To the Chekhovs, 11 April 1887. Taganrog.
ЧЕХОВЫМ, 10--11 апреля 1887 г. Таганрог.
Headnote
1 Written from Taganrog, the town of Chekhov’s birth, over 10–11 April 1887 during the long visit south that also produced his travel sketch "In Taganrog" and much of the material later reworked into "The Steppe." The letter is really two documents spliced together: a rambling diary-style report addressed to the household in Moscow (his parents and siblings, the Chekhov "clan"), followed by a shorter, separately dated note to his sister Marya Pavlovna about a money mix-up with their elder brother Alexander, who had been asked to forward funds and apparently had not.
2 The diary portion is a dense, almost stream-of-consciousness catalogue of a short visit home: gastric complaints and a fake "Hunyadi" mineral water, a wedding he is to stand best man at, an evening at the park, the local young women coming to gawk at the now-famous writer, deaths and gossip among Taganrog acquaintances, a funeral with a shaking corpse’s head, and a vividly rendered scrap of overheard dialogue – a priest, Father Pavel, swearing at a shopkeeper, Marfochka, for not shutting up her stall against the cold. The letter closes with an affectionate, joking list of nicknamed friends and relatives, then a P.S. reporting that the architect Fyodor Shekhtel has fallen in love, and a teasing closing line to an unidentified "E. I."
The 7th, 5th, 9th, and 10th of April. The most tedious days. Cold and overcast. Every day I am "carried away." I run about by day and by night. At night it’s sheer torment: darkness, wind, creaking doors hard to open, wandering about a dark yard, a suspicious silence, no newspaper to be had... I bought some Hunyadi water, but the local Hunyadi is a shameless fake, bitter with wormwood. Every night I’ve had to regret and curse myself for volunteering for these torments, for leaving Moscow for a land of fake Hunyadi water, darkness, and privies by the fence. A constant feeling of uncomfortable camp life, and on top of it the endless "well... well... well... but you’ve eaten so little, do have a bite... but I’ve forgotten to brew good tea"... One consolation only: Eremeev, with his wife and his comfortable flat... Fate is sparing me: I haven’t set eyes on Anisim Vasilyich and haven’t once been forced to talk politics. If I run into An. Vasil(yich), it’s a bullet to the brow.
7, 5, 9 и 10 апрель. Скучнейшие дни. Холодно и пасмурно. Все дни меня "несет". Бегаю днем и ночью. Ночью чистое мучение: потемки, ветер, трудно отворяемые скрипучие двери, блуждание по темному двору, подозрительная тишина, отсутствие газетной бумаги... Купил гуниади, но здешний гуниади – бессовестная подделка, с полынною горечью. Каждую ночь приходилось жалеть и бранить себя за добровольное принятие мук, за выезд из Москвы в страну поддельного гуниади, потемок и подзаборных ватеров. Постоянное чувство неудобной лагерной жизни, а тут еще непрерывное "ета... ета... ета... да ты мало ел, да ты ба покушал... да я забула засипать хорошего чаю"... Одно только утешение: Еремеев с женой и с своей удобной квартирой... Судьба щадит меня: я не вижу Анисима Васильича и еще ни разу не был вынуждаем говорить о политике. Если встречусь с Ан Васил(ьичем), то – пулю в лоб.
I’m being "carried away," and so I rarely leave the house. I can’t go out, since it’s rather cold, and besides I want to watch the send-off. On the 19th and 20th I’m off to be best man at a wedding in Novocherkassk, and before and after that I’ll be at Kravtsov’s, where the discomforts of life are a thousand times more comfortable than Taganrog comforts.
Меня "несет", а потому редко выхожу из дому. Выехать нельзя, ибо холодновато, да и хочется поглядеть на проводы. 19-го и 20-го я гуляю и шаферствую в Новочеркасске на свадьбе, а раньше и позднее буду у Кравцова, где неудобства жизни в 1000 раз удобнее таганрогских удобств.
The 11th of April. Drinking at Er.’s, then a trip with the party to the cemetery and to the Quarantine grounds. Was at the park. A band was playing. The park is splendid. It smells of ladies, not of samovar smoke, as in Sokolniki. The bandstand circle is packed solid.
11-го апр. Пьянство у Ер, потом поездка компанией на кладбище и в Карантин. Был в саду. Играла музыка. Сад великолепный. Пахнет дамами, а не самоварным дымом, как в Сокольниках. Круг битком набит.
Every day I make the acquaintance of young ladies – that is, the young ladies come round to Er.’s to have a look at what sort of bird this Chekhov is, the one who "writes." Most of them are not bad-looking and not stupid, but I am indifferent, for I have catarrh of the bowels, which drowns out every feeling.
Каждый день знакомлюсь с девицами, т. е. девицы ходят к Ер поглядеть, что за птица Чехов, крый "пишить". Большинство из них недурны и неглупы, но я равнодушен, ибо у меня катар кишок, заглушающий все чувства.
Now for current affairs. The dead: Dr. Schrempf, Sila Marinchenko, Marfa Petrovna... I saw Marya Nikiforovna, who called me "little brother." Egorushka is in service with the Russian Steamship Company. He leaves for work at five in the morning, comes back for dinner, sets off again at five in the evening, and at nine, worn out and hungry, goes from the office to the park to walk with the young ladies. A hard worker and a decent sort. He smokes on the sly from his father; L. P. covers up this filial sin and is afraid Mitrofasha might get wind of the heresy. Egorushka is excused from both the shop and church, for he has no time. He goes to work every day, holidays not excepted. He’s allowed to come home late at night and to talk about women; Vladimirchik watches his life and licks his lips.
Теперь о текущих делах. Умерли: д-р Шремпф, Сила Маринченко, Марфа Петровна... Видел Марью Никифоровну, края величала меня "братцем". Егорушка служит в Русском общ пароходства. Уходит на службу в 5 часов утра, возвращается к обеду, в 5 вечера опять уходит и в 9 ч, утомленный, голодный, идет из агентства в сад гулять с барышнями. Малый рабочий и приличный. Курит тайно от отца; Л П прячет этот сыновний грех и боится, чтобы Митрофаша не пронюхал ересь. Егорушка свободен и от лавки, и от церкви, ибо некогда. Ходит на службу каждый день, не исключая больших праздников. Ему позволено возвращаться домой поздно ночью и говорить о женщинах; Владимирчик глядит на его жизнь и облизывается.
The fire tower has been painted red. A. F. Dyakonov is as thin as a grass-snake as ever, wears calico trousers and a frying pan in place of a cap. Chakan is alive, but I haven’t seen him yet. Kurdt and Feist show no sign of dying.
Каланча выкрашена в красный цвет. А. Ф. Дьяконов по-прежнему тонок, как гадючка, носит коленкоровые брючки и сковороду вместо картуза. Чакан жив, но я его еще не видел. Курдт и Файст умирать не собираются.
Saw a funeral. Unpleasant to see an open coffin with the dead head shaking in it. The cemetery is handsome, but has been plundered. The monument to Kotopuli has been barbarously stripped. Father Pavel is as swarthy, as much the dandy, and as undaunted as ever: he writes denunciations to the whole world and curses freely. He walks along the row of stalls and catches sight of Marfochka sitting by her shop.
Видел похороны. Неприятно видеть раскрытый гроб, в котором трясется мертвая голова. Кладбище красиво, но обокрадено. Памятник Котопули варварски ощипан. О. Павел по-прежнему черен, франт и не унывает: пишет на весь мир доносы и бранится. Идет он по рядам и видит Марфочку, сидящую около своей лавки.
"What the deuce are you sitting there for?" he says to her. "The deuce knows how cold it is, and you’re not shut up! What the deuce will you trade in such cold!"
– Какого чччёрта вы тут сидите?–говорит он ей.– Ччёрт знает, как холодно, а вы не запираетесь! Чччёрта вы уторгуете в такой холод!
Uncle is off with the inspector. The inspector – a tax inspector – plays such a role here that L. P. – 11 April 1887. Taganrog.
Дядя ездит с ревизором. Ревизор – податной инспектор – играет тут такую роль, что Л П11 апреля 1887 г. Таганрог.
11 April...
11 апрель...
Dearest
Милейшая
I have just received a letter from Papasha, who writes that as of the 7th of April you still hadn’t received the money. To avoid any misunderstanding, I think it necessary to state once and for all: the editorial office is not to blame for the money not arriving, nor am I, but Alexander, who, taken up with his own troubles, could naturally have forgotten my errand. A bill has been sent him, with instructions on how to send the money.
Сейчас я получил письмо от папаши, который пишет, что до 7-го апр Вы денег еще не получали. Во избежание недоразумений считаю нужным раз навсегда заявить следующее: в неполучении денег виноваты не редакция, не я, а Александр, крый за своим горем, естественно, мог забыть про мое поручение. Ему послан счет и объяснено, как высылать деньги.
For the future, try to proceed as follows: if three or four days after sending the bill Alexander hasn’t sent the money, send him a new bill asking him not to delay. Between us: I’m afraid he’s either ill or drinking.
На предбудущее время старайтесь поступать так: если через 3–4 дня после отсылки счета Александр не высылает денег, то шлите ему новый счет с просьбой не мешкать. Между нами: боюсь, что он болен или выпивает.
I’m getting along so-so. It would be dull, if everything around me were not so ridiculous. I’ll send the continuation of the diary tomorrow or the day after.
Мне живется так себе. Было бы скучно, если бы всё окружающее не было так смешно. Продолжение дневника вышлю завтра или послезавтра.
I’m not quite well. On Tuesday or Wednesday I’m off further.
Я не совсем здоров. Во вторник или среду еду дальше.
Bow to Nose, No-Nose, the Bustle-less One, Yashenka, Yadenka, and the rest.
Кланяйся Носу, Без носа, бестурнюрной, Яшеньке, Яденьке и протчим.
It’s quite possible I’ll be back in Moscow sooner than I thought. The weather is splendid, but the wretched people... brrr!
Весьма возможно, что я возвращусь в Москву раньше, чем думал. Погода великолепная, но людишки... брррр!
Tomorrow I’m off on a visit to Father Archpriest Pokrovsky. Father Vasily was ill yesterday, at the point of death, but today, they say, has come back to life.
Завтра еду с визитом к о. протоиерею Покровскому. О. Василий вчера был болен, при смерти, а сегодня, говорят, ожил.
Farewell.
Прощай.
Regards to everyone at home. Ah, if only our lot in Moscow had this climate! Foolish nature doesn’t know how to arrange things!
Поклон всем нашим. Эх, здешний климат да московским бы людям! Не умеет дура природа распорядиться!
A. Chekhov.
Получил от Шехтеля письмо. Пишет, что влюблен в m-lle Эфрос.
Shame on you, E. I.
Стыдитесь, Е И!