To D. V. Grigorovich, 5 February 1888. Moscow.
Д. В. ГРИГОРОВИЧУ, 5 февраля 1888 г. Москва.
Headnote
1 Written from Moscow on February 5, 1888, this letter to the novelist Dmitry Grigorovich announces that Chekhov has just finished and submitted "The Steppe" to "Severny Vestnik," half-jokingly fearing Gogol’s ghostly displeasure at his trespass onto the steppe as literary territory, and admitting that much of the novella did not turn out as he had hoped.
2 Chekhov then follows up on a subject Grigorovich had proposed to him in an earlier exchange – the suicide of a seventeen-year-old Russian youth – explaining that he drew on it only loosely, for the boy character who recurs through "The Steppe." He offers Grigorovich an extended reflection on Russian suicide as a phenomenon distinct from its European counterpart, rooted in the collision between a restless, undernourished intellect and the vastness and harshness of Russian life, before breaking off with regret that the subject can’t be done justice in a letter.
3 The letter closes with brief, affectionate advice about Grigorovich’s health and tobacco habits, and a warm sign-off.
February 5, 1888. Moscow.
5 февраля 1888 г. Москва.
February 5.
5 февраля.
Dear Dmitry Vasilyevich! The day before yesterday I finished and sent off to "Severny Vestnik" my "Steppe," which I already wrote to you about. It has come out to about five printer’s sheets, perhaps more. If it is not rejected, it will appear in the March issue; I shall send you an offprint, which I have already written to the editors about.
Дорогой Дмитрий Васильевич! Третьего дня я кончил и послал в "Северный вестник" свою "Степь", о которой уже писал Вам. Вышло у меня около пяти печатных листов, а пожалуй, и более. Если ее не забракуют, то появится она в мартовской книжке; Вам пришлю я оттиск, о котором писал уже в редакцию.
I know that Gogol, in the next world, will be angry with me. In our literature he is the tsar of the steppe. I have trespassed into his domain with good intentions, but I have made no small mess of it. Three-quarters of the novella did not come off as I wished.
Я знаю, Гоголь на том свете на меня рассердится. В нашей литературе он степной царь. Я залез в его владения с добрыми намерениями, но наерундил немало. Три четверти повести не удались мне.
Around the 10th of January I sent you two letters: one from myself and one from V. N. Davydov. Did you receive them? Among other things, I wrote in my own letter about your subject – the suicide of a seventeen-year-old boy. I have made a feeble attempt to make use of it. In my "Steppe," through all eight chapters, I carry along a nine-year-old boy who, once he finds himself in the future in Petersburg or Moscow, is bound to come to a bad end. If "The Steppe" meets with even the smallest success, I shall continue it. I wrote it deliberately so that it would give the impression of an unfinished work. It is, as you will see, like the first part of a longer novella. As for the little boy, I shall tell you why I portrayed him as I did, and not otherwise, once you have read "The Steppe."
Около 10-го января я послал Вам два письма: свое и В. Н. Давыдова. Получили ли? Между прочим, я писал в своем письме о Вашем сюжете–самоубийстве 17-ти-летнего мальчика. Я сделал слабую попытку воспользоваться им. В своей "Степи" через все восемь глав я провожу девятилетнего мальчика, который, попав в будущем в Питер или в Москву, кончит непременно плохим. Если "Степь" будет иметь хоть маленький успех, то я буду продолжать ее. Я нарочно писал ее так, чтобы она давала впечатление незаконченного труда. Она, как Вы увидите, похожа на первую часть большой повести. Что касается мальчугана, то почему я изобразил его так, а не иначе, я расскажу Вам, когда вы прочтете "Степь".
I don’t know whether I have understood you correctly. The suicide of that young Russian of yours is, in my opinion, a phenomenon unknown to Europe, something specifically Russian. It is the result of a terrible struggle possible only in Russia. The whole energy of the artist ought to be turned upon two forces: man and nature. On the one side, physical weakness, nervousness, precocious sexual maturity, a passionate thirst for life and truth, dreams of an activity as vast as the steppe, restless self-analysis, a poverty of knowledge beside a broad sweep of thought; on the other – an immense plain, a harsh climate, a gray, harsh people with their heavy, cold history, the Tatar yoke, officialdom, poverty, ignorance, the dampness of the capitals, Slavic apathy, and so on... Russian life beats the Russian man so that not even a wet spot remains, beats him the way a thousand-pood stone would. In Europe people perish because life is cramped and stifling; with us, because life is too spacious... There is so much space that a poor little man hasn’t the strength to find his bearings... That is what I think about Russian suicides... Have I understood you rightly? Though, indeed, it is impossible to speak of this in a letter, because there isn’t room. This is a subject for conversation. What a pity you are not in Russia!
Не знаю, понял ли я Вас? Самоубийство Вашего русского юноши, по моему мнению, есть явление, Европе не знакомое, специфическое. Оно составляет результат страшной борьбы, возможной только в России. Вся энергия художника должна быть обращена на две силы: человек и природа. С одной стороны, физическая слабость, нервность, ранняя половая зрелость, страстная жажда жизни и правды, мечты о широкой, как степь, деятельности, беспокойный анализ, бедность знаний рядом с широким полетом мысли; с другой – необъятная равнина, суровый климат, серый, суровый народ со своей тяжелой, холодной историей, татарщина, чиновничество, бедность, невежество, сырость столиц, славянская апатия и проч.... Русская жизнь бьет русского человека так, что мокрого места не остается, бьет на манер тысячепудового камня. В 3 Европе люди погибают оттого, что жить тесно и душно, у нас же оттого, что жить просторно... Простора так много, что маленькому человечку нет сил ориентироваться... Вот что я думаю о русских самоубийцах... Так ли я Вас понял? Впрочем, об этом говорить в письме невозможно, потому что тесно. Эта тема хороша для разговора. Как жаль, что Вы не в России!
With you now it is warm and dry, and I am sure you have already stopped coughing. Smoke a milder tobacco, and above all, buy better cigarette tubes. There is often a good deal more poison in the tubes than in the tobacco itself. Farewell! Keep well, cheerful, and happy.
У Вас теперь тепло и сухо, и я уверен, Вы уже не кашляете. Курите табак полегче, а главное, покупайте гильзы для папирос получше. Часто в гильзах бывает гораздо больше яда, чем в табаке. До свиданья! Будьте здоровы? веселы и счастливы.
Yours sincerely devoted,
Вам искренно преданный
Ant. Chekhov.
Ант. Чехов.