To Al. P. Chekhov, 13 May 1883. Moscow.
Ал. П. Чехову, 13 мая 1883 г. Москва.
Headnote
Written from Moscow on 13 May 1883 to his elder brother Alexander – journalist, chemist by training, and the recipient of some of Chekhov’s longest and most unguarded letters of these years – this is a dense, fast-moving reply that jumps without transition through medical advice, literary business, family gossip, and a defense of his own conduct as a working humorist. Anton is twenty-three, still finishing his medical degree at Moscow University while supporting the family largely on his fees from the comic weeklies; Alexander, living in Taganrog with a common- law wife and an infant daughter, had asked for advice on Nestl\’e’s baby flour, a new and controversial commercial infant food, and for a candid reading of some manuscripts and complaints he had sent north.
The letter shows the “Antosha Chekhonte” voice at full tilt: mock-solemn medical instructions delivered with deadpan absurdity (whip the child before you give her vodka), a defense of an earlier letter’s criticism that spirals into a furious, punning tirade against the venality of the Moscow press (“newspaperman” twisted through half a dozen contemptuous variations, capped by a small blasphemy comparing a betrayer to Judas), and a quotation of Psalm 137 – “by the rivers of Babylon we sat down and wept” – dropped in with the same light hand as a joke about trousers a sentence later. The names are the real furniture of a Chekhov family letter of this period: Leikin and his Oskolki (Splinters), where Chekhov placed most of his early work; Budilnik (The Alarm Clock), the paper he privately despised but wrote for anyway; the short-lived Zritel (The Spectator); and Pastukhov, editor of the Moskovsky listok, whose miserly rates Chekhov mocks even as he reports being courted by him.
Underneath the comic surface is the letter’s real subject: money, and the grinding math of supporting a family of writers, doctors-in-training, and dependents on piecework fees of a few kopecks a line. The plan to summer in Voskresensk, the request for stamps and rubles, the aunt nobody wants to house, the mother who is “still spry” – these are not incidental color but the actual condition Chekhov is joking his way through. Nothing here yet announces the mature stories, but the machinery is visible: rapid tonal shifts, a refusal to let sentiment stand unqualified, and jokes that double as the only vehicle available for saying something serious.
’83, 12/V.
83 12
V
V
Some use I am! Having wished you the greatest use in the world, I answer your letter. First of all I confess and apologize: I haven’t written for a long time, for reasons beyond the editorial board’s control. Now there was no time, now there was laziness... I hadn’t written you, and the whole time I was tormented by conscience. You asked my advice regarding Nestl\’e’s flour, and are probably awaiting it with understandable impatience, while I keep silent, keep silent... I beg pardon once again. I asked doctors, read, thought, and came to the conviction that nothing definite can be said about this flour. Some are against it, others pass over it in silence. I can advise only one thing: the moment you notice diarrhea, drop it. (Not your own diarrhea – your daughter’s.) Feed your offspring then on something else, diluted cow’s milk for instance. It’s quite possible there’ll be diarrhea in summer. The mother is weak, you’re a tippler, it’s hot, the food is poor, and so on. But there’s no need to quail. This little diarrhea is cured by any little quack. Decoct. Salep. or marshmallow-root decoction, either one with opium drops. A compress on the belly. Don’t give her porridges, bread, sunflower seeds, tea, or hot drinks. If she asks for vodka, don’t give it. Whip her, but don’t give it. Should the diarrheas set in, it’s not far to the English... vodka, you think?...disease. But even that you’ll stop not so much with medicines as with care over her feeding. I’m off to Voskresensk in a few days and will send you instructions from there on how to feed, water, whip, cure, forestall, what’s important, what isn’t, when to take her off the breast, when porridge may be eaten, which doctors’ prescriptions to be afraid of, and so on. All this is important, and I won’t undertake to compose it without careful thought. I’ll write it up from the latest findings of science, by which I hope to spare you the temptation to buy children’s health manuals, child-rearing guides and the like, which purchase you fathers of children are all so prone to. I’ll send it without fail. My word is firm. And for this you’ll send me 100 rubles and as many postage stamps as possible.
Маленькая польза! пожелав тебе самой большой пользы, ответствую тебе на твое письмо. Прежде всего каюсь и извиняюсь: не писал долго по причинам, от редакции не зависящим. То некогда было, то лень... Не писал тебе и всё время был мучим совестью. Ты просил у меня совета касательно муки Nestl’я и, вероятно, ожидаешь его с понятным нетерпением, а я молчу и молчу... Прошу еще раз пардона. Спрашивал я докторов, читал, думал и пришел к убеждению, что ничего положительного нельзя сказать об этой муке. Одни против нее, другие проходят молчанием. Могу посоветовать только одно: как только заметишь понос, брось. (Не свой понос, а дочкин.) Корми свой плод тогда чем-нибудь другим, примерно коровьим молоком разбавленным. Весьма возможно, что летом будет понос. Мать слаба, ты выпивоха, жарко, плохое питание и т. д. Но робеть не надо. Этот поносик излечивается любым лекаришкой. Decoct. Salep. или альтейный отв, то и другое с каплями опия. На живот компресс. Кашек, хлеба, подсолнухов, чаю и горячих напитков не давай. Будет просить водки, не давай. Секи, а не давай. Коли поносы пойдут, недалеко до аглицкой... водки, думаешь?...болезни. Но и последнюю остановишь не столь лекарствами, сколь заботами о питании. Еду на днях в Воскресенск и оттуда пришлю тебе наставление, как кормить, поить, сечь, лечить, предупреждать, что важно, что не важно, когда от грудей отнимать, когда кашу есть можно, каких рецептов докторских пугаться надо и т. д. Всё это важно и не берусь сочинять, тщательно не обдумав. Напишу по последним выводам наук, чем думаю избавить тебя от покушений покупать детские лечебники, воспитательники и т. п., на каковую покупку вы все так горазды, отцы детей. Пришлю непременно. Слово твердо. А за сие ты пришлешь мне 100 руб. и как можно больше почтовых марок.
I’ve read your answer to my letter. Partly astonished. You, brother, in places misunderstood, in places over-understood. No one asked you to throw yourself overboard from the steamer. Knowing how badly you swim, could I, without losing my mind, have given you such a ruinous piece of advice? We were speaking of works, of subjectivity. Don’t lean so hard, brother, on your tutorly nature. Karamzin and Zhukovsky whine at every word, and yet write about themselves least of all. (By the way, my congratulations on the uncle who has a medal. Vanka will now die of envy.) Then, is it really necessary to subscribe to Light and Shadows to know Nikolka’s work? You haven’t seen him, after all, for five years. How many pictures did he have when you left? Then, too, I wrote about Marya, not meaning by her either the daughter of a Filaret man or a courses-woman. She is what she was in your time too. No propaganda is needed (you might land yourself in the lockup yet); I was speaking of the disregard for a person’s individuality, past and present. About Mishka I kept silent and thought you’d remember him yourself. He and Marya suffered in equal measure. But further... Speaking of the envious newspapermen, I had newspapermen in mind, and what kind of newspaperman are you, tell me kindly? I, brother, have suffered so much and come to hate it so much, that I would wish you to renounce the name borne by the likes of Utkin and Kicheyev. Newspaperman means, at the very least, a swindler, as you yourself have more than once been convinced. I’m in their company, I work with them, I shake their hands, and, they say, from a distance I’ve come to resemble a swindler myself. I grieve, and hope that sooner or later I’ll isolate myself \`a la you. You’re not a newspaperman, but rather the newspaperman is the one who, smiling in your face, sells your soul for 30 counterfeit pieces of silver, and, because you are better and greater than he, seeks secretly to ruin you by other men’s hands – that’s the newspaperman I wrote you about. And you, brother, are a bewilderment, an olfaction, a gas... a nonentity... a little newspaperman-chen. I am a newspaperman because I write a great deal, but that’s temporary... I won’t die as one. If I keep writing, it will certainly be from far off, from some crack or other... Don’t envy me, brother! Writing, besides the twitching it gives me, gives me nothing. The 100 rubles I get a month go into my belly, and I haven’t the means to change my gray, unseemly frock coat for something less threadbare. I pay out in every direction, and what remains to me is nihil \nothing, zero (Lat.).\. More than 50 goes into the family. There’s nothing to travel to Voskresensk with. Nikolka has no money either, devil take it. I console myself at least that there are no creditors at my back. For April I got 70 rubles from Leikin, and now it’s only the 13th, and I haven’t even cab fare.
Прочел твой ответ на мое письмо. Частию удивлен. Ты, братец, местами недопонял, местами перепонял. Никто не просил тебя выбрасывать себя за борт парохода. Зная, как плохо ты плаваешь, мог ли я, не свихнувшись с разума, дать тебе этот пагубный совет? Говорено было о произведениях, о субъективности. На природу свою дядькинскую, братец, не напирай. Карамзин и Жуковский ноют на каждом слове, а между тем менее всего пишут о себе. (Кстати, поздравляю тебя с дядькой, у которого есть медаль. Ванька теперь подохнет от зависти.) Потом, неужели, чтобы знать Николкины работы, нужно получать "Свет и тени"? Ведь ты его видел не пять лет тому назад. Сколько картин у него было, когда ты уезжал? Потом-с, я писал о Марье, не разумея под ней ни филаретовки, ни курсистки. Она есть то, чем была и при тебе. Никаких пропаганд не нужно (в кутузку еще чего доброго влезешь); я говорил об игнорировании личности, бывшем и сущем. О Мишке я молчал и думал, что сам ты его вспомнишь. Он и Марья терпели в одинаковой степени. Впрочем, далее... Говоря о завидующих газетчиках, я имел в виду газетчиков, а какой ты газетчик, скажи на милость? Я, брат, столько потерпел и столь возненавидел, что желал бы, чтобы ты отрекся имени, крое носят уткины и кичеевы. Газетчик значит, по меньшей мере, жулик, в чем ты и сам не раз убеждался. Я в ихней компании, работаю с ними, рукопожимаю и, говорят, издали стал походить на жулика. Скорблю и надеюсь, что рано или поздно изолирую себя á la ты. Ты не газетчик, а вот тот газетчик, кто, улыбаясь тебе в глаза, продает душу твою за 30 фальшивых сребреников и за то, что ты лучше и больше его, ищет тайно погубить тебя чужими руками, – вот это газетчик, о кром я писал тебе. А ты, брат, недоумение, обоняние, газ... ничтожество... газетчикхен. Я газетчик, потому что много пишу, но это временно... Оным не умру. Коли буду писать, то непременно издалека, из щелочки... Не завидуй, братец, мне! Писанье, кроме дерганья, ничего не дает мне. 100 руб., крые я получаю в месяц, уходят в утробу, и нет сил переменить свой серенький, неприличный сюртук на что-либо менее ветхое. Плачу во все концы, и мне остается nihil ничего, нуль (лат.).. В семью ухлопывается больше 50. Не с чем в Воскресенск ехать. У Николки денег тоже чертмá. Утешаюсь по крайней мере тем, что за спиной кредиторов нет. За апрель я получил от Лейкина 70 руб., и теперь только 13-е, а у меня и на извозца нет.
Were I living on my own, I’d live like a rich man, well, but as it is... by the rivers of Babylon we sat down and wept... Pastukhov took me to supper at Testov’s, promised 6 kopecks a line. I’d earn from him not a hundred but 200 a month, but, you see yourself, better to go visiting without trousers, bare-assed, than to work for him. I can’t stand The Alarm Clock, and if I agree to churn out lines for it, it will only be with pain. To the devil with them! If all the journals were as honest as Splinters, I’d be riding in carriages. My stories aren’t base and, they say, better than others in form and content, but the Andryushka Dmitrievs promote me to a humorist of the first rank, one of the best, even the very best; at literary evenings my stories get read aloud, but... better to fuss over a case of clap than take money for something base, for mocking a drunk merchant, when and so on. To the devil with them! We’ll wait and see, and meanwhile we’ll go on in the gray frock coat. I’ll immerse myself in medicine, salvation lies there, though even now I don’t believe myself that I’m a doctor, and this apparently means that... at least so they say, though for me it’s decidedly all one... that I ended up in the wrong faculty. But further... You write that I threw mud at Tretyakov, who is dying of consumption. Consumption has nothing to do with it, nor does dying. At the start of the letter I made the reservation that I wasn’t needling Ivan, or Pyotr, to whom I have no business at all, but a system... I wrote you as a writer of fiction and as to the best of friends... What have consumption and mud to do with it? Personally I have nothing against L. V., and on the contrary, I feel bored when I recall his face; I had in mind a given failing, one belonging not to him alone, because he isn’t the only gentleman of that kind. I thought and think that congratulatory letters aren’t within our powers, yours and mine, that they could successfully be replaced by conversations about this and that... I thought you would respond one way or another about the failing I mentioned, would soften it, would justify it, would write how far I was right, how far not (it’s a good subject, after all), but you let fly with consumption and mud... Better if you’d simply written: “don’t condemn!” – the sole sin of my letter, a sin, it seems to me, redeemed by the writer’s string it was plucked on. Further...
Живи я в отдельности, я жил бы богачом, ну, а теперь... на реках Вавилонских седохом и плакахом... Пастухов водил меня ужинать к Тестову, пообещал 6 к. за строчку. Я заработал бы у него не сто, а 200 в месяц, но, сам видишь, лучше без штанов с голой ж на визит пойти, чем у него работать. "Будильник" я не терплю, и если соглашусь строчить в нем, то не иначе, как с болью. Чёрт с ними! Если бы все журналы были так честны, как "Осколки", то я на лошадях бы ездил. Мои рассказы не подлы и, говорят, лучше других по форме и содержанию, а андрюшки дмитриевы возводят меня в юмористы первой степени, в одного из лучших, даже самых лучших; на литературных вечерах рассказываются мои рассказы, но... лучше с триппером возиться, чем брать деньги за подлое, за глумление над пьяным купцом, когда и т. д. Чёрт с ними! Подождем и будем посмотреть, а пока походим в сереньком сюртуке. Погружусь в медицину, в ней спасение, хоть я и до сих пор не верю себе, что я медик, а сие значит, что... так говорят по крайней мере, а для меня решительно всё одно... что не на свой факультет я попал. Но далее... Ты пишешь, что я забросал грязью Третьякова, умирающего от чахотки. Чахотка тут ни при чем, умирание тоже. В начале же письма я сделал оговорку, что я шпыняю не Ивана, не Петра, до коих мне нет никакого дела, а систему... Я писал тебе как беллетрист и как к лучшему из приятелей... К чему же тут чахотка и грязь? Лично против Л В я ничего не имею, а напротив, мне делается скучно, когда я вспоминаю его лицо; я имел в виду данный недостаток, присущий не одному только ему, потому что не он один только барин. Я думал и думаю, что поздравительные письма нам с тобой не под силу, что их с успехом можно заменить беседами о том о сем... Думал, что ты так или иначе отзовешься об упомянутом недостатке, умалишь его, оправдаешь, напишешь, насколько я прав, насколько не прав (тема ведь хорошая), а ты запустил чахоткой и грязью... Лучше бы ты уж написал: "не осуждай!" – единственный грех моего письма, грех, как мне кажется, окупаемый литераторской стрункой. Далее...
Your “Easter Night” I’ve filed away in the archive and will send you the fee for it next year. By the way: “The Word of the Ages, the Clang of Metal” has been printed, and I got the money. Only recently did I learn that I got it together with my own fee. At 5 kopecks a line. I’ll give it to whoever’s headed your way. The Spectator is buried and its requiem sung. It won’t rise again. Leikin writes that he’s tried twenty times to print your “Pipe,” but never could bring himself to: he simply couldn’t make out the ending. He asks you to keep sending things to him. Write. You’ll get some things back, you’ll grieve a little, sorrow a little, and then you’ll get the knack of it and start earning for the Nestl\’e flour. The money will come in handy, especially in Taganrog, where an extra quarter-ruble is more noticeable than in Moscow. By the way, next year rent me a dacha in Karantin for the whole summer. I’ll come as a doctor and live with you the whole summer. There’ll be money and we’ll get by. As for our trip south, nothing definite can be said. To my great grief, half the examinations will fall at the end of the holidays, which has badly spoiled my summer. What do you want with your aunt? You’ve hit on something! Dragging such a wretched creature 1200 versts just to go poking at the hens! Why, she’ll eat you alive with longing for Alexei, and secretly stuff your offspring with potatoes! Mother is asking hard to come to you. Take her in, if you can. Mother is still spry and not as heavy a burden as the aunt. The aunt is quieter, but harder to get along with. She rages in secret. Father tells everyone that you have a remarkable post. In his cups he holds forth about your uniform, your privileges, and so on. Describe your uniform to him, please, and tack on at least one church holiday on which you stood in the cathedral among the great ones of this world...
Твою "Пасхальную ночь" в архив спрятал и на будущий год за нее гонорар тебе вышлю. Кстати: "Глагол времен, металла звон" напечатаны, и деньги я получил. Только недавно узнал, что получил их вместе со своим гонораром. По 5 к. за строчку. Отдам тому, кто к тебе поедет. "Зритель" погребен и отпет. Более не воскреснет. Лейкин пишет, что он 20 раз порывался напечатать твою "Трубку", но всё не решался: он никак не понял конца. Просит тебя посылать ему. Пиши. Получишь кое-что назад, посетуешь, поскорбишь, а там приноровишься и будешь получать на муку Нестля. Деньги сгодятся, а в особенности в Таганроге, где лишняя четвертная более заметна, чем в Москве. Кстати, на будущий год наймешь мне в Карантине на целое лето дачу. Врачом приеду и проживу с вами целое лето. Деньги будут и поживем. Насчет нашей поездки на юг положительного ничего нельзя сказать. К великому горю моему, половина экзаменов будет в конце каникул, что сильно попортило мне лето. На что тебе сдалась тетка? Хватил! Этакое оскудение тащить за 1200 верст, чтоб щупать кур! Да она тебя съест в тоске за Алексеем и тайком обкормит картошкой твой плод! Мать сильно просится к тебе. Возьми ее к себе, коли можешь. Мать еще бойка и не так тяжела, как тетка. Тетка молчаливей, но с ней трудней ужиться. Она злобствует втихомолку. Отец всем рассказывает, что у тебя замечательная должность. В пьяном виде он толкует про твой мундир, права и т. д. Опиши ему, пожалуйста, свой мундир и приплети хоть один табельный день, в крый ты стоял в соборе среди великих мира сего...
“Well, and Sasha... how’s he doing?” – he usually begins after the third glass. – “The customs house in Taganrog is first-class! There, the official who serves...” and so on.
"Ну, а Саша... как? – начинает он обыкновенно после третьей рюмки.– В Таганроге таможня первоклассная! Там, который служащий..." и т. д.
Further... At some point over the holidays, tipsy, I wrote you a project on sexual authority. The thing could be done, but it needs to be put out first as a pamphlet. The subject is fit for a master’s dissertation in zoology... Take it up! Write, and send stamps.
Далее... Как-то на праздниках в хмельном виде я написал тебе проект о половом авторитете. Дело можно сделать, но сначала нужно брошюркой пустить. Тема годится для магистерской диссертации по зоологии... Возьмись-ка! Пиши и присылай марок.
Well, what about Gershka? And that little coffin that stood in the window on Dolgorukovskaya Street – has it grown big by now? Drown yourself, Sasha! Sometimes people die from long climbs up stone staircases. I’m looking for “The Sleepwalker.” I don’t have it. I’ll ask Turlygin. He must have it. I’ll be writing from Voskresensk, and you write to Moscow. They’ll forward your letter to me by whatever chance comes along.
Ну, что Гершка? А тот гробик, что на Долгоруковской ул в окне стоял, уже большой вырос. Утони, Саша! Иногда люди умирают от долгого хождения по каменной лестнице. "Сомнамбулу" ищу. У меня ее нет. Спрошу Турлыгина. У него, должно быть. Буду писать из Воскресенска, а ты пиши в Москву. Мне переправят твое письмо с оказией.
Наденьку Сок, кажется, к Вам справляют. А Гаврилка – жулик!