To the Chekhovs, 3 December 1887. Petersburg.
ЧЕХОВЫМ, 3 декабря 1887 г. Петербург.
Headnote
1 Written from Petersburg on 3 December 1887 and addressed jointly to "the Chekhovs" – the family back in Moscow – this letter finds Anton, twenty- seven, on a triumphant visit to the capital in the wake of "Ivanov"’s rocky Moscow premiere at Korsh’s theater. He is lodging with his elder brother Alexander, whose household he finds squalid, but the city itself and its literary society – Suvorin, Burenin, the critic Mikhailovsky, Gleb Uspensky, Korolenko – delight him, and he reports being lionized on every side.
2 The letter is written as a rapid-fire bulletin, opening with a mock-formal salutation ("Gracious sirs and gracious madams!") before breaking into short, list-like bursts of news: theater gossip and anger at Korsh’s mangled production, sketches of people he has dined with (the publisher Leikin, in whose Anna Arkadyevna he notes an improvement, jokingly offered up as a match for their bachelor brother Ivan, the schoolteacher), a wry aside about Alexander’s silent children, and closing instructions about money and regards to the family. The comic epithet "a brainless beast" (Suvorin’s words for a meddling journalist) and the parenthetical "(the slap in the face)" over a rumor concerning Petersburg University are typical of Chekhov’s clipped, ironic reportage to his family.
3 December 1887. Petersburg.
3 декабря 1887 г. Петербург.
3 December.
3 декабрь.
Gracious sirs
Милостивые государи
and gracious madams!
и милост государыни!
I write this in the offices of "Oskolki," waiting for Golike, with whom I am going to dine. I am staying with Alexander. Filth, stench, weeping, lying; one week living with him is enough to drive you out of your mind and leave you as grimy as a kitchen rag.
Пишу сие в ред "Осколков" в ожидании Голике, к крому иду обедать. Живу у Александра. Грязь, вонь, плач, лганье; одной недели довольно пожить у него, чтобы очуметь и стать грязным, как кухонная тряпка.
Petersburg, on the other hand, is magnificent. I feel myself in seventh heaven. The streets, the cabmen, the provisions – all of it is splendid, and there are so many intelligent, decent people that you may simply take your pick. I make new acquaintances every day. Yesterday, for instance, from half past ten in the morning until three I sat at Mikhailovsky’s (who had criticized me in "Severny Vestnik") in the company of Gleb Uspensky and Korolenko: we ate, we drank, and chatted like old friends. I see Suvorin, Burenin, and the rest of them every day. Everyone vies to invite me and to burn incense before me. Every one of them is positively in raptures over my play, though they scold me for its carelessness. My one and only proof copy is now passing from hand to hand, and I cannot manage to catch hold of it in order to send it to the censor.
Зато Питер великолепен. Я чувствую себя на седьмом небе. Улицы, извозчики, провизия – всё это отлично, а умных и порядочных людей столько, хоть выбирай. Каждый день знакомлюсь. Вчера, например, с 10 1/2 часов утра до трех я сидел у Михайловского (критиковавшего меня в "Северном вестнике") в компании Глеба Успенского и Короленко: ели, пили и дружески болтали. Ежедневно видаюсь с Сувориным, Бурениным и проч. Все наперерыв приглашают меня и курят мне фимиам. От пьесы моей все положительно в восторге, хотя и бранят меня за небрежность. Мой единственный оттиск ходит теперь по рукам, и я никак не могу поймать его, чтобы отдать в цензуру.
Suvorin is angry that I gave my play to Korsh; in his opinion neither Korsh’s troupe nor the Moscow public (?) is capable of understanding "Ivanov." The Moscow reviews provoke laughter here. Everyone is waiting for me to stage the play in Petersburg, and is certain of its success, while I, after Moscow, have come to loathe my play so thoroughly that I cannot force myself even to think of it: it disgusts and bores me. The moment I remember how Korsh’s gentlemen fouled up "Ivanov," how they mangled and mauled it, I feel sick to my stomach and begin to pity the public, who left the theater having got nothing for their money. I am sorry both for myself and for Davydov.
Суворин злится за то, что я свою пьесу отдал Коршу; по его мнению, ни труппа Корша, ни московская публика (?) не могут понять "Иванова". Московские рецензии возбуждают здесь смех. Все ждут, когда я поставлю пьесу в Питере, и уверены в успехе, а мне после Москвы так опротивела моя пьеса, что я никак не заставлю себя думать о ней: лень и противно. Как только вспомню, как коршевские г пакостили "Иванова", как они его коверкали и ломали, так тошно делается и начинаешь жалеть публику, края уходила из театра не солоно хлебавши. Жаль и себя и Давыдова.
Suvorin is excited about my play. Remarkably: after Korsh’s production not a single person in the audience understood Ivanov – they scolded me and pitied me – whereas here everyone assures me with one voice that my Ivanov is drawn clearly enough, that there is no need either to add to him or to take anything away.
Суворин возбужден моей пьесой. Замечательно: после коршевской игры ни один человек из публики не понял Иванова, бранили меня и жалели, здесь же все в один голос уверяют, что мой Иванов обрисован достаточно, что нет надобности ни прибавлять, ни убавлять его.
Anna Arkadyevna has grown prettier. I shall bring her photograph for Ivan: might he not be in need of a wife? She would suit him.
Анна Аркадьевна похорошела. Я привезу ее карточку для Ивана: не нужна ли ему супруга? Подходящая.
Alexander is in good standing with the "Novoye Vremya" people. He is living quite comfortably with them. His children are healthy, but do not speak a word.
Александр у нововременцев на хорошем счету. Живется ему у них очень недурно. Дети его здоровы, но не говорят ни слова.
Yesterday I spent the night and dined at Leikin’s. There, at least, I ate my fill, slept well, and rested from all the filth!
Вчера я ночевал и обедал у Лейкина. Вот где я наелся, выспался и отдохнул от грязи!
In the December issue of "Vestnik Evropy" there is a long article about my humble self.
В декабрьской книге "Вестника Европы" есть большая статья о моей особе.
In three days I have put on weight. How I regret that I cannot live here always! The thought of my impending return to Moscow, teeming with Gavrilovs and Kicheyevs, sours my blood.
Я за три дня пополнел. Как я жалею, что не могу всегда жить здесь! Воспоминание о предстоящем возвращении в Москву, кишащую Гавриловыми и Кичеевыми, портит мне кровь.
I am making the acquaintance of ladies. I have received invitations from some of them. I shall go, though in every phrase of their flattering speeches one hears "psychopathy" (which Burenin wrote about).
Знакомлюсь с дамами. Получил от некоторых приглашение. Пойду, хотя в каждой фразе их хвалебных речей слышится "психопатия" (о коей писал Буренин).
I shall bring back a great many books with me.
Привезу с собой много книг.
My play will hardly run again at Korsh’s. Some blockhead from "Novoye Vremya," who overheard my conversation with Suvorin and company and understood nothing of it, served up in his newspaper such a rude gesture toward Korsh’s troupe that I raised an uproar; Suvorin called the blockhead "a brainless beast," and Korsh, no doubt, fainted dead away. The blockhead meant to do me a service, and out came the devil knows what. If Korsh drops my play from the repertoire, so much the better. Why go on disgracing it? To the devil with the lot of them!
Моя пьеса едва ли пойдет еще раз у Корша. Один нововременский балбес, подслушавший мой разговор с Сувориным и К° и не понявший, поднес в газете такую фигу коршевской труппе, что я поднял гвалт, Суворин назвал балбеса "безыдейной скотиной", а Корш, наверное, упал в обморок. Балбес хотел прислужиться мне, а вышло чёрт знает что. Если Корш снимет с репертуара мою пьесу, тем лучше. К чему срамиться? Ну их к чёрту!
I am writing. Has Misha received the parcel? Golike has arrived. I am off to dine.
Я пишу. Получил ли Миша посылку? Пришел Голике. Ухожу обедать.
My regards to everyone. I shall send money along little by little, but as often as I can.
Поклон всем. Деньги буду высылать понемногу, но возможно чаще.
Madame Bilibina, whenever I call on her husband, does not come out to see me.
М-те Билибина, когда я бываю у ее супруга, не выходит ко мне.
I wish everyone good health and the very best of spirits. Everything that was said at Korneev’s about the Petersburg University (the slap in the face) turns out to be utter nonsense. In general there is a great deal of lying going on in this world.
Желаю всем здравия и отличнейшего расположения духа. Всё, что говорилось у Корнеева о Петербургском) университете (оплеуха), оказывается чистейшим вздором. Вообще на свете много лганья.