To M. V. Kiseleva, 17 March 1887. Moscow.
М. В. КИСЕЛЕВОЙ, 17 марта 1887 г. Москва.
Headnote
1 Written from Moscow on 17 March 1887 to Maria Vladimirovna Kiseleva, a writer and family friend at whose estate, Babkino, the Chekhovs summered. Chekhov explains his absence from Babkino: he had been called to Petersburg by an alarming telegram from his brother Alexander, and before that had been kept home by his mother’s illness. He mixes practical publishing business – placing Kiseleva’s own book with a Petersburg firm, and news of Suvorin advancing him money and preparing a collected edition of his Novoye Vremya stories – with an account of the Petersburg trip itself.
2 The letter’s center of gravity is a run of morbid, almost comic misfortune: Chekhov describes arriving in a city that seems given over to death, encountering funeral processions, a case of typhus at his brother’s lodgings, a fatal case of typhus in an acquaintance’s building, a child dying of croup, mourners at an exhibition, and finally a visit to the elderly writer Dmitry Grigorovich that ends with the old man suffering a severe cardiac attack in Chekhov’s presence. Chekhov, trained as a physician, sits with him for over two hours before another doctor arrives. The tone throughout is wry and self-deprecating even as the content is genuinely grim, characteristic of Chekhov’s letters of this period.
Much respected
Многоуважаемая
Maria Vladimirovna!
I hope that now you will believe me and will not accuse me of lying: I did not come to Babkino, for I went to Petersburg, where I had been summoned by my brother’s telegram. The details you know from my sister. The same thing, only in miniature, kept me from Babkino at Shrovetide too: the mother of the household fell ill, and I did not dare leave her without a doctor. However, all this is vanity of vanities.
Надеюсь, что теперь Вы поверите мне и не станете обвинять во лжи: не приехал я в Бабкино, ибо ездил в Питер, куда был вызван телеграммой брата. Подробности Вам известны от сестры. То же самое, но только в миниатюре, не пустило меня в Бабкино и на масленой: заболела мать семейства, которую я не решился оставить без доктора. Впрочем, всё это суета сует.
Dismal as my last trip to P. was, even it bore out the proverb that there is no evil without some good in it. In the first place, I had occasion to speak with the manager of the "Petersburg Workshop of Teaching Aids" about your publication; you are to send it to him on commission with my letter. By the way – when does your book go to press? The sooner the better. Books in general do not sell all at once, but by attrition, a spoonful an hour, and so the sooner you publish, the sooner you will sell. In the second place, I fleeced Suvorin, taking a huge advance from him; in the third place, Suvorin is publishing my Novoye Vremya stories as a separate book. All my Verochkas, Witches, Agafyas, and the rest go off to Petersburg tomorrow, and in two, three, four days they will already be in type. The publication is on very favorable terms. Success, of course, is certain, for in Petersburg they now recognize only one writer – myself! You see, I am flattering even to my own face.
Как ни тосклива была моя последняя поездка в П, но и на ней оправдалась поговорка, что нет худа без добра. Во-1-х) я имел случай беседовать с управляющим "Петербургской мастерской учебных пособий" о Вашем издании; ему Вы пошлете на комиссию с моим письмом. Кстати: когда начнет печататься Ваша книга? Чем раньше, тем лучше. Книги вообще идут не сразу, а измором, через час по столовой ложке, а потому, чем раньше издадите, тем скорее продадите. Во-2-х) я ограбил Суворина, взяв у него большущий аванс; в-3-х) Суворин издает мои нововременские рассказы отдельной книжкой. Все мои Верочки, Ведьмы, Агафьи и проч. едут завтра в Питер, а дня через 2–3–4 будут уже в наборе. Издание на весьма выгодных условиях. Успех, конечно, несомненный, ибо в Питере признают теперь только одного писателя – меня! Видите, я даже перед собой лицемерю.
Petersburg made on me the impression of a city of death. I entered it with my imagination already frightened, met two coffins on the way, and found typhus at my brother’s. From the typhus I went to Leikin’s and learned that "just now" Leikin’s porter had died on the spot of typhoid fever. From Leikin’s I went to Golike’s: there the eldest son is ill with croup and breathes not through his throat but through a tube; the father and mother weep... I go to the exhibition, and there, as if to spite me, nothing but ladies in mourning turn up On the second day after my arrival I treated the mother of a splinter-broker’s clerk, dying of consumption..
Петербург произвел на меня впечатление города смерти. Въехал я в него с напуганным воображением, встретил на пути два гроба, а у братца застал тиф. От тифа поехал к Лейкину и узнал, что "только что" лейкинский швейцар на ходу умер от брюшного тифа. От Лейкина поехал к Голике: у этого старший сын болен крупом и дышит не горлом, а в трубочку; отец и мать плачут... Еду на выставку, там, как назло, попадаются всё дамы в трауре На 2-й день приезда лечил мать осколочной конторщицы, умирающую от чахотки..
But all that is trifles. Listen to what came after. I arrive at Grigorovich’s. The old fellow kissed me on the forehead, embraced me, wept with tenderness, and... from the agitation he suffered the most violent attack of angina pectoris. He suffered unbearably, thrashed about, groaned, while I sat beside him for two and a half hours, cursing my powerless medicine at every turn. Fortunately, Bertenson arrived, and I was able to get away. The old man is seriously ill and will probably die soon. For me this would be an irreplaceable loss. I brought away with me a letter he had begun writing to me: he describes his illness in detail, and so on.
Но всё это пустяки. Вы послушайте, что дальше. Приезжаю я к Григоровичу. Старичина поцеловал меня в лоб, обнял, заплакал от умиления, и... от волнения у него приключился жесточайший припадок грудной жабы. Он невыносимо страдал, метался, стонал, а я 2 1/2 часа сидел возле него, браня во все лопатки свою бессильную медицину. К счастью, приехал Бертенсон, и я мог бежать. Старик серьезно болен и, вероятно, скоро умрет. Для меня это незаменимая потеря. С собой я привез его письмо, которое он начал писать ко мне: описывает подробно свою болезнь и проч.
What impressions, eh? One could really take to drink. Though they do say that for fiction writers everything is useful.
Каковы впечатления? Право, запить можно. Впрочем, говорят, для беллетристов всё полезно.
However, my letter is dreadful and dull. I cease my misbehavior and remain, with respect and sincere devotion,
Однако мое письмо отвратительно и скучно. Прекращаю бесчинство и остаюсь уважающим и искренно преданным.