых лет работал в Уклееве на фабриках и в уезде и прижился тут. Его давно уже знали старым, таким же вот тощим и длинным, и давно уже его звали Костылем. Быть может, оттого, что больше сорока лет ему приходилось заниматься на фабриках только ремонтом, – он о каждом человеке или вещи судил только со стороны прочности: не нужен ли ремонт. И прежде чем сесть за стол он попробовал несколько стульев, прочны ли, и сига тоже потрогал.

After the sparkling wine everyone began sitting down at the table. The guests talked, moving their chairs. The singers sang in the passage, the band played, and at the same time the women in the yard were singing their wedding songs, all in one voice – and there was a kind of terrible, savage mixture of sounds that made the head spin.

После шипучего все стали садиться за стол. Гости говорили, двигая стульями. Пели в сенях певчие, играла музыка, и в это же время на дворе бабы величали, все в один голос, – и была какая-то ужасная, дикая смесь звуков, от которой кружилась голова.

Kostyl fidgeted on his chair and nudged his neighbors with his elbows, stopped them talking, and now cried, now roared with laughter.

Костыль вертелся на стуле и толкал соседей локтями, мешал говорить, и то плакал, то хохотал.

– Little ones, little ones, little ones... – he muttered rapidly. – Aksinyushka, my dear, Varvarushka, let us all live in peace and concord, my dear little hatchets...

– Деточки, деточки, деточки... – бормотал он быстро. – Аксиньюшка-матушка, Варварушка, будем жить все в мире и согласии, топорики мои любезные...

He drank little, and now one glass of English bitters had made him drunk. That disgusting bitters, made of no one knows what, stupefied everyone who drank it, as though it had struck them a blow. Tongues began to grow thick.

Он пил мало и теперь опьянел от одной рюмки английской горькой. Эта отвратительная горькая, сделанная неизвестно из чего, одурманила всех, кто пил ее, точно ушибла. Стали заплетаться языки.

There were clergy present, and the factory managers with their wives, and tradesmen and innkeepers from other villages. The district elder and clerk/">the district clerk, who had served together for fourteen years and in all that time had not signed a single paper or let a single person out of the rural district office without cheating and wronging him, sat side by side now, both of them fat and well fed, and it seemed that they were by now so soaked through with untruth that even the skin on their faces was of a peculiar, swindling kind. The clerk’s wife, a wasted, squinting woman, had brought all her children with her, and, like a bird of prey, squinted sidelong at the plates and snatched whatever came to hand and hid it in her pockets for herself and the children.

Тут было духовенство, приказчики с фабрик с женами, торговцы и трактирщики из других деревень. Волостной старшина и волостной писарь, служившие вместе уже четырнадцать лет и за всё это время не подвивавшие ни одной бумаги, не отпустившие из волостного правления ни одного человека без того, чтобы не обмануть и не обидеть, сидели теперь рядом, оба толстые, сытые, и казалось, что они уже до такой степени пропитались неправдой, что даже кожа на лице у них была какая-то особенная, мошенническая. Жена писаря, женщина исхудалая, косая, привела с собой всех своих детей и, точно хищная птица, косилась на тарелки, и хватала всё, что попадалось под руку, и прятала себе и детям в карманы.

Lipa sat like a stone, still with the same expression she had had in church. Anisim, from the time he had made her acquaintance, had not spoken a single word to her, so that even now he did not know what her voice was like; and now, sitting beside her, he kept silent and drank English bitters, and when he grew tipsy he began talking, turning to the aunt who sat opposite:

Липа сидела окаменелая, всё с тем же выражением, как в церкви. Анисим, с тех пор как познакомился с ней, не проговорил с ней ни одного слова, так что до сих пор не знал, какой у нее голос; и теперь, сидя рядом, он всё молчал и пил английскую горькую, а когда охмелел, то заговорил, обращаясь к тетке, сидевшей напротив:

– I have a friend by the name of Samorodov. A special kind of man. A personal honorary citizen, and he can talk. But I see straight through him, auntie, and he feels it. Allow me to drink with you to the health of Samorodov, auntie!

– У меня есть друг, по фамилии Самородов. Человек специальный. Личный почетный гражданин и может разговаривать. Но я его, тетенька, насквозь вижу, и он это чувствует. Позвольте с вами выпить за здоровье Самородова, тетенька!

Varvara went round the table pressing food on the guests, worn out, flustered, and evidently pleased that there were so many dishes and that everything was so lavish – no one could find fault now. The sun went down, and the dinner went on; they no longer knew what they were eating, what they were drinking, it was impossible to make out what was said, and only now and then, when the music died down, one could hear clearly some peasant woman shouting in the yard:

Варвара ходила вокруг стола, угощая гостей, утомленная, растерянная, и, видимо, была довольна, что так много кушаний и всё так богато, – никто не осудит теперь. Зашло солнце, а обед продолжался; уже не понимали, что ели, что пили, нельзя было расслышать, что говорят, и только изредка, когда затихала музыка, ясно было слышно, как на дворе кричала какая-то баба:

– You’ve drunk your fill of our blood, you Herods, there’s no destroying you!

– Насосались нашей крови, ироды, нет на вас погибели!

In the evening there was dancing to the band. The Khrymin Juniors came with their own wine, and one of them, while they were dancing a quadrille, held a bottle in each hand and a glass in his mouth, and that made everyone laugh. In the middle of the quadrille they would suddenly break into a squatting dance; Aksinya in her green flashed by, and the wind blew from her train. Someone trod on her flounce below, and Kostyl shouted:

Вечером были танцы под музыку. Приехали Хрымины Младшие со своим вином, и один из них, когда танцевали кадриль, держал в обеих руках по бутылке, а во рту рюмку, и это всех смешило. Среди кадрили пускались вдруг вприсядку; зеленая Аксинья только мелькала, и от шлейфа ее дуло ветром. Кто-то оттоптал ей внизу оборку, и Костыль крикнул:

– Hey, they’ve torn the skirting-board off down there! Little ones!

– Эй, внизу плинтус оторвали! Деточки!

Aksinya had gray, naive eyes which rarely blinked, and a naive smile played continually on her face. And in those unblinking eyes, and in the little head on the long neck, and in her slenderness there was something snakelike; green, with the yellow front, with her smile, she looked as an adder in spring looks at a passer-by out of the young rye, drawn up and with its head raised. The Khrymins behaved freely with her, and it was very noticeable that with the eldest of them she had long been on intimate terms. And the deaf man understood nothing, did not look at her; he sat with one leg over the other and ate nuts, cracking them so loudly that it seemed he was firing a pistol.

У Аксиньи были серые наивные глаза, которые редко мигали, и на лице постоянно играла наивная улыбка. И в этих немигающих глазах, и в маленькой голове на длинной шее, и в ее стройности было что-то змеиное; зеленая, с желтой грудью, с улыбкой, она глядела, как весной из молодой ржи глядит на прохожего гадюка, вытянувшись и подняв голову. Хрымины держались с ней вольно, и заметно было очень, что со старшим из них она давно уже находилась в близких отношениях. А глухой ничего не понимал, не глядел па нее; он сидел, положив ногу на ногу, и ел орехи и раскусывал их так громко, что, казалось, стрелял из пистолета.

But now old Tsybukin himself came out into the middle and waved his handkerchief, giving the sign that he too wished to dance the Russian dance, and through the whole house and out in the yard among the crowd there ran a murmur of approval:

Но вот и сам старик Цыбукин вышел на средину и взмахнул платком, подавая знак, что и он тоже хочет плясать русскую, и по всему дому и во дворе в толпе пронесся гул одобрения:

– The master himself has come out! Himself!

– Сам вышел! Сам!

Varvara danced, and the old man only waved his handkerchief and worked his heels, but those out there in the yard, hanging on one another as they peered in at the windows, were delighted, and for a minute forgave him everything – his wealth and the wrongs he had done them.

Плясала Варвара, а старик только помахивал платком и перебирал каблучками, но те, которые там, во дворе, нависая друг на друге, заглядывали в окна, были в восторге и на минуту простили ему всё – и его богатство, и обиды.

– Well done, Grigory Petrov! – came from the crowd. – That’s it, keep at it! So you can still do your business, then! Ha-ha!

– Молодчина, Григорий Петров! – слышалось в толпе. – Так, старайся! Значит, еще можешь заниматься! Ха-ха!

It all ended late, past one in the morning. Anisim, swaying, went round to take leave of the singers and the musicians and gave each of them a new fifty-kopeck piece. And the old man, not swaying but somehow always stepping on the one foot, saw the guests off and said to each of them:

Всё это кончилось поздно, во втором часу ночи. Анисим, пошатываясь, обходил на прощанье певчих и музыкантов и дарил каждому по новому полтиннику. И старик, не качаясь, а всё как-то ступая на одну ногу, провожал гостей и говорил каждому:

– The wedding cost two thousand.

– Свадьба две тысячи стоила.

As they were dispersing, someone exchanged a good coat for an old one at the Shikalovo innkeeper’s, and Anisim suddenly flared up and began shouting:

Когда расходились, у Шикаловского трактирщика кто-то обменил хорошую поддевку на старую, и Анисим вдруг вспыхнул и стал кричать:

– Stop! I’ll find him at once! I know who stole it! Stop!

– Стой! Я сыщу сейчас! Я знаю, кто это украл! Стой!

He ran out into the street and chased after someone; they caught him, led him home by the arms, and shoved him, drunk, red with anger, wet, into the room where the aunt was already undressing Lipa, and locked the door.

Он выбежал на улицу, погнался за кем-то; его поймали, повели под руки домой и пихнули его, пьяного, красного от гнева, мокрого, в комнату, где тетка ужо раздевала Липу, и заперли.

Five days passed. Anisim, ready to leave, went upstairs to Varvara to say goodbye. All her icon-lamps were burning, there was a smell of incense, and she herself was sitting by the window knitting a stocking of red wool.

Прошло пять дней. Анисим, собравшийся уезжать, пришел наверх к Варваре, чтобы проститься. У нее горели все лампадки, пахло ладаном, а сама она сидела у окна и вязала чулок из красной шерсти.

– You haven’t stayed long with us, – she said. – You got bored, I daresay? Okh-tekh-te... We live well, we have plenty of everything, and your wedding was celebrated properly, as it should be; the old man said two thousand went on it. In a word, we live like merchants, only it’s dreary here with us. We wrong people too much. My heart aches, my dear, the way we wrong them – my God! Whether we’re trading a horse, or buying something, or hiring a workman – it’s cheating in everything. Cheating and cheating. The vegetable oil in the shop is bitter, rancid, people have tar that’s better than it. But tell me, for mercy’s sake, is it impossible to sell good oil?

– Мало с нами пожил, – сказала она. – Заскучал небось? Ох-тех-те... Живем мы хорошо, всего у нас много, и свадьбу твою сыграли порядком, правильно; старик сказывал: две тысячи пошло. Одно слово, живем, как купцы, только вот скучно у нас. Уж очень народ обижаем. Сердце мое болит, дружок, обижаем как – и боже мой! Лошадь ли меняем, покупаем ли что, работника ли нанимаем – на всем обман. Обман и обман. Постное масло в лавке горькое, тухлое, у людей деготь лучше. Да нешто, скажи на милость, нельзя хорошим маслом торговать?

– Each to what he’s put to, mamasha.

– Кто к чему приставлен, мамаша.

– But we have to die, haven’t we? Oh dear, oh dear, really, you ought to talk to your father!..

– Да ведь умирать надо? Ой-ой, право, поговорил бы ты с отцом!..

– You should talk to him yourself.

– А вы бы сами поговорили.

– W-well! I say my piece to him, and he answers me the same as you, in the same words: each to what he’s put to. In the next world they’ll be sure to go into who was put to what. God’s judgment is a righteous one.

– Н-ну! Я ему свое, а он мне, как ты, в одно слово: кто к чему приставлен. На том свете так тебе и станут разбирать, кто к чему приставлен. У бога суд праведный.

– Of course nobody will go into it, – said Anisim, and sighed. – There isn’t any God, anyway, mamasha. What is there to go into!

– Конечно, никто не станет разбирать, – сказал Анисим и вздохнул. – Бога-то ведь, всё равно, нет, мамаша. Чего уж там разбирать!

Varvara looked at him in astonishment, and laughed, and threw up her hands. And because she was so genuinely astonished at his words and looked at him as at a crank, he was embarrassed.

Варвара посмотрела на него с удивлением, и засмеялась, и всплеснула руками. Оттого, что она так искренно удивилась его словам и смотрела на него как на чудака, он смутился.

– Maybe there is a God, only there’s no faith, – he said. – When I was being married I didn’t feel right. It’s the way you take an egg from under a hen and there’s a chick cheeping inside it – so my conscience suddenly began cheeping in me, and all the while they were marrying me I kept thinking: there is a God! But as soon as I came out of the church – nothing. And how am I to know whether there’s a God or not? From childhood we weren’t taught that; the baby’s still at the breast and the one thing they teach it is: each to what he’s put to. Papasha doesn’t believe in God either. You were telling me the other day that some rams were driven off from Guntorev’s... I found out: it was a peasant from Shikalovo who stole them; he stole them, and the skins are at papasha’s... There’s your faith for you!

– Бог, может, и есть, а только веры нет, – сказал он. – Когда меня венчали, мне было не по себе. Как вот возьмешь из-под курицы яйцо, а в нем цыпленок пищит, так во мне совесть вдруг запищала, и, пока меня венчали, я всё думал: есть бог! А как вышел из церкви – и ничего. Да и откуда мне знать, есть бог или нет? Нас с малолетства не тому учили, и младенец еще мать сосет, а его только одному и учат: кто к чему приставлен. Папаша ведь тоже в бога не верует. Вы как-то сказывали, что у Гунторева баранов угнали... Я нашел: это шикаловскпй мужик украл; он украл, а шкурки-то у папаши... Вот вам и вера!

Anisim winked and shook his head.

Анисим подмигнул глазом и покачал головой.

– And the district elder doesn’t believe in God either, – he went on, – and the clerk doesn’t, and the sexton doesn’t. And if they go to church and keep the fasts, it’s so that people shouldn’t speak ill of them, and in case there really is a Last Judgment after all. They’re saying nowadays that the end of the world has come because people have grown weak, don’t honor their parents, and so on. That’s nonsense. The way I understand it, mamasha, all the trouble comes of there being so little conscience in people. I see straight through them, mamasha, and I understand. If a man has a stolen shirt on, I see it. A man’s sitting in a tavern, and it looks to you as if he’s drinking tea and nothing more, but I, tea or no tea, see besides that he has no conscience in him. You go about all day like that – and not one man with a conscience. And the whole cause of it is that they don’t know whether there’s a God or not... Well, mamasha, goodbye. Keep alive and well, and don’t think ill of me.

– И старшина тоже не верит в бога, – продолжил он, – и писарь тоже, и дьячок тоже. А ежели они ходят в церковь и посты соблюдают, так это для того, чтобы люди про них худо не говорили, и на тот случай, что, может, и в самом деле страшный суд будет. Теперь так говорят, будто конец света пришел оттого, что народ ослабел, родителей не почитают и прочее. Это пустяки. Я так, мамаша, понимаю, что всё горе оттого, что совести мало в людях. Я вижу насквозь, мамаша, и понимаю. Ежели у человека рубаха краденая, я вижу. Человек сидит в трактире, и вам так кажется, будто он чай пьет и больше ничего, а я, чай-то чаем, вижу еще, что в нем совести нет. Так целый день ходишь – и ни одного человека с совестью. И вся причина, потому что не знают, есть бог или нет... Ну-с, мамаша, прощайте. Оставайтесь живы и здоровы, не поминайте лихом.

Anisim bowed down to Varvara’s feet.

Анисим поклонился Варваре в ноги.

– Thank you for everything, mamasha, – he said. – Our family gets great benefit from you. You’re a very decent woman, and I’m much pleased with you.

– Благодарим вас за всё, мамаша, – сказал он. – Нашему семейству от вас большая польза. Вы очень приличная женщина, и я вами много доволен.

Anisim went out much moved, but came back again and said:

Растроганный Анисим вышел, но опять вернулся и сказал:

– Samorodov has got me mixed up in a certain business: I’ll either be rich or be ruined. If anything should happen, then you comfort my father, mamasha.

– Меня Самородов впутал в одно дело: богат буду или пропаду. Ежели что случится, уж вы тогда, мамаша, утешьте моего родителя.

– Well, there now, what of it! Okh-tekh-te... God is merciful. And you, Anisim, etikh-tekh, you ought to show your wife some affection, else you look at each other, the pair of you, all puffed up; you might at least smile, really.

– Ну вот, что там! Ох-тех-те... Бог милостив. А ты бы, Анисим, этих-тех, жену бы свою приласкал, а то глядите друг на дружку надутые оба; хоть бы усмехнулись, право.

– Well, she’s a queer sort... – said Anisim, and sighed. – She understands nothing, keeps quiet all the time. She’s very young, let her grow up...

– Да какая-то она чудная... – сказал Анисим и вздохнул. – Не понимает ничего, молчит всё. Молода очень, пускай подрастет...

At the porch a tall, well-fed white stallion was already standing, harnessed to the trap.

У крыльца уже стоял высокий, сытый, белый жеребец, запряженный в шарабан.

Old Tsybukin took a run at it, got in smartly, and picked up the reins. Anisim kissed Varvara, and Aksinya, and his brother. Lipa was standing on the porch too, standing motionless and looking away, as though she had come out not to see him off but simply so, for no known reason. Anisim went up to her and touched her cheek with his lips, lightly, barely at all.

Старик Цыбукин разбежался, и сел молодцевато, и взял вожжи. Анисим поцеловался с Варварой, с Аксиньей и с братом. На крыльце стояла также Липа, стояла неподвижно и смотрела в сторону, как будто вышла не провожать, а так, неизвестно зачем. Анисим подошел к ней и прикоснулся губами к ее щеке слегка, чуть-чуть.

– Goodbye, – he said.

– Прощай, – сказал он.

And she, without looking at him, smiled in a strange way; her face trembled, and for some reason everyone felt sorry for her. Anisim, too, got in with a hop and set his arms akimbo, since he considered himself good-looking.

И она, не поглядев на него, улыбнулась как-то странно; лицо у нее задрожало, и всем почему-то стало жаль ее. Анисим тоже сел с подскоком и подбоченился, так как считал себя красивым.

As they drove up out of the ravine, Anisim kept looking back at the village. It was a warm, clear day. The cattle had been driven out for the first time, and girls and women in their holiday clothes were walking about near the herd. A brown bull was bellowing, glad of its freedom, and pawing the ground with its forelegs. Everywhere, above and below, larks were singing. Anisim looked back at the church, trim and white – it had been whitewashed not long before – and remembered how five days ago he had prayed in it; he looked back at the school with its green roof, at the little river where he used to bathe and fish, and joy stirred in his breast, and he wished a wall might suddenly grow up out of the earth and not let him go any farther, so that he might be left with nothing but the past.

Когда выезжали из оврага наверх, то Анисим всё оглядывался назад, на село. Был теплый, ясный день. В первый раз выгнали скотину, и около стада ходили девушки и бабы, одетые по-праздничному. Бурый бык ревел, радуясь свободе, и рыл передними ногами землю. Всюду, и вверху, и внизу, пели жаворонки. Анисим оглядывался на церковь, стройную, беленькую – ее недавно побелили, – и вспомнил, как пять дней назад молился в ней; оглянулся на школу с зеленой крышей, на речку, в которой когда-то купался и удил рыбу, и радость колыхнулась в груди, и захотелось, чтобы вдруг из земли выросла стена и не пустила бы его дальше и он остался бы только с одним прошлым.

At the station they went to the buffet and each drank a glass of sherry. The old man reached into his pocket for his purse to pay.

На станции подошли к буфету и выпили по рюмке хересу. Старик полез в карман за кошельком, чтобы заплатить.

– It’s my treat! – said Anisim.

– Я угощаю! – сказал Анисим.

The old man patted him on the shoulder tenderly and winked at the barman: see what a son I have.

Старик в умилении похлопал его по плечу и подмигнул буфетчику: вот-де какой у меня сын.

– If only you’d stay at home, Anisim, and go into the business, – he said, – there’d be no price on you! I’d cover you with gold, my boy, from head to foot.

– Остался бы ты, Анисим, дома, при деле, – сказал он, – цены бы тебе не было! Я бы тебя, сынок, озолотил с головы до ног.

– It can’t be done, papasha.

– Никак нельзя, папаша.

The sherry was sourish and smelled of sealing wax, but they drank another glass each.

Херес был кисловатый, пахло от него сургучом, но выпили еще по рюмке.

When the old man came back from the station, for the first minute he did not recognize his younger daughter-in-law. The moment her husband had driven out of the yard, Lipa was changed, she suddenly grew merry. Barefoot, in an old worn-out skirt, her sleeves rolled up to her shoulders, she was washing the stairs in the passage and singing in a thin, silvery little voice, and when she carried out the big tub of slops and looked at the sun with her childish smile, it was as though she too were a lark.

Когда старик вернулся со станции, то в первую минуту не узнал своей младшей невестки. Как только муж выехал со двора, Липа изменилась, вдруг повеселела. Босая, в старой, поношенной юбке, засучив рукава до плеч, она мыла в сенях лестницу и пела тонким серебристым голоском, а когда выносила большую лохань с помоями и глядела на солнце со своей детской улыбкой, то было похоже, что это тоже жаворонок.

An old workman who was passing by the porch shook his head and gave a grunt.

Старый работник, который проходил мимо крыльца, покачал головой и крякнул.

– What daughters-in-law God has sent you, Grigory Petrov! – he said. – They’re not women, they’re a perfect treasure!

– Да и невестки же у тебя, Григорий Петров, бог тебе послал! – сказал он. – Не бабы, а чистый клад!

On the eighth of July, a Friday, Yelizarov, nicknamed Kostyl, and Lipa were coming back from the village of Kazanskoye, where they had gone on a pilgrimage for the patronal festival, the feast of the Kazan Mother of God. A long way behind came Lipa’s mother Praskovya, who was always falling behind because she was ill and short of breath. It was getting on towards evening.

8 июля, в пятницу, Елизаров, по прозванию Костыль, и Липа возвращались из села Казанского, куда они ходили на богомолье, по случаю храмового праздника – Казанской божией матери. Далеко позади шла мать Липы Прасковья, которая всё отставала, так как была больна и задыхалась. Время было близко к вечеру.

– A-ah!.. – Kostyl marveled, listening to Lipa. – A-ah!.. We-ell?

– А-аа!.. – удивлялся Костыль, слушая Липу. – А-а!.. Ну-у?

– I’m very fond of jam, Ilya Makarych, – said Lipa. – I sit myself down in a little corner and drink tea with jam the whole time. Or Varvara Nikolavna and I drink it together, and she tells me something that touches the heart. They have a lot of jam – four jars. "Eat, Lipa," she says, "don’t be shy."

– Я, Илья Макарыч, до варенья очень охотница, – говорила Липа. – Сяду себе в уголочке и всё чай пью с вареньем. Или с Варварой Николавной вместе пьем, а оне что-нибудь рассказывают чувствительное. У них варенья много – четыре банки. "Кушай, говорят, Липа, не сомневайся".

– A-ah!... Four jars!

– А-аа!... Четыре банки!

– They live richly. Tea with white rolls; and as much beef as you like, too. They live richly, only it’s frightening there, Ilya Makarych. Oh, how frightening it is!

– Богато живут. Чай с белой булкой; и говядины тоже сколько хочешь. Богато живут, только страшно у них, Илья Макарыч. И-и, как страшно!

– What is there to frighten you, little one? – asked Kostyl, and looked round to see how far behind Praskovya had fallen.

– Чего ж тебе страшно, деточка? – спросил Костыль и оглянулся, чтобы посмотреть, далеко ли отстала Прасковья.

– First, when the wedding was over, I was afraid of Anisim Grigoryich. He was all right, he didn’t ill-treat me, only when he’d come close to me there’d be a chill all over me, in every little bone. And I never slept a single night, I kept trembling and praying to God. And now I’m afraid of Aksinya, Ilya Makarych. She’s all right, she’s always smiling, only sometimes she’ll look out of the window, and her eyes are so angry and burn green, like a sheep’s in the shed. The Khrymin Juniors are putting her up to it: "Your old man," they say, "has a bit of land at Butyokino, forty desyatinas of it, and there’s sand in the land," they say, "and water too, so you, Aksyusha," they say, "put up a brickworks for yourself and we’ll come in with you." Bricks are twenty rubles the thousand now. It’s a quick business. Yesterday at dinner Aksinya says to the old man: "I want," she says, "to set up a brickworks at Butyokino, I’ll be a merchant in my own right." She says it and smiles. And Grigory Petrovich’s face went dark; you could see he didn’t like it. "While I’m alive," he says, "we can’t go separate ways, we must all be together." And she flashed her eyes and ground her teeth... They brought in pancakes – she wouldn’t eat!

– Первое, как свадьбу сыграли, Анисима Григорьича боялась. Они ничего, не обижали, а только, как подойдут ко мне близко, так по всей по мне мороз, по всем косточкам. И ни одной ноченьки я не спала, всё тряслась и бога молила. А теперь Аксиньи боюсь, Илья Макарыч. Она ничего, всё усмехается, а только часом взглянет в окошко, а глазы у ней такие сердитые и горят зеленые, словно в хлеву у овцы. Хрымины Младшие ее сбивают: "У вашего старика, говорят, есть землица Бутёкино, десятин сорок, землица, говорят, с песочком и вода есть, так ты, говорят, Аксюша, построй от себе кирпичный завод, и мы в долю войдем". Кирпич теперь двадцать рублей тысяча. Дело спорое. Вчерась за обедом Аксинья и говорит старику: "Я, говорит, хочу в Бутёкине кирпичный завод ставить, буду сама себе купчиха". Говорит и усмехается. А Григорий Петрович с лица потемнели; видно, не понравилось. "Пока, говорят, я жив, нельзя врозь, надо всем вместе". А она глазами метнула, зубами заскриготела... Подали оладьи – не ест!

– A-ah!.. – Kostyl marveled. – She wouldn’t eat!

– А-аа!.. – удивился Костыль. – Не ест!

– And tell me, for mercy’s sake, when does she sleep! – Lipa went on. – She’ll sleep half an hour, then she’s up and walking, walking all the time, looking about: haven’t the peasants set fire to something, haven’t they stolen something... It’s frightening with her, Ilya Makarych! And the Khrymin Juniors never went to bed at all after the wedding, but drove off to the town to go to law; and people are saying it’s all on Aksinya’s account. Two of the brothers promised to build her the works, and the third one is offended, and the factory stood idle a month, and my uncle Prokhor was out of work and going round the yards begging crusts. You’d better go and plough for the time being, uncle, I said, or saw wood, why disgrace yourself! "I’ve got out of the way of peasant work," he says, "I can’t do anything, Lipynka!.."

– И скажи, сделай милость, когда она спит! – продолжала Липа. – С полчасика поспит, а там вскочит, ходит, всё ходит, заглядывает: не сожгли б чего мужики, не украли б чего... Страшно с ней, Илья Макарыч! А Хрымины Младшие после свадьбы и спать не ложились, а поехали в город судиться; и народ болтает, будто через Аксинью всё. Два брата пообещались ей завод построить, а третий обижается, а фабрика с месяц стояла, и мой дяденька Прохор без работы по дворам корочки сбирал. Ты бы, говорю, дяденька, пока что, пахать пошел или дрова пилить, что срамиться! "Отбился, говорит, я от хрестианской работы, ничего, говорит, не умею, Липынька!.."

They stopped by a young aspen copse to rest and wait for Praskovya. Yelizarov had long been a contractor, but he kept no horse and went about the whole district on foot, with a little bag holding bread and onions, and he took long strides, swinging his arms. It was hard to walk beside him.

Около молодой осиновой рощицы остановились, чтобы отдохнуть, подождать Прасковью. Елизаров давно уже был подрядчиком, но не держал лошади, а ходил по всему уезду пешком, с одним мешочком, в котором были хлеб и лук, и шагал широко, размахивая руками. И идти с ним рядом было трудно.

At the entrance to the copse stood a boundary post. Yelizarov felt it: was it sound? Praskovya came up, out of breath. Her wrinkled, always frightened face was shining with happiness: she had been at church today like other people, then she had walked about the fair, and drunk pear kvass there! It happened to her rarely, and it even seemed to her now that she had lived for her own pleasure today for the first time in her life. When they had rested, the three of them walked on side by side. The sun was already going down, and its rays came through the copse and shone on the trunks. Ahead of them voices rang out loudly. The Ukleyevo girls had gone on far in front, but had lingered here in the copse: probably they were picking mushrooms.

У входа в рощу стоял межевой столб. Елизаров потрогал его: прочен ли. Подошла Прасковья, задыхаясь. Ее сморщенное, всегда испуганное лицо сияло счастьем: она была сегодня в церкви, как люди, потом ходила по ярмарке, пила там грушевый квас! С ней это бывало редко, и даже ей казалось теперь, будто она жила в свое удовольствие сегодня первый раз в жизни. Отдохнувши, все трое пошли рядом. Солнце уже заходило, и его лучи проникали сквозь рощу, светились на стволах. Впереди гулко раздавались голоса. Уклеевские девушки давно ушли вперед, но задержались тут в роще: вероятно, подбирали грибы.

– Hey, gi-irls! – shouted Yelizarov. – Hey, my beauties!

– Эй, девки-и! – кричал Елизаров. – Эй, красотки!

Laughter answered him.

В ответ слышался смех.

– Here comes Kostyl! Kostyl! The old codger!

– Костыль идет! Костыль! Старый хрен!

And the echo laughed too. And now the copse was behind them. The tops of the factory chimneys were already in sight, the cross on the belfry flashed: this was the village, "the one where the sexton ate all the caviar at a funeral." Now they were almost home; all that remained was to go down into that great ravine. Lipa and Praskovya, who had been walking barefoot, sat down on the grass to put on their shoes; the contractor sat down with them. Looked at from above, Ukleyevo with its willows, its white church and its little river seemed beautiful and quiet, and the only thing that spoiled it was the factory roofs, painted for economy’s sake a gloomy, savage color. On the slope on the other side rye could be seen – both stooks and sheaves here and there, as though scattered by a storm, and rye just cut and lying in rows; and the oats were ripe too and gleamed now in the sun like mother-of-pearl. It was harvest time. Today was a holiday, tomorrow, Saturday, they would carry the rye and cart the hay, and then Sunday, another holiday; every day distant thunder rumbled; it was sultry, it looked like rain, and, looking now at the field, everyone was thinking, God grant we get the corn in in time, and there was cheerfulness and gladness and unrest in the soul.

И эхо тоже смеялось. Вот и роща осталась позади. Видны уже были верхушки фабричных труб, сверкнул крест на колокольне: это было село, "то самое, где дьячок на похоронах всю икру съел". Вот почти уже и дома; оставалось только спуститься в этот большой овраг. Липа и Прасковья, которые шли босиком, сели на траву, чтобы обуться; с ними сел и подрядчик. Если взглянуть сверху, то Уклеево со своими вербами, белой церковью и речкой казалось красивым, тихим, и мешали только крыши фабричные, выкрашенные из экономии в мрачный, дикий цвет. Видна была на той стороне по скату рожь – и копны, и снопы там, сям, точно раскиданные бурей, и только что скошенная, в рядах; и овес уже поспел и теперь на солнце отсвечивал, как перламутр. Была страда. Сегодня праздник, завтра, в субботу, убирать рожь, возить сено, а потом воскресенье, опять праздник; каждый день погромыхивал дальний гром; парило, похоже было на дождь, и, глядя теперь на поле, каждый думал о том, дал бы бог вовремя убраться с хлебом, и было весело и радостно, и непокойно на душе.

– Mowers are dear this year, – said Praskovya. – A ruble forty a day!

– Косари нынче дороги, – сказала Прасковья. – Рубль сорок в день!

And the people kept coming and coming from the fair at Kazanskoye: peasant women, factory hands in new peaked caps, beggars, children... Now a cart drove past raising the dust, and behind it ran an unsold horse which seemed glad it had not been sold; now a cow was being led by the horns, and would not go; now another cart with drunken peasants in it, their legs dangling. One old woman was leading a boy in a big cap and big boots; the boy was worn out by the heat and by the heavy boots, which would not let his legs bend at the knees, but all the same he blew with all his might, without stopping, on a toy trumpet; they had already gone down and turned into the street, and the trumpet could still be heard.

А с ярмарки из Казанского народ всё шел и шел; бабы, фабричные в новых картузах, нищие, ребята... То проезжала телега, поднимая пыль, и позади бежала непроданная лошадь, и точно была рада, что ее не продали, то вели за рога корову, которая упрямилась, то опять телега, а в ней пьяные мужики, свесив ноги. Одна старуха вела мальчика в большой шапке и в больших сапогах; мальчик изнемог от жары и тяжелых сапог, которые не давали его ногам сгибаться в коленях, но всё же изо всей силы, не переставая, дул в игрушечную трубу; уже спустились вниз и повернули в улицу, а трубу всё еще было слышно.

– And our manufacturers are somehow out of sorts... – said Yelizarov. – It’s a calamity! Kostyukov got angry with me. "A lot of planking," he says, "has gone on the cornices." How, a lot? As much as was wanted, Vasily Danilych, I say, that’s how much has gone. I don’t eat it with my porridge, the planking. "How can you," he says, "say such words to me? Blockhead, so-and-so! Don’t forget yourself! I," he shouts, "made you a contractor!" There’s a wonder, I say. When I wasn’t a contractor, I say, I drank my tea every day just the same. "You’re all swindlers," he says... I held my tongue. We’re swindlers in this world, I think, but you’ll be a swindler in the next. Ho-ho-ho! Next day he softened. "Don’t you be angry with me, Makarych," he says, "for my words. If I said too much," he says, "you must consider I’m a merchant of the first guild, your superior – you ought to hold your tongue." You’re a merchant of the first guild, I say, and I’m a carpenter, that’s correct. And Saint Joseph, I say, was a carpenter too. Our trade is a righteous one, pleasing to God, and if, I say, it’s your pleasure to be my superior, then by all means, Vasily Danilych. And afterwards, I mean after that conversation, I got to thinking: which of us is the superior? A merchant of the first guild or a carpenter? It must be the carpenter, little ones!

– А наши фабриканты что-то не в себе... – сказал Елизаров. – Беда! Костюков осерчал на меня. "Много, говорит, тесу пошло на карнизы". Как много? Сколько надо было, Василий Данилыч, столько, говорю, и пошло. Я его не с кашей ем, тес-то. "Как, говорит, ты можешь мне такие слова? Болван, такой-сякой! Не забывайся! Я, кричит, тебя подрядчиком сделал!" Эка, говорю, невидаль! Когда, говорю, не был в подрядчиках, всё равно каждый день чай пил. "Все, говорит, вы жулики..." Я смолчал. Мы на этом свете жулики, думаю, а вы на том свете будете жулики. Хо-хо-хо! На другой день отмяк. "Ты, говорит, на меня не гневайся, Макарыч, за мои слова. Ежели, говорит, я что лишнее, так ведь и то сказать, я купец первой гильдии, старше тебя, – ты смолчать должен". Вы, говорю, купец первой гильдии, а я плотник, это правильно. И святой Иосиф, говорю, был плотник. Дело наше праведное, богоугодное, а ежели, говорю, вам угодно быть старше, то сделайте милость, Василий Данилыч. А потом этого, после, значит, разговору, я и думаю: кто же старше? Купец первой гильдии или плотник? Стало быть, плотник, деточки!

Kostyl thought a moment and added:

Костыль подумал и добавил:

– That’s how it is, little ones. Whoever labors, whoever endures, he’s the superior.

– Оно так, деточки. Кто трудится, кто терпит, тот и старше.

The sun had already set, and over the river, within the church fence and on the open spaces near the factories a thick mist was rising, white as milk. Now, when darkness was coming on quickly, when lights glimmered below and when it seemed that the mist was hiding a bottomless abyss under it, Lipa and her mother, who had been born beggars and were ready to live so to the end, giving up everything to others except their frightened, meek souls – perhaps it seemed to them for a minute that in this enormous, mysterious world, among the endless succession of lives, they too were a force, they too were greater than someone; it was good for them to sit up here, they smiled happily and forgot that they had, after all, to go back down.

Солнце уже зашло, и над рекой, в церковной ограде я на полянах около фабрик поднимался густой туман, белый, как молоко. Теперь, когда быстро наступала темнота, мелькали внизу огни и когда казалось, что туман скрывает под собой бездонную пропасть, Липе и ее матери, которые родились нищими и готовы были прожить так до конца, отдавая другим всё, кроме своих испуганных, кротких душ, – быть может, им примерещилось на минуту, что в этом громадном, таинственном мире, в числе бесконечного ряда жизней и они сила, и они старше кого-то; им было хорошо сидеть здесь наверху, они счастливо улыбались и забыли о том, что возвращаться вниз все-таки надо.

At last they got home. Mowers were sitting on the ground by the gates and near the shop. As a rule the Ukleyevo men would not go to work for Tsybukin, and outsiders had to be hired, and now in the darkness it seemed that men with long black beards were sitting there. The shop was open, and through the door one could see the deaf man playing draughts with a boy. The mowers sang softly, barely audibly, or loudly demanded to be paid for the day before, but they were not paid, so that they should not go off before tomorrow. Old Tsybukin, without his coat, in his waistcoat, and Aksinya were drinking tea by the porch under a birch; and a lamp was burning on the table.

Наконец вернулись домой. У ворот и около лавки сидели на земле косари. Обыкновенно свои уклеевские не шли к Цыбукину работать, и приходилось нанимать чужих, и теперь казалось в потемках, что сидят люди с длинными черными бородами. Лавка была отперта, и видно было в дверь, как глухой играл с мальчиком в шашки. Косари пели тихо, чуть слышно, или громко просили отдать им за вчерашний день, но им не платили, чтобы они не ушли до завтра. Старик Цыбукин, без сюртука, в жилетке, и Аксинья у крыльца под березой пили чай; и горела на столе лампа.

– Gran-dad! – called a mower outside the gates, as though teasing. – Pay us half at least! Gran-dad!

– Дедушка-а! – говорил за воротами косарь, как бы дразня. – Заплати хоть половину! Дедушка-а!

And at once there was laughter, and then they sang again, barely audibly... Kostyl sat down to drink tea too.

И тотчас же слышался смех, а потом опять пели чуть слышно... Костыль сел тоже чай пить.

– So we were at the fair, – he began telling them. – We had a good time, little ones, a very good time, glory be to Thee, Lord. And a thing happened, a bad one: Sashka the blacksmith bought some tobacco and hands the merchant a fifty-kopeck piece. And the fifty-kopeck piece is counterfeit, – Kostyl went on, and looked round; he wanted to speak in a whisper, but he spoke in a stifled, hoarse voice, and everyone could hear him. – And the fifty-kopeck piece, it turns out, is counterfeit. They ask: where did you get it? And this, he says, was given me by Anisim Tsybukin. When, he says, I was at his wedding... They called the constable, they took him off... Look out, Petrovich, that nothing comes of it, that there’s no talk...

– Были мы, значит, на ярмарке, – начал он рассказывать. – Гуляли, деточки, очень хорошо гуляли, слава тебе господи. И случай такой вышел, нехороший: кузнец Сашка купил табаку и дает полтинник, значит, купцу. А полтинник фальшивый, – продолжал Костыль и оглянулся; ему хотелось говорить шёпотом, но говорил он придушенным, сиплым голосом, и всем было слышно. – А полтинник, выходит, фальшивый. Спрашивают: где взял? А это, говорит, мне Анисим Цыбукин дал. Когда, говорит, я у него на свадьбе гулял... Кликнули урядника, повели... Гляди, Петрович, как бы чего не вышло, какого разговору...

– Gran-dad! – the same voice teased outside the gates. – Gran-dad!

– Дедушка-а! – дразнил всё тот же голос за воротами. – Дедушка-а!

A silence fell.

Наступило молчание.

– Ah, little ones, little ones, little ones... – Kostyl muttered rapidly, and got up; drowsiness was overcoming him. – Well, thank you for the tea and the sugar, little ones. It’s time to sleep. I’ve gone rotten now, all my beams have gone soft. Ho-ho-ho!

– Ах, деточки, деточки, деточки... – быстро забормотал Костыль и встал; его одолевала дремота. – Ну, спасибо за чай, за сахар, деточки. Пора и спать. Стал уж я трухлявый, балки во мне все подгнили. Хо-хо-хо!

And, as he was leaving, he said:

И, уходя, он сказал:

– Time to die, it must be!

– Умирать, должно, пора!

And he gave a sob. Old Tsybukin did not finish his tea, but sat on a while, thinking; and he had the expression of a man listening to Kostyl’s footsteps, which were already far off down the street.

И всхлипнул. Старик Цыбукин не допил своего чаю, но еще посидел, подумал; и выражение у него было такое, будто он прислушивался к шагам Костыля, бывшего уже далеко на улице.

– I dare say Sashka the blacksmith was lying, – said Aksinya, guessing his thoughts.

– А Сашка-кузнец, чай, наврал, – сказала Аксинья, угадав его мысли.

He went into the house and a little later came back with a packet; unwrapped it – and rubles gleamed, quite new. He took one, tried it with his teeth, threw it on the tray; then threw down another...

Он пошел в дом и немного погодя вернулся со свертком; развернул – и блеснули рубли, совершенно новые. Он взял один, попробовал на зуб, бросил на поднос; потом бросил другой...

– The rubles really are counterfeit... – he said, looking at Aksinya as though at a loss. – They’re the ones... Anisim brought them then, his present. Take them, daughter, – he whispered, and thrust the packet into her hands, – take them, throw them into the well... Devil take them! And mind there’s no talk about it. So that nothing comes of it... Clear away the samovar, put out the light...

– Рубли-то взаправду фальшивые... – проговорил он, глядя на Аксинью и точно недоумевая. – Это те... Анисим тогда привез, его подарок, Ты, дочка, возьми, – зашептал он и сунул ей в руки сверток, – возьми, брось в колодец... Ну их! И гляди, чтоб разговору не было. Чего бы не вышло... Убирай самовар, туши огонь...

Lipa and Praskovya, sitting in the shed, saw the lights go out one after another; only upstairs at Varvara’s the blue and red icon-lamps were shining, and from there came a breath of peace, contentment, and ignorance. Praskovya could not in any way get used to her daughter’s being married to a rich man, and when she came she pressed herself timidly into the passage, smiling beseechingly, and they sent out tea and sugar to her. And Lipa could not get used to it either, and after her husband left she slept not in her own bed but wherever she happened to be – in the kitchen or in the shed, and every day she washed the floors or did the laundry, and it seemed to her that she was out working by the day. And now, returned from the pilgrimage, they drank tea in the kitchen with the cook, then went to the shed and lay down on the floor between the sledges and the wall. It was dark there and smelled of horse collars. The lights went out about the house, then one could hear the deaf man locking up the shop and the mowers settling down to sleep in the yard. Far away, at the Khrymin Juniors’, someone was playing the expensive accordion... Praskovya and Lipa began to fall asleep.

Липа и Прасковья, сидевшие в сарае, видели, как один за другим погасли огни; только наверху у Варвары светились синие и красные лампадки, и оттуда веяло покоем, довольством и неведением. Прасковья никак не могла привыкнуть к тому, что ее дочь выдана за богатого, и когда приходила, то робко жалась в сенях, улыбалась просительно, и ей высылали чаю и сахару. И Липа тоже не могла привыкнуть, и после того, как уехал муж, спала не на своей кровати, а где придется – в кухне или сарае, и каждый день мыла полы или стирала, и ей казалось, что она на поденке. И теперь, вернувшись с богомолья, они пили чай в кухне с кухаркой, потом пошли в сарай и легли на полу между санями и стенкой. Было тут темно, пахло хомутами. Около дома погасли огни, потом слышно было, как глухой запирал лавку, как косари располагались на дворе спать. Далеко, у Хрыминых Младших, играли на дорогой гармонике... Прасковья и Липа стали засыпать.

And when they were woken by someone’s steps it was already light with the moon; at the entrance to the shed stood Aksinya, holding her bedding in her arms.

И когда их разбудили чьи-то шаги, было уже светло от луны; у входа в сарай стояла Аксинья, держа в руках постель.

– It’s cooler here, I dare say... – she said, then came in and lay down almost on the threshold itself, and the moon lit up the whole of her.

– Тут, пожалуй, прохладней... – проговорила она, потом вошла и легла почти у самого порога, и луна освещала ее всю.

She did not sleep, and sighed heavily, tossing about from the heat, throwing off almost everything – and in the magical moonlight what a beautiful, what a proud animal she was! A little time passed, and steps were heard again: the old man appeared in the doorway, all in white.

Она не спала и тяжко вздыхала, разметавшись от жары, сбросив с себя почти всё – и при волшебном свете луны какое это было красивое, какое гордое животное! Прошло немного времени, и послышались опять шаги: в дверях показался старик, весь белый.

– Aksinya! – he called. – Are you there?

– Аксинья! – позвал он. – Ты здесь, что ли?

– Well! – she answered crossly.

– Ну! – отозвалась она сердито.

– I told you just now to throw the money into the well. Did you throw it?

– Я тебе давеча сказал, чтоб бросила деньги в колодец. Ты бросила?

– What next, throwing good property into the water! I gave it to the mowers...

– Вот еще, добро в воду бросать! Я косарям отдала...

– Ah, my God! – said the old man in amazement and fright. – You shameless woman... Ah, my God!

– Ах, боже мой! – проговорил старик в изумлении и в испуге. – Озорная ты баба... Ах, боже мой!

He threw up his hands and went away, and as he went he kept saying something under his breath. And a little later Aksinya sat up and sighed heavily, with vexation, then got up and, gathering her bedding into her arms, went out.

Он всплеснул руками и ушел и, пока шел, всё что-то приговаривал. А немного погодя Аксинья села и вздохнула тяжело, с досадой, потом встала и, забрав в охапку свою постель, вышла.

– And why did you give me away to this house, mother! – said Lipa.

– И зачем ты отдала меня сюда, маменька! – проговорила Липа.

– One has to marry, daughter. It was not we who laid it down.

– Замуж идти нужно, дочка. Так уж не нами положено.

And a feeling of inconsolable grief was ready to take hold of them. But it seemed to them that someone was looking down from the height of the sky, out of the blue, from where the stars are, seeing everything that goes on in Ukleyevo, keeping watch. And however great the evil, still the night was quiet and beautiful, and still in God’s world there is and will be truth, just as quiet and beautiful, and everything on earth is only waiting to be merged with truth as the moonlight is merged with the night.

И чувство безутешной скорби готово было овладеть ими. Но казалось им, кто-то смотрит с высоты неба, из синевы, оттуда, где звезды, видит всё, что происходит в Уклееве, сторожит. И как ни велико зло, всё же ночь тиха и прекрасна, и всё же в божьем мире правда есть и будет, такая же тихая и прекрасная, и всё на земле только ждет, чтобы слиться с правдой, как лунный свет сливается с ночью.

And both of them, comforted, pressed close to each other and fell asleep.

И обе, успокоенные, прижавшись друг к другу, уснули.

Word had come long ago that Anisim had been put in prison for counterfeiting and passing false money. Months went by, more than half a year went by, the long winter passed, spring came, and both in the house and in the village they had grown used to Anisim’s being in prison. And when anyone walked past the house or the shop at night, he remembered that Anisim was in prison; and when the bell rang in the churchyard, for some reason that too reminded one that he was in prison awaiting trial.

Давно уже пришло известие, что Анисима посадили в тюрьму за подделку и сбыт фальшивых денег. Прошли месяцы, прошло больше полугода, минула длинная зима, наступила весна, и к тому, что Анисим сидит в тюрьме, привыкли и в доме и в селе. И когда кто-нибудь проходил ночью мимо дома или лавки, то вспоминал, что Анисим сидит в тюрьме; и когда звонили на погосте, то почему-то тоже вспоминалось, что он сидит в тюрьме и ждет суда.

It seemed as though a shadow had fallen over the yard. The house grew darker, the roof rusted, the shop door, iron-bound, heavy, painted green, lost its color, or, as the deaf man put it, "went crusty"; and old Tsybukin himself seemed to grow darker too. He had long since stopped trimming his hair and beard, he had grown shaggy, he now got into the tarantass without a hop and no longer shouted to beggars: "God will provide!" His strength was on the wane, and it showed in everything. Even people were less afraid of him now, and the constable drew up a report about the shop, though he went on receiving what was due to him as before; and three times Tsybukin was summoned to town to be tried for the secret trade in liquor, and the case kept being adjourned because witnesses failed to appear, and the old man was worn out with it.

Казалось, будто тень легла на двор. Дом потемнел, крыша поржавела, дверь в лавке, обитая железом, тяжелая, выкрашенная в зеленый цвет, пожухла, или, как говорил глухой, "зашкорубла"; и сам старик Цыбукин потемнел как будто. Он давно уже не подстригал волос и бороды, оброс, уже садился в тарантас без подскока и не кричал нищим: "Бог дасьть!" Сила у него пошла на убыль, и это было заметно по всему. Уже и люди меньше боялись, и урядник составил в лавке протокол, хотя получал по-прежнему что следует; и три раза вызывали в город, чтобы судить за тайную торговлю вином, и дело всё откладывалось за неявкой свидетелей, и старик замучился.

He often went to see his son, hired somebody, submitted petitions to somebody, donated a church banner somewhere. To the governor of the prison where Anisim was held he presented a silver glass-holder with the inscription in enamel "the soul knows its measure," and a long little spoon.

Он часто ездил к сыну, нанимал кого-то, подавал кому-то прошения, пожертвовал куда-то хоругвь. Смотрителю тюрьмы, в которой сидел Анисим, он поднес серебряный подстаканник с надписью по эмали "душа меру знает" и с длинной ложечкой.

– There’s no one, there’s no one to do the pushing properly, – said Varvara. – Okh-tekh-te... If only we could ask one of the gentry, they’d write to the chief authorities... They might at least let him out until the trial! Why torment the lad so!

– Похлопотать-те, похлопотать-те путем некому, – говорила Варвара. – Ох-тех-те... Попросить бы кого из господ, написали бы главным начальникам... До суда бы хоть выпустили бы! Что парня томить-то!

She was grieved too, but she had grown plumper and whiter, still lit her icon-lamps and saw that everything in the house was clean, and treated her guests to jam and apple pastila. The deaf man and Aksinya served in the shop. They had started a new venture – the brickworks at Butyokino, and Aksinya drove out there almost every day in the tarantass; she drove herself, and when she met acquaintances she stretched out her neck like an adder out of the young rye, and smiled naively and enigmatically. And Lipa was always playing with her baby, who had been born to her before the fast. He was a tiny baby, thin and pitiful, and it was strange that he cried and looked about and that he was considered a human being and was even called Nikifor. He would lie in his cradle, and Lipa would go off to the door and say, bowing:

Она тоже была огорчена, но пополнела, побелела, по-прежнему зажигала у себя лампадки и смотрела, чтобы в доме всё было чисто, и угощала гостей вареньем и яблочной пастилой. Глухой и Аксинья торговали в лавке. Затеяли новое дело – кирпичный завод в Бутёкине, и Аксинья ездила туда почти каждый день, в тарантасе; она сама правила и при встрече со знакомыми вытягивала шею, как змея из молодой ржи, и улыбалась наивно и загадочно. А Липа всё играла со своим ребенком, который родился у нее перед постом. Это был маленький ребеночек, тощенький, жалкенький, и было странно, что он кричит, смотрит и что его считают человеком и даже называют Никифором. Он лежал в люльке, а Липа отходила к двери и говорила кланяясь:

– Good day, Nikifor Anisimych!

– Здравствуйте, Никифор Анисимыч!

And she would run headlong to him and kiss him. Then she would go off to the door, bow, and again:

И бежала к нему опрометью, и целовала. Потом отходила к двери, кланялась и опять:

– Good day, Nikifor Anisimych!

– Здравствуйте, Никифор Анисимыч!

And he would kick up his little red legs, and his crying was mixed with laughter, like the carpenter Yelizarov’s.

А он задирал свои красные ножки, и плач у него мешался со смехом, как у плотника Елизарова.

At last the trial was fixed. The old man set off five days beforehand. Then it was heard that peasants had been driven out of the village, called as witnesses; the old workman went too, having also received a summons.

Наконец был назначен суд. Старик выехал дней за пять. Потом, слышно было, из села погнали мужиков, вызванных свидетелями; выехал и старый работник, получивший тоже повестку.

The trial was on Thursday. But Sunday had already gone by and the old man still did not come back, and there was no news. On Tuesday, towards evening, Varvara sat by the open window listening for the old man’s coming. In the next room Lipa was playing with her baby. She tossed him in her arms and said in delight:

Суд был в четверг. Но прошло уже воскресенье, а старик всё не возвращался, и не было никаких известий. Во вторник перед вечером Варвара сидела у открытого окна и прислушивалась: не приедет ли старик. В соседней комнате Липа играла со своим ребенком. Она подбрасывала его на руках и говорила в восхищении:

– You’ll grow up bi-ig, big! You’ll be a pea-sant, we’ll go out to work by the day together! We’ll go out to work by the day!

– Ты вырастешь большо-ой, большой! Будешь ты мужи-ик, вместе на поденку пойдем! На поденку пойдем!

– We-ell! – said Varvara, offended. – What sort of day-labor have you thought up now, silly? He’ll be a merchant with us!..

– Ну-у! – обиделась Варвара. – Какую там еще поденку выдумала, глупенькая? Он у нас купец будет!..

Lipa began singing softly, but a little later she forgot herself and again:

Липа запела тихо, но немного погодя забылась и опять:

– You’ll grow up bi-ig, big, you’ll be a pea-sant, we’ll go out to work by the day together!

– Вырастешь большой-ой, большой, мужи-ик будешь вместе на поденку пойдем!

– We-ell! At it again!

– Ну-у! Заладила!

Lipa stopped in the doorway with Nikifor in her arms and asked:

Липа с Никифором на руках остановилась в дверях и спросила:

– Mother, why do I love him so? Why am I so sorry for him? – she went on in a trembling voice, and her eyes shone with tears. – Who is he? What is he like? Light as a little feather, like a crumb, but I love him, I love him like a real person. He can’t do anything, he doesn’t talk, but I understand everything he wants with those little eyes of his.

– Маменька, отчего я его так люблю? Отчего я его жалею так? – продолжала она дрогнувшим голосом, и глаза у нее заблестели от слез. – Кто он? Какой он из себе? Легкий, как перышко, как крошечка, а люблю его, люблю, как настоящего человека. Вот он ничего не может, не говорит, а я всё понимаю, чего он своими глазочками желает.

Varvara listened: the noise of the evening train coming into the station reached her. Had the old man come? She no longer heard or understood what Lipa was saying, she did not notice how the time went, she only trembled all over, and not from fear but from intense curiosity. She saw a cart roll quickly past with a rattle, full of peasants. These were the returning witnesses, driving from the station. As the cart rolled past the shop the old workman jumped down from it and came into the yard. She could hear them greeting him in the yard, asking him about something...

Варвара прислушалась: донесся шум вечернего поезда, подходившего к станции. Не приехал ли старик? Она уж не слышала и не понимала, о чем говорит Липа, не помнила, как шло время, а только дрожала вся, и это не от страха, а от сильного любопытства. Она видела, как прокатила телега быстро, с грохотом, полная мужиков. Это ехали со станции возвратившиеся свидетели. С телеги, когда она катила мимо лавки, спрыгнул старый работник и пошел во двор. Слышно было, как с ним во дворе поздоровались, спросили его о чем-то...

– Dissolution of rights and of all property, – he said loudly, – and to Siberia, to hard labor for six years.

– Решение прав и всего состояния, – громко сказал он, – и в Сибирь, в каторжную работу на шесть лет.

Aksinya could be seen coming out of the shop by the back way; she had just been serving kerosene and held a bottle in one hand and a funnel in the other, and there was silver money in her mouth.

Видно было, как из лавочки черным ходом вышла Аксинья; она только что отпускала керосин и в одной руке держала бутылку, в другой – лейку, и во рту у нее были серебряные деньги.

– And where’s papasha? – she asked, lisping.

– А папаша где? – спросила она, шепелявя.

– At the station, – answered the workman. – "When it’s a bit darker," he says, "then I’ll come."

– На станции, – ответил работник. – "Ужо, говорит, будет потемней, тогда приеду".

And when it became known in the yard that Anisim had been sentenced to hard labor, the cook in the kitchen suddenly began wailing as though over a dead man, thinking that decency required it:

И когда во дворе стало известно, что Анисим осужден в каторжные работы, кухарка в кухне вдруг заголосила, как по покойнике, думая, что этого требует приличие:

– And to whose care have you left us, Anisim Grigoryich, my bright falcon...

– И на кого ты нас покинул, Анисим Григорьич, соколик ясный...

The dogs, alarmed, began barking. Varvara ran to the window and, casting about in her distress, began shouting to the cook, straining her voice with all her might:

Залаяли встревоженные собаки. Варвара подбежала к окошку и, заметавшись в тоске, стала кричать кухарке, изо всей силы напрягая голос:

– Tha-at’s enough, Stepanida, tha-at’s enough! Don’t torment us, for Christ’s sake!

– Бу-удет тебе, Степанида, бу-удет! Не томи, Христа ради!

They forgot to put on the samovar, they could no longer take anything in. Only Lipa alone could not understand what it was all about, and went on fussing over the baby.

Забыли поставить самовар, уже не соображали ни о чем. Только одна Липа никак не могла понять, в чем дело, и продолжала носиться с ребенком.

When the old man arrived from the station, they asked him nothing. He greeted them, then walked through all the rooms in silence; he did not have supper.

Когда приехал старик со станции, то его уж ни о чем не спрашивали. Он поздоровался, потом прошелся по всем комнатам молча; не ужинал.

– There was no one to do the pushing... – Varvara began when they were left alone together. – I said we should ask the gentry – you wouldn’t listen then... A petition would have...

– Похлопотать-те некому... – начала Варвара, когда они остались вдвоем. – Говорила я, чтоб господ попросить, – не послушали тогда... Прошение бы...

– I did the pushing! – said the old man, and waved his hand. – When they sentenced Anisim I went to that gentleman who defended him. "Nothing can be done now," he says, "it’s too late." And Anisim himself says the same: too late. But all the same, as I came out of the court, I came to terms with one lawyer; I gave him something on account... I’ll wait another week, and then I’ll go again. As God grants.

– Хлопотал я! – сказал старик и махнул рукой. – Как Анисима осудили, я к тому барину, что его защищал. "Ничего, говорит, теперь нельзя, поздно". И сам Анисим так говорит: поздно. А всё ж я, как вышел из суда, одного адвоката договорил; задаток ему дал... Погожу еще недельку, а там опять поеду. Что бог даст.

The old man again walked through all the rooms in silence, and when he came back to Varvara he said:

Старик опять молча прошелся по всем комнатам, и когда вернулся к Варваре, то сказал:

– I must be ill. My head is somehow... foggy. My thoughts are muddled.

– Должно, нездоров я. В голове того... туманится. Мысли мутятся.

He shut the door so that Lipa should not hear, and went on softly:

Он затворил дверь, чтобы не услышала Липа, и продолжал тихо:

– Things are bad with me about the money. You remember, before the wedding, at St. Thomas’s week, Anisim brought me some new rubles and fifty-kopeck pieces? One little packet I hid away then, but the rest I mixed in with my own... And once upon a time, God rest his soul, when my uncle Dmitry Filatych was alive, he used to go for goods now to Moscow, now to the Crimea. He had a wife, and this same wife, while he was away after his goods, went with other men. There were six children. And so, when uncle had had a drink, he’d laugh: "I can never make out," he says, "which of them here are my children and which are other people’s." An easy character, that is. And so now I can’t make out which of my money is real and which is counterfeit. And it seems to me that it’s all counterfeit.

– С деньгами у меня нехорошо. Помнишь, Анисим перед свадьбой на Фоминой привез мне новых рублей и полтинников? Сверточек-то один я тогда спрятал, а прочие какие я смешал со своими... И когда-то, царствие небесное, жив был дядя мой, Дмитрий Филатыч, всё, бывало, за товаром ездил то в Москву, то в Крым. Была у него жена, и эта самая жена, пока он, значит, за товаром ездил, с другими гуляла. Шестеро детей было. И вот, бывало, дяденька, как выпьет, то смеется: "Никак, говорит, я не разберу, где тут мои дети, а где чужие". Легкий характер, значит. Так и я теперь не разберу, какие у меня деньги настоящие и какие фальшивые. И кажется, что они все фальшивые.

– Come now, God be with you!

– Ну вот, бог с тобой!

– I buy a ticket at the station, I hand over three rubles, and it seems to me they’re counterfeit. And I’m frightened. I must be ill.

– Покупаю на вокзале билет, даю три рубля, и думается мне, будто они фальшивые. И страшно мне. Должно, нездоров.

– What’s there to say, we all walk under God... Okh-tekh-te... – said Varvara, and shook her head. – You ought to give some thought to this, Petrovich... You never know the hour, something may happen, you’re not a young man. You’ll die, and then, mind, they don’t wrong the grandson without you. Oh, I’m afraid they’ll wrong Nikifor, they’ll wrong him! He has no father now, you may say, his mother’s young and foolish... You ought to make over to him, to the boy, the land at least, that Butyokino, Petrovich, really! Think of it! – Varvara went on urging him. – The boy’s a pretty little thing, it’s a pity! Go tomorrow and have the paper drawn up. What is there to wait for?

– Что говорить, все под богом ходим... Ох-тех-те... – проговорила Варвара и покачала головой, – Надо б об этом подумать бы, Петрович... Неровен час, что случится, человек ты немолодой. Помрешь, и гляди, без тебя б внучка не обидели. Ой, боюсь, обидят они Никифора, обидят! Отца, считай так, уже нет, мать молодая, глупая... Записал бы ты на него, на мальчишку-то, хоть землю, Бутёкино-то это, Петрович, право! Подумай! – продолжала убеждать Варвара. – Мальчик-то хорошенький, жалко! Вот завтра поезжай и напиши бумагу. Чего ждать?

– And I’d forgotten about the grandson... – said Tsybukin. – I must go and greet him. So you say the boy’s not a bad one? Well, then, let him grow. God grant it!

– А я забыл про внучка-то... – сказал Цыбукин. – Надо поздороваться. Так ты говоришь: мальчик ничего? Ну, что ж, пускай растет. Дай бог!

He opened the door and crooked his finger to beckon Lipa. She came up to him with the baby in her arms.

Он отворил дверь и согнутым пальцем поманил к себе Липу. Она подошла к нему с ребенком на руках.

– Lipynka, if you need anything, ask for it, – he said. – And eat whatever you like, we don’t grudge it, so long as you’re well... – He made the sign of the cross over the baby. – And take care of the grandson. There’s no son now, so the grandson is left.

– Ты, Липынька, если что нужно, спрашивай, – сказал он. – И что захочешь, кушай, мы не жалеем, была бы здорова... – Он перекрестил ребенка. – И внучка береги. Сына пет, так внучек остался.

Tears ran down his cheeks; he sobbed and walked away. A little later he lay down and slept soundly, after seven sleepless nights.

Слезы потекли у него по щекам; он всхлипнул и отошел. Немного погодя он лег спать и уснул крепко, после семи бессонных ночей.

VII

The old man went to town for a short time. Someone told Aksinya that he had been to the notary to make his will, and that Butyokino, the very place where she was burning her bricks, he had left to his grandson Nikifor. She was told of this in the morning, when the old man and Varvara were sitting by the porch under the birch drinking tea. She locked the shop from the street and from the yard, collected all the keys she had, and flung them down at the old man’s feet.

Старик уезжал ненадолго в город. Кто-то рассказал Аксинье, что он ездил к нотариусу, чтобы писать завещание, и что Бутёкино, то самое, на котором она жгла кирпич, он завещал внуку Никифору. Об этом ей сообщили утром, когда старик и Варвара сидели около крыльца под березой и пили чай. Она заперла лавку с улицы и со двора, собрала все ключи, какие у нее были, и швырнула их к ногам старика.

– I’m not going to work for you any longer! – she cried loudly, and suddenly burst into sobs. – It seems I’m not a daughter-in-law to you but a hired woman! Everybody’s laughing: "Look," they say, "what a hired woman the Tsybukins have found for themselves!" I didn’t hire myself out to you! I’m not a beggar, I’m not some low creature, I have a father and a mother.

– Не стану я больше работать на вас! – крикнула она громко и вдруг зарыдала. – Выходит, я у вас не невестка, а работница! Весь народ смеется: "Гляди, говорят, Цыбукины какую себе работницу нашли!" Я у вас не нанималась! Я не нищая, не хамка какая, есть у меня отец и мать.

Not wiping away her tears, she fixed on the old man eyes flooded with them, spiteful, squinting with rage; her face and neck were red and strained, for she was shouting with all her might.

Она, не утирая слез, устремила на старика глаза, залитые слезами, злобные, косые от гнева; лицо и шея у нее были красны и напряжены, так как кричала она изо всей силы.

– I don’t want to be a servant any longer! – she went on. – I’m worn out! When it’s work, when it’s sitting in the shop the whole day long, slipping out at night for vodka – that’s for me, but when it’s a matter of making a present of land – that’s for the convict’s wife and her little devil! She’s the mistress here, the lady, and I’m her servant! Give her everything, the jailbird, let her choke on it, I’m going home! Find yourselves another fool, you accursed Herods!

– Не желаю я больше служить! – продолжала она. – Замучилась! Как работа, как в лавке сидеть день-деньской, по ночам шмыгать за водкой – так это мне, а как землю дарить – так это каторжанке с ее чертенком! Она тут хозяйка, барыня, а я у ней прислуга! Всё отдайте ей, арестантке, пусть подавится, я уйду домой! Найдите себе другую дуру, ироды окаянные!

The old man had never once in his life scolded or punished his children, and had never even allowed the thought that anyone in the family could speak rude words to him or behave disrespectfully; and now he was very much frightened, ran into the house and hid there behind a cupboard. And Varvara was so taken aback that she could not get up from her place, but only waved both hands about, as though warding off a bee.

Старик ни разу в жизни не бранил и не наказывал детей и не допускал даже мысли, чтобы кто-нибудь из семейства мог говорить ему грубые слова или держать себя непочтительно; и теперь он очень испугался, побежал в дом и спрятался там за шкафом. А Варвара так оторопела, что не могла подняться с места, а только отмахивалась обеими руками, точно оборонялась от пчелы.

– Oh, what is this, my goodness? – she muttered in horror. – What is she shouting like that for? Okh-tekh-te... People will hear! A bit quieter now... Oh, a bit quieter!

– Ой, что ж это, батюшки? – бормотала она в ужасе. – Что ж это она кричит? Ох-тех-те... Народ-то услышит! Потише бы... Ой, потише бы!

– You’ve given Butyokino to the convict’s wife, – Aksinya went on shouting, – so give her everything now – I want nothing from you! Go to the devil! You’re all one gang here! I’ve seen enough of it, I’ve had my fill! You robbed people on the road and people passing through, you robbers, you robbed old and young! And who sold vodka without a license? And the counterfeit money? You’ve stuffed your chests full of counterfeit money – and now I’m not wanted any more!

– Отдали каторжанке Бутёкино, – продолжала Аксинья кричать, – отдайте ей теперь всё, – мне от вас ничего не надо! Провались вы! Все вы тут одна шайка! Нагляделась я, будет с меня! Грабили и прохожих, и проезжих, разбойники, грабили старого и малого! А кто водку продавал без патента? А фальшивые деньги? Понабили себе сундуки фальшивыми деньгами – и теперь уж я не нужна стала!

A crowd had already gathered at the wide-open gates and was looking into the yard.

Около настежь открытых ворот уже собралась толпа и смотрела во двор.

– Let people look! – shouted Aksinya. – I’ll shame you! You’ll burn with shame because of me! You’ll be groveling at my feet! Hey, Stepan! – she called to the deaf man. – We’re going home this minute! To my father, to my mother, we’re going, I won’t live with jailbirds! Get ready!

– Пускай народ глядит! – кричала Аксинья. – Я вас осрамлю! Вы у меня сгорите со срама! Вы у меня в ногах наваляетесь! Эй, Степан! – позвала она глухого. – Поедем в одну минуту домой! К моему отцу, к матери поедем, с арестантами я не хочу жить! Собирайся!

Washing was hanging in the yard on stretched lines; she tore down her own skirts and blouses, still wet, and threw them into the deaf man’s arms. Then, in a fury, she rushed about the yard among the washing, tore everything down, and what was not hers she threw on the ground and trampled.

Во дворе на протянутых веревках висело белье; она срывала свои юбки и кофточки, еще мокрые, и бросала их на руки глухому. Потом, разъяренная, она металась по двору около белья, срывала всё, и то, что было не ее, бросала на землю и топтала.

– Oh, good people, stop her! – Varvara groaned. – What is she? Give her Butyokino, give it her for the sake of Christ in heaven!

– Ой, батюшки, уймите ее! – стонала Варвара. – Что же она такое? Отдайте ей Бутёкино, отдайте ради Христа небесного!

– Well, there’s a wo-oman! – they said at the gates. – There’s a wo-oman for you! She’s let herself go – something dreadful!

– Ну, ба-а-ба! – говорили у ворот. – Вот так ба-а-ба! Расходилась – страсть!

Aksinya ran into the kitchen, where the washing was going on just then. Lipa was washing alone, and the cook had gone to the river to rinse the clothes. Steam rose from the tub and the boiler by the stove, and the kitchen was close and dim with the vapor. On the floor there was still a heap of unwashed linen, and beside it, on the bench, kicking up his little red legs, lay Nikifor, so that if he fell he would not hurt himself. Just as Aksinya came in, Lipa pulled her chemise out of the heap and put it in the tub, and had already stretched out her hand to the big dipper of boiling water that stood on the table...

Аксинья вбежала в кухню, где в это время была стирка. Стирала одна Липа, а кухарка пошла на реку полоскать белье. От корыта и котла около плиты шел пар, и в кухне было душно и тускло от тумана. На полу была еще куча немытого белья, и около него на скамье, задирая свои красные ножки, лежал Никифор, так что если бы он упал, то не ушибся бы. Как раз, когда Аксинья вошла, Липа вынула из кучи ее сорочку и положила в корыто, и уже протянула руку к большому ковшу с кипятком, который стоял на столе...

– Give that here! – said Aksinya, looking at her with hatred, and snatched the chemise out of the tub. – It’s not your business to touch my linen! You’re a convict’s wife, and you ought to know your place, what you are!

– Отдай сюда! – проговорила Аксинья, глядя на нее с ненавистью, и выхватила из корыта сорочку. – Не твое это дело мое белье трогать! Ты арестантка и должна знать свое место, кто ты есть!

Lipa looked at her, taken aback, and did not understand, but suddenly she caught the look the other cast at the baby, and suddenly she understood, and went dead all over...

Липа глядела на нее, оторопев, и не понимала, но вдруг уловила взгляд, какой та бросила на ребенка, и вдруг поняла, и вся помертвела...

– You’ve taken my land, so take that!

– Взяла мою землю, так вот же тебе!

Saying this, Aksinya seized the dipper of boiling water and dashed it over Nikifor.

Сказавши это, Аксинья схватила ковш с кипятком и плеснула на Никифора.

After that there was heard a scream such as had never yet been heard in Ukleyevo, and it was hard to believe that a small, weak creature like Lipa could scream so. And in the yard everything suddenly went quiet. Aksinya walked into the house, in silence, with her old naive smile... The deaf man went on walking about the yard with the washing in his arms, then began hanging it up again, in silence, without hurrying. And until the cook came back from the river, no one dared go into the kitchen and look at what was there.

После этого послышался крик, какого еще никогда не слыхали в Уклееве, и не верилось, что небольшое, слабое существо, как Липа, может кричать так. И на дворе вдруг стало тихо. Аксинья прошла в дом, молча, со своей прежней наивной улыбкой... Глухой всё ходил по двору, держа в охапке белье, потом стал развешивать его опять, молча, не спеша. И пока не вернулась кухарка с реки, никто не решался войти в кухню и взглянуть, что там.

VIII

Nikifor was taken to zemstvo-hospital/">the zemstvo hospital, and towards evening he died there. Lipa did not wait for them to come for her, but wrapped the little body in a blanket and carried it home.

Никифора свезли в земскую больницу, и к вечеру он умер там. Липа не стала дожидаться, когда за ней приедут, а завернула покойника в одеяльце и понесла домой.

The hospital, new, recently built, with big windows, stood high on a hill; it was all alight from the setting sun and seemed to be burning inside. Below there was a hamlet. Lipa went down the road and, before reaching the hamlet, sat down by a little pond. A woman brought a horse to water, and the horse would not drink.

Больница, новая, недавно построенная, с большими окнами, стояла высоко на горе; она вся светилась от заходившего солнца и, казалось, горела внутри. Внизу был поселок. Липа спустилась по дороге и, не доходя до поселка, села у маленького пруда. Какая-то женщина привела лошадь поить, и лошадь не пила.

– What more do you want? – the woman said softly, in perplexity. – What do you want?

– Чего же тебе еще? – говорила женщина тихо, в недоумении. – Чего же тебе?

A boy in a red shirt, sitting at the very edge of the water, was washing his father’s boots. And not another soul was to be seen, either in the hamlet or on the hill.

Мальчик в красной рубахе, сидя у самой воды, мыл отцовские сапоги. И больше ни души не было видно ни в поселке, ни на горе.

– It won’t drink... – said Lipa, looking at the horse.

– Не пьет... – сказала Липа, глядя на лошадь.

But now the woman and the boy with the boots went away, and there was no one to be seen at all. The sun lay down to sleep and covered itself with crimson and gold brocade, and long clouds, red and lilac, stretched across the sky and guarded its rest. Somewhere far off, no one knows where, a bittern cried, like a cow shut up in a shed, mournful and muffled. The cry of this mysterious bird was heard every spring, but no one knew what it was or where it lived. Up at the hospital, in the bushes at the very edge of the pond, beyond the hamlet and all around in the fields, nightingales poured out their song. A cuckoo was counting somebody’s years, and kept losing count and beginning again. In the pond the frogs called angrily to one another, straining themselves, and one could even make out the words: "And so are you! And so are you!" What a noise there was! It seemed that all these creatures were crying and singing on purpose, so that no one should sleep on that spring evening, so that all of them, even the angry frogs, should treasure and enjoy every minute: for life is given only once!

Но вот женщина и мальчик с сапогами ушли, и уже никого не было видно. Солнце легло спать и укрылось багряной золотой парчой, и длинные облака, красные и лиловые, сторожили его покой, протянувшись по небу. Где-то далеко, неизвестно где, кричала выпь, точно корова, запертая в сарае, заунывно и глухо. Крик этой таинственной птицы слышали каждую весну, но не знали, какая она и где живет. Наверху в больнице, у самого пруда в кустах, за поселком и кругом в поле заливались соловьи. Чьи-то года считала кукушка и всё сбивалась со счета, и опять начинала. В пруде сердито, надрываясь, перекликались лягушки, и даже можно было разобрать слова: "И ты такова! И ты такова!" Какой был шум! Казалось, что все эти твари кричали и пели нарочно, чтобы никто не спал в этот весенний вечер, чтобы все, даже сердитые лягушки, дорожили и наслаждались каждой минутой: ведь жизнь дается только один раз!

A silver half-moon shone in the sky, there were many stars. Lipa did not remember how long she sat by the pond, but when she got up and walked on, everyone in the hamlet was asleep and there was not a single light. The house was probably some twelve versts away, but her strength was not enough, she had no notion how to go; the moon gleamed now in front of her, now on her right, and the same cuckoo went on calling, its voice grown hoarse now, with a laugh in it, as though teasing her: oh, look out, you’ll lose the road! Lipa walked quickly, she lost the kerchief from her head... She looked at the sky and thought about where her boy’s soul was now: was it following behind her, or floating up there near the stars and no longer thinking about its mother? Oh, how lonely it is in the fields at night, in the midst of that singing, when you yourself cannot sing, in the midst of the ceaseless cries of joy, when you yourself cannot rejoice, when the moon looks down from the sky, lonely too, and to which it makes no difference whether it is spring now or winter, whether people are alive or dead... When there is grief in the soul it is hard to be without people. If only her mother, Praskovya, had been with her, or Kostyl, or the cook, or some peasant!

На небе светил серебряный полумесяц, было много звезд. Липа не помнила, как долго она сидела у пруда, но когда встала и пошла, то в поселке все уже спали и не было ни одного огня. До дома было, вероятно, верст двенадцать, но сил не хватало, не было соображения, как идти; месяц блестел то спереди, то справа, и кричала всё та же кукушка, уже осипшим голосом, со смехом, точно дразнила: ой, гляди, собьешься с дороги! Липа шла быстро, потеряла с головы платок... Она глядела на небо и думала о том, где теперь душа ее мальчика: идет ли следом за ней или носится там вверху, около звезд, и уже не думает о своей матери? О, как одиноко в поле ночью, среди этого пения, когда сам не можешь петь, среди непрерывных криков радости, когда сам не можешь радоваться, когда с неба смотрит месяц, тоже одинокий, которому всё равно – весна теперь или зима, живы люди или мертвы... Когда на душе горе, то тяжело без людей. Если бы с ней была мать, Прасковья, или Костыль, или кухарка, или какой-нибудь мужик!

– Boo-oo! – cried the bittern. – Boo-oo!

– Бу-у! – кричала выпь. – Бу-у!

And suddenly human speech was clearly heard!

И вдруг ясно послышалась человеческая речь!

– Harness up, Vavila!

– Запрягай, Вавила!

Ahead, close by the road, a campfire was burning; there was no flame left, only the red embers glowed. One could hear the horses chewing. In the darkness two carts could be made out – one with a barrel, the other lower, with sacks – and two men: one was leading a horse to harness it, the other stood by the fire without moving, his hands behind his back. A dog growled by one of the carts. The man who was leading the horse stopped and said:

Впереди, у самой дороги, горел костер; пламени уже не было, светились одни красные уголья. Слышно было, как жевали лошади. В потемках обозначились две подводы – одна с бочкой, другая пониже, с мешками, и два человека: один вел лошадь, чтобы запрягать, другой стоял около костра неподвижно, заложив назад руки. Заворчала около подводы собака, Тот, который вел лошадь, остановился и сказал:

– Sounds like someone coming along the road.

– Словно кто идет по дороге.

– Sharik, quiet! – the other shouted at the dog.

– Шарик, молчи! – крикнул другой на собаку.

And from his voice one could tell that this other was an old man. Lipa stopped and said:

И по голосу можно было понять, что этот другой был старик, Липа остановилась и сказала:

– God help you!

– Бог в помощь!

The old man came up to her and did not answer at once:

Старик подошел к ней и ответил не сразу:

– Good evening!

– Здравствуй!

– Your dog won’t bite, grandfather?

– Ваша собачка не порвет, дедушка?

– It’s all right, come along. It won’t touch you.

– Ничего, иди. Не тронет.

– I’ve been at the hospital, – said Lipa, after a silence. – My little son died there. Here I’m carrying him home.

– Я в больнице была, – сказала Липа, помолчав. – Сыночек у меня там помер. Вот домой несу.

It must have been unpleasant for the old man to hear this, because he moved away and said hurriedly:

Должно быть, старику было неприятно слышать это, потому что он отошел и проговорил торопливо:

– It’s nothing, my dear. God’s will. You’re dawdling, lad! – he said, turning to his companion. – You might look sharp.

– Это ничего, милая. Божья воля. Копаешься, парень! – сказал он, обернувшись к спутнику. – Ты бы поживей.

– Your shaft-bow isn’t here, – said the lad. – It’s not to be seen.

– Твоей дуги нету, – сказал парень. – Не видать.

– You’re a proper Vavila.

– Прямой ты Вавила.

The old man picked up an ember, blew on it – only his eyes and his nose were lit up; then, when the shaft-bow had been found, he went up to Lipa with the light and looked at her; and his look expressed compassion and tenderness.

Старик поднял уголек, раздул – осветились только его глаза и нос, потом, когда отыскали дугу, подошел с огнем к Липе и взглянул на нее; и взгляд его выражал сострадание и нежность.

– You’re a mother, – he said. – Every mother grieves for her own child.

– Ты мать, – сказал он. – Всякой матери свое дитё жалко.

And with that he sighed and shook his head. Vavila threw something on the fire and stamped it out – and at once it grew very dark; the vision vanished, and as before there was only the field, the sky with its stars, and the birds making a noise, keeping one another from sleeping. And a corncrake called, it seemed, on the very spot where the fire had been.

И при этом вздохнул и покачал головой. Вавила бросил что-то на огонь, притоптал – и тотчас же стало очень темно; видение исчезло, и по-прежнему было только поле, небо со звездами, да шумели птицы, мешая друг другу спать. И коростель кричал, казалось, на том самом месте, где был костер.

But a minute passed, and the carts and the old man and long Vavila were visible again. The carts creaked as they turned out onto the road.

Но прошла минута, и опять были видны и подводы, и старик, и длинный Вавила. Телеги скрипели, выезжая на дорогу.

– Are you holy men? – Lipa asked the old man.

– Вы святые? – спросила Липа у старика.

– No. We’re from Firsanovo.

– Нет. Мы из Фирсанова.

– You looked at me just now, and my heart softened. And the lad is quiet. So I thought: they must be holy men.

– Ты давеча взглянул на меня, а сердце мое помягчило. И парень тихий. Я и подумала: это, должно, святые.

– Have you far to go?

– Тебе далече ли?

– To Ukleyevo.

– В Уклеево.

– Get in, we’ll take you as far as Kuzmenki. From there it’s straight on for you, and left for us.

– Садись, подвезем до Кузьменок. Тебе там прямо, нам влево.

Vavila got onto the cart with the barrel, the old man and Lipa onto the other. They went at a walking pace, Vavila in front.

Вавила сел на подводу с бочкой, старик и Липа сели на другую. Поехали шагом, Вавила впереди.

– My little son was in torment the whole day, – said Lipa. – He looks with his little eyes and says nothing, and he wants to say something and can’t. Lord God, Queen of Heaven! I kept falling on the floor from grief. I’d be standing there and I’d fall down by the bed. And tell me, grandfather, why should a little one be tormented before his death? When a grown person is tormented, a man or a woman, then his sins are forgiven, but why a little one, when he has no sins? Why?

– Мой сыночек весь день мучился, – сказала Липа. – Глядит своими глазочками и молчит, и хочет сказать и не может. Господи батюшка, царица небесная! Я с горя так всё и падала на пол. Стою и упаду возле кровати. И скажи мне, дедушка, зачем маленькому перед смертью мучиться? Когда мучается большой человек, мужик или женщина, то грехи прощаются, а зачем маленькому, когда у него нет грехов? Зачем?

– And who’s to know that! – answered the old man.

– А кто ж его знает! – ответил старик.

They drove on half an hour in silence.

Проехали с полчаса молча.

– One can’t know everything, the why and the how of it, – said the old man. – A bird is given not four wings but two, because on two it is able to fly; and so man is given to know not everything but only a half or a quarter. As much as he needs to know to live, that much he knows.

– Всего знать нельзя, зачем да как, – сказал старик. – Птице положено не четыре крыла, а два, потому что и на двух лететь способно; так и человеку положено знать не всё, а только половину или четверть. Сколько надо ему знать, чтоб прожить, столько и знает.

– It’s easier for me to walk, grandfather. And now my heart’s all shaking.

– Мне, дедушка, идти пешком легче. А теперь сердце трясется.

– Never mind. Sit still.

– Ничего. Сиди.

The old man yawned and made the sign of the cross over his mouth.

Старик зевнул и перекрестил рот.

– Never mind... – he repeated. – Your grief is only half a grief. Life is long – there will be good yet, and bad, there will be everything. Great is Mother Russia! – he said, and looked to both sides. – I’ve been all over Russia and seen everything in her, and you believe my word, my dear. There will be good, and there will be bad. I went to Siberia as a land-scout, and I’ve been on the Amur, and in the Altai, and I resettled in Siberia and ploughed the land there, and then I grew homesick for Mother Russia and came back to my native village. We came back to Russia on foot; and I remember we were crossing on a ferry, and I was thin, so thin, all in rags, barefoot, chilled through, sucking a crust, and some gentleman traveling on the ferry – if he’s dead, the kingdom of heaven be his – looks at me pityingly, and the tears run down. "Ah," he says, "your bread is black, your days are black..." And when I got home, as they say, I had neither stake nor yard; I had a wife, but she stayed behind in Siberia, they buried her. So I live as a hired hand. And what of it? I’ll tell you: afterwards there was bad and there was good. And now I don’t want to die, my dear, I’d like to live another twenty years yet; which means there was more of the good. And great is Mother Russia! – he said, and again looked to the sides and behind him.

– Ничего... – повторил он. – Твое горе с полгоря. Жизнь долгая – будет еще и хорошего, и дурного, всего будет. Велика матушка Россия! – сказал он и поглядел в обе стороны. – Я во всей России был и всё в ней видел, и ты моему слову верь, милая. Будет и хорошее, будет и дурное. Я ходоком в Сибирь ходил, и на Амуре был, и на Алтае, и в Сибирь переселился, землю там пахал, соскучился потом по матушке России и назад вернулся в родную деревню. Назад в Россию пешком шли; и помню, плывем мы на пароме, а я худой-худой, рваный весь, босой, озяб, сосу корку, а проезжий господин тут какой-то на пароме, – если помер, то царство ему небесное, – глядит на меня жалостно, слезы текут. "Эх, говорит, хлеб твой черный, дни твои черные..." А домой приехал, как говорится, ни кола, ни двора; баба была, да в Сибири осталась, закопали. Так, в батраках живу. А что ж? Скажу тебе: потом было и дурное, было и хорошее. Вот и помирать не хочется, милая, еще бы годочков двадцать пожил; значит, хорошего было больше. А велика матушка Россия! – сказал он и опять посмотрел в стороны и оглянулся.

– Grandfather, – asked Lipa, – when a person dies, how many days does his soul walk the earth afterwards?

– Дедушка, – спросила Липа, – когда человек помрет, то сколько дней его душа потом по земле ходит?

– And who’s to know that! Here, we’ll ask Vavila – he went to school. They teach everything nowadays. Vavila! – the old man called.

– А кто ж его знает! Вот спросим Вавилу – он в школу ходил. Теперь всему учат. Вавила! – позвал старик.

– Yes!

– А!

– Vavila, when a person dies, how many days does his soul walk the earth?

– Вавила, как человек помрет, сколько дней его душа по земле ходит?

Vavila stopped the horse, and only then answered:

Вавила остановил лошадь и тогда уж ответил:

– Nine days. My uncle Kirilla died, and his soul lived on in our hut thirteen days afterwards.

– Девять дён. Мой дядя Кирилла помер, так его душа в избе нашей жила потом тринадцать дён.

– How do you know?

– Почему ты знаешь?

– For thirteen days there was knocking in the stove.

– Тринадцать дён в печке стучало.

– Well, all right. Drive on, – said the old man, and it was plain that he believed none of it.

– Ну, ладно. Трогай, – сказал старик, и видно было, что ничему этому он не верил.

Near Kuzmenki the carts turned off onto the highroad, and Lipa went on farther. It was already getting light. As she went down into the ravine, the Ukleyevo huts and the church were hidden in mist. It was cold, and it seemed to her that the same cuckoo was calling.

Около Кузьменок подводы свернули на шоссе, а Липа пошла дальше. Уже светало. Когда она спускалась в овраг, то уклеевские избы и церковь прятались в тумане. Было холодно, и казалось ей, что кричит всё та же кукушка.

When Lipa got home the cattle had not yet been driven out; everyone was asleep. She sat down on the steps and waited. The old man came out first; at once, at the first glance, he understood what had happened, and for a long time could not utter a word and only smacked his lips.

Когда Липа вернулась домой, то скотины еще не выгоняли; все спали. Она сидела на крыльце и ждала. Первый вышел старик; он сразу, с первого взгляда понял, что произошло, и долго не мог выговорить ни слова и только чмокал губами.

– Ah, Lipa, – he said, – you didn’t take care of my grandson...

– Эх, Липа, – проговорил он, – не уберегла ты внучка...

They woke Varvara. She threw up her hands and began sobbing, and at once started laying out the child.

Разбудили Варвару. Она всплеснула руками и зарыдала и тотчас же стала убирать ребенка.

– And such a pretty little boy he was... – she kept saying. – Okh-tekh-te... There was one boy, and you couldn’t take care of even him, silly...

– И мальчик-то был хорошенечкий... – приговаривала она, – Ох-тех-те... Один был мальчик, и того не уберегла, глупенькая...

They served the requiem in the morning and in the evening. The next day they buried him, and after the funeral the guests and the clergy ate a great deal, and with such greed as though they had not eaten for a long time. Lipa waited at table, and priest-na-strastnoy-nedele/">the priest, raising his fork with a salted saffron milk-cap on it, said to her:

Служили панихиду утром и вечером. На другой день хоронили, и после похорон гости и духовенство ели много и с такою жадностью, как будто давно не ели. Липа прислуживала за столом, и батюшка, подняв вилку, на которой был соленый рыжик, сказал ей:

– Do not grieve for the infant. For of such is the kingdom of heaven.

– Не горюйте о младенце. Таковых есть царствие небесное.

And only when everyone had gone did Lipa understand properly that Nikifor was gone and would never be again; she understood, and began to sob. And she did not know into which room to go to do her sobbing, since she felt that in this house, after the boy’s death, there was no place for her now, that she had nothing to do with it, that she was superfluous; and the others felt it too.

И только когда все разошлись, Липа поняла, как следует, что Никифора уже нет и не будет, поняла и зарыдала. И она не знала, в какую комнату идти ей, чтобы рыдать, так как чувствовала, что в этом доме после смерти мальчика ей уже нет места, что она тут ни при чем, лишняя; и другие это тоже чувствовали.

– Well, what are you howling about in there? – Aksinya suddenly shouted, appearing in the doorway; for the funeral she was dressed all in new clothes and had powdered her face. – Be quiet!

– Ну, что голосишь там? – крикнула вдруг Аксинья, показываясь в дверях; по случаю похорон она была одета во всё новое и напудрилась. – Замолчи!

Lipa wanted to stop, but could not, and sobbed still louder.

Липа хотела перестать, но не могла, и зарыдала еще громче.

– Do you hear? – shouted Aksinya, and stamped her foot in a violent rage. – Who am I talking to? Get out of the yard, and don’t let your foot be here again, convict’s wife! Out!

– Слышишь? – крикнула Аксинья и в сильном гневе топнула ногой. – Кому говорю? Пошла вон со двора, и чтоб ноги твоей тут не было, каторжанка! Вон!

– Now, now, now!.. – the old man fussed. – Aksyuta, calm yourself, my dear... She’s crying, that’s understandable... her child has died...

– Ну, ну, ну!.. – засуетился старик. – Аксюта, угомонись, матушка... Плачет, понятное дело... дитё померло...

– "That’s understandable"... – Aksinya mimicked him. – Let her stay the night, but tomorrow there mustn’t be a breath of her here! "That’s understandable!.." – she mimicked once more and, with a laugh, went off to the shop.

– Понятное дело... – передразнила его Аксинья. – Пускай переночует, а завтра чтобы и духу ее тут не было! Понятное дело!.. – передразнила она еще раз и, засмеявшись, направилась в лавку.

Early the next morning Lipa went away to her mother at Torguyevo.

На другой день рано утром Липа ушла в Торгуево к матери.

At the present time the roof of the shop and the door are painted and shine like new, the cheerful geraniums are flowering in the windows as before, and what happened three years ago in Tsybukin’s house and yard is by now almost forgotten.

В настоящее время крыша на лавке и дверь выкрашены и блестят как новые, на окнах по-прежнему цветет веселенькая герань, и то, что происходило три года назад в доме и во дворе Цыбукина, уже почти забыто.

The master is still reckoned to be old Grigory Petrovich, as he was then, but in fact everything has passed into Aksinya’s hands; it is she who sells and buys, and nothing can be done without her consent. The brickworks is doing well; because bricks are wanted for the railway, the price has risen to twenty-four rubles the thousand; women and girls cart the bricks to the station and load the wagons, and are paid twenty-five kopecks a day for it.

Хозяином считается, как и тогда, старик Григорий Петрович, на самом же деле всё перешло в руки Аксиньи; она и продает, и покупает, и без ее согласия ничего нельзя сделать. Кирпичный завод работает хорошо; оттого, что требуют кирпич на железную дорогу, цена его дошла до двадцати четырех рублей за тысячу; бабы и девки возят на станцию кирпич и нагружают вагоны и получают за это по четвертаку в день.

Aksinya has gone into partnership with the Khrymins, and their factory is now called: "Khrymin Juniors and Co." They have opened a tavern near the station, and now the expensive accordion is played not at the factory but in that tavern, and the head of the post office often goes there, having also set up some sort of trade of his own, and the stationmaster too. The Khrymin Juniors have made the deaf Stepan a present of a gold watch, and he is forever taking it out of his pocket and holding it to his ear.

Аксинья вошла в долю с Хрымиными, и их фабрика теперь называется так: "Хрымины Младшие и К?". Открыли около станции трактир, и уже играют на дорогой гармонике не на фабрике, а в этом трактире, и сюда часто ходит начальник почтового отделения, который тоже завел какую-то торговлю, и начальник станции тоже. Глухому Степану Хрымины Младшие подарили золотые часы, и он то и дело вынимает их из кармана и подносит к уху.

In the village they say of Aksinya that she has taken great power; and it is true that when she drives out to her works in the morning, with her naive smile, beautiful, happy, and when she gives her orders at the works afterwards, one feels a great power in her. Everyone is afraid of her, at home, in the village, and at the works. When she comes to the post office the head of the post office jumps up and says to her:

В селе говорят про Аксинью, что она забрала большую силу; и правда, когда она утром едет к себе на завод, с наивной улыбкой, красивая, счастливая, и когда потом распоряжается на заводе, то чувствуется в ней большая сила, Ее все боятся и дома, и в селе, и на заводе. Когда она приходит на почту, то начальник почтового отделения вскакивает и говорит ей:

– I most humbly beg you to be seated, Ksenia Abramovna!

– Покорнейше прошу садиться, Ксения Абрамовна!

A certain landowner, a dandy, in a long coat of fine cloth and high patent leather boots, already elderly, once, while selling her a horse, was so carried away by his conversation with her that he let her have it at her own price. He held her hand a long while and, looking into her merry, sly, naive eyes, said:

Один помещик, щеголь, в поддевке из тонкого сукна и в высоких лакированных сапогах, уже пожилой, как-то, продавая ей лошадь, так увлекся разговором с ней, что уступил ей, сколько она пожелала. Он долго держал ее за руку и, глядя ей в ее веселые, лукавые, наивные глаза, говорил:

– For a woman like you, Ksenia Abramovna, I am ready to do any pleasure. Only tell me when we may meet, so that no one shall disturb us?

– Для такой женщины, как вы, Ксения Абрамовна, я готов сделать всякое удовольствие. Только скажите, когда мы можем увидеться, чтобы нам никто не помешал?

– Why, whenever you like!

– Да когда вам угодно!

And after that the elderly dandy calls in at the little shop almost every day to drink beer. And the beer is horrible, bitter as wormwood. The landowner shakes his head, but drinks it.

И после этого пожилой щеголь заезжает в лавочку почти каждый день, чтобы выпить пива. А пиво ужасное, горькое, как полынь. Помещик мотает головой, но пьет.

Old Tsybukin no longer interferes in the business. He keeps no money about him, because he cannot at all tell the real from the counterfeit, but he says nothing, he tells no one of this weakness of his. He has grown somehow forgetful, and if he is not given anything to eat he will not ask for it himself; they have grown used to dining without him, and Varvara often says:

Старик Цыбукин уже не вмешивается в дела. Он не держит при себе денег, потому что никак не может отличить настоящих от фальшивых, но молчит, никому не говорит об этой своей слабости. Он стал как-то забывчив, и если не дать ему поесть, то сам он не спросит; уже привыкли обедать без него, и Варвара часто говорит:

– And our old man went to bed again yesterday without eating.

– А наш вчерась опять лег не евши.

And she says it indifferently, because she has grown used to it. For some reason he goes about in a fur coat in summer and winter alike, and only on very hot days does he not go out but stays at home. Usually, having put on his fur coat and turned up the collar and wrapped himself in it, he walks about the village, along the road to the station, or sits from morning till evening on the little bench by the church gates. He sits and does not stir. Passers-by bow to him, but he does not answer, since he still dislikes peasants. When he is asked about anything he answers quite sensibly and politely, but briefly.

И говорит равнодушно, потому что привыкла. Почему-то и летом и зимой одинаково он ходит в шубе и только в очень жаркие дни не выходит, сидит дома. Обыкновенно, надевши шубу и подняв воротник, запахнувшись, он гуляет по деревне, по дороге на станцию, или сидит с утра до вечера на лавочке около церковных ворот. Сидит и не пошевельнется. Прохожие кланяются ему, но он не отвечает, так как по-прежнему не любит мужиков. Когда его спрашивают о чем-нибудь, то он отвечает вполне разумно и вежливо, но кратко.

There is talk in the village that his daughter-in-law has driven him out of his own house and gives him nothing to eat, and that he lives on charity; some are glad of it, others are sorry.

В селе идут разговоры, будто невестка выгнала его из собственного дома и не дает ему есть и будто он кормится подаяниями; одни рады, другие жалеют.

Varvara has grown plumper and whiter still, and still does her good works, and Aksinya does not hinder her. There is so much jam now that they cannot manage to eat it before the new berries come; it goes sugary, and Varvara almost cries, not knowing what to do with it.

Варвара еще больше пополнела и побелела, и по-прежнему творит добрые дела, и Аксинья не мешает ей. Варенья теперь так много, что его не успевают съедать до новых ягод; оно засахаривается, и Варвара чуть не плачет, не зная, что с ним делать.

They have begun to forget about Anisim. Once a letter came from him, written in verse, on a big sheet of paper in the form of a petition, in the same magnificent hand. Evidently his friend Samorodov was serving his sentence along with him. Under the verses one line was written in an ugly, barely legible hand: "I am ill all the time here, it is hard for me, help me for Christ’s sake."

Об Анисиме стали забывать. Как-то пришло от него письмо, написанное в стихах, на большом листе бумаги в виде прошения, всё тем же великолепным почерком. Очевидно, и его друг Самородов отбывал с ним вместе наказание. Под стихами была написана некрасивым, едва разборчивым почерком одна строчка: "Я всё болею тут, мне тяжко, помогите ради Христа".

Once – it was on a clear autumn day, towards evening – old Tsybukin was sitting by the church gates with the collar of his fur coat turned up, and only his nose and the peak of his cap were visible. At the other end of the long bench sat the contractor Yelizarov, and next to him Yakov, the school watchman, an old man of about seventy, without teeth. Kostyl and the watchman were talking.

Однажды – это было в ясный осенний день, перед вечером – старик Цыбукин сидел около церковных ворот, подняв воротник своей шубы, и виден был только его нос и козырек от фуражки. На другом конце длинной лавки сидел подрядчик Елизаров и рядом с ним школьный сторож Яков, старик лет семидесяти, без зубов. Костыль и сторож разговаривали.

– Children ought to feed the old, to give them drink... honor thy father and thy mother, – Yakov was saying with irritation, – and she, the daughter-in-law, has driven her father-in-law out of his own houthe. The old man has nothing to eat or drink – where’s he to go? Three days now without food.

– Дети должны кормить стариков, поить... чти отца твоего и мать, – говорил Яков с раздражением, – а она, невестка-то, выгнала свекра из цобственного дома. Старику ни поесть, ни попить – куда пойдет? Третий день не евши.

– Three days! – Kostyl marveled.

– Третий день! – удивился Костыль.

– There he sits, saying nothing all the time. He’s grown weak. And why say nothing? Take her to court – they wouldn’t praise her in court.

– Вот так сидит, всё молчит. Ослаб. А чего молчать? Подать в суд, – ее б в суде не похвалили.

– Who was praised in court? – asked Kostyl, not catching it.

– Кого в суде хвалили? – спросил Костыль, не расслышав.

– What?

– Чего?

– The woman’s all right, hard-working. In their line of business you can’t do without it... without sin, that is...

– Баба ничего, старательная. В ихнем деле без этого нельзя... без греха то есть...

– Out of his own houthe, – Yakov went on with irritation. – Get yourself your own house, and then turn people out of it. There’s a fine one for you, just think of it! A pla-ague!

– Из цобственного дома, – продолжал Яков с раздражением. – Наживи свой дом, тогда и гони. Эка, нашлась какая, подумаешь! Я-аз-ва!

Tsybukin listened and did not stir.

Цыбукин слушал и не шевелился.

– Your own house or somebody else’s, it’s all the same, so long as it’s warm and the women don’t nag... – said Kostyl, and laughed. – When I was a young man I was very fond of my Nastasya. She was a quiet little woman. And it was always: "Buy a house, Makarych! Buy a house, Makarych! Buy a horse, Makarych!" She was dying, and still she kept saying: "Buy yourself a racing droshky, Makarych, so you don’t have to go on foot." And all I ever bought her was gingerbread, nothing else.

– Собственный дом или чужой, всё равно, лишь бы тепло было да бабы не ругались... – сказал Костыль и засмеялся. – Когда в молодых летах был, я очень свою Настасью жалел. Бабочка была тихая. И, бывало, всё: "Купи, Макарыч, дом! Купи, Макарыч, дом! Купи, Макарыч, лошадь!" Умирала, а всё говорила: "Купи, Макарыч, себе дрожки-бегунцы, чтоб пеши не ходить". А я только пряники ей покупал, больше ничего.

– And the husband’s deaf and stupid, – Yakov went on, not listening to Kostyl, – a fool of fools, no better than a goose. Can he understand anything? Hit a goose on the head with a stick and even then it won’t understand.

– Муж-то глухой, глупый, – продолжал Яков, не слушая Костыля, – так, дурак-дураком, всё равно, что гусь. Нешто он может понимать? Ударь гуся по голове палкой – и то не поймет.

Kostyl got up to go home to the factory. Yakov got up too, and they walked off together, still talking. When they had gone about fifty paces old Tsybukin got up too and shuffled after them, stepping uncertainly, as though on slippery ice.

Костыль встал, чтобы идти домой на фабрику. Яков тоже встал, и оба пошли вместе, продолжая разговаривать. Когда они отошли шагов на пятьдесят, старик Цыбукин тоже встал и поплелся за ними, ступая нерешительно, точно по скользкому льду.

The village was already sinking into the evening dusk, and the sun shone only up above on the road, which ran like a snake up the slope from below. Old women were coming back from the wood with children; they were carrying baskets of woolly milk-caps and white milk-caps. Women and girls came in a crowd from the station, where they had been loading the wagons with bricks, and their noses and their cheeks under the eyes were covered with red brick dust. They were singing. In front of them all walked Lipa, singing in a thin voice, pouring out her song and looking up at the sky, as though in triumph and delight that the day, thank God, was over and one could rest. In the crowd was her mother, Praskovya the day-laborer, walking with a little bundle in her hand and breathing hard, as always.

Село уже тонуло в вечерних сумерках, и солнце блестело только вверху на дороге, которая змеей бежала по скату снизу вверх. Возвращались старухи из леса и с ними ребята; несли корзины с волнушками и груздями. Шли бабы и девки толпой со станции, где они нагружали вагоны кирпичом, и носы и щеки под глазами у них были покрыты красной кирпичной пылью. Они пели. Впереди всех шла Липа и пела тонким голосом, и заливалась, глядя вверх на небо, точно торжествуя и восхищаясь, что день, слава богу, кончился и можно отдохнуть. В толпе была ее мать, поденщица Прасковья, которая шла с узелком в руке и, как всегда, тяжело дышала.

– Good evening, Makarych! – said Lipa, seeing Kostyl. – Good evening, my dear!

– Здравствуй, Макарыч! – сказала Липа, увидев Костыля. – Здравствуй, голубчик!

– Good evening, Lipynka! – Kostyl rejoiced. – Little women, little girls, love a rich carpenter! Ho-ho! My little ones, my little ones (Kostyl gave a sob). My dear little hatchets.

– Здравствуй, Липынька! – обрадовался Костыль. – Бабочки, девочки, полюбите богатого плотника! Хо-хо! Деточки мои, деточки (Костыль всхлипнул). Топорики мои любезные.

Kostyl and Yakov walked on, and one could hear them talking. Then, after them, the crowd met old Tsybukin, and suddenly it went very quiet. Lipa and Praskovya had fallen a little behind, and when the old man drew level with them, Lipa bowed low and said:

Костыль и Яков прошли дальше, и было слышно, как они разговаривали. Вот после них встретился толпе старик Цыбукин, и стало вдруг тихо-тихо. Липа и Прасковья немножко отстали, и, когда старик поравнялся с ними, Липа поклонилась низко и сказала:

– Good evening, Grigory Petrovich!

– Здравствуйте, Григорий Петрович!

And her mother bowed too. The old man stopped and, without saying anything, looked at them both; his lips trembled and his eyes were full of tears. Lipa took a piece of pie filled with kasha out of her mother’s bundle and handed it to him. He took it and began eating.

И мать тоже поклонилась. Старик остановился и, ничего не говоря, смотрел на обеих; губы у него дрожали и глаза были полны слез. Липа достала из узелка у матери кусок пирога с кашей и подала ему. Он взял и стал есть.

The sun had now gone down completely; its brightness had died out on the road up above as well. It was growing dark and cool. Lipa and Praskovya went on their way, and for a long time afterwards they kept crossing themselves.

Солнце уже совсем зашло; блеск его погас и вверху на дороге. Становилось темно и прохладно. Липа и Прасковья пошли дальше и долго потом крестились.

In the Ravine

Cite this passage

Support this project