To I. L. Leontyev, 22 February 1888. Moscow.
И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)., 22 февраля 1888 г. Москва.
Headnote
1 Written from Moscow on February 22, 1888, this letter is a sustained literary critique addressed to the writer Ivan Leontyev, known by his pen name Shcheglov, whom Chekhov affectionately calls "Captain." Having finally read through Shcheglov’s books, Chekhov rejects the comparisons reviewers had drawn to Gogol, Tolstoy, and Dostoevsky, proposing instead Pomyalovsky and Daudet, and works through several of Shcheglov’s titles in turn – "The Gordian Knot,Pospelov,The Idyll" – praising their strengths and naming their faults (provincialisms, an overly subjective authorial presence) with characteristic frankness.
2 The letter closes with an unrelated personal request: Chekhov asks Shcheglov to help locate the Petersburg address of Olga Apollonovna Mitrofanova, the well-off sister of a dying, penniless Moscow literary man – her married name identifying her as a doctor’s wife, her husband named as Dmitry Vasilyevich – so that the sister might be reached on the dying man’s behalf. Chekhov mentions in passing that he has just written the vaudeville "The Bear."
February 22, 1888. Moscow.
22 февраля 1888 г. Москва.
February 22.
22 февр.
Dear Captain! I have read all your books, which until now I had only ever read in snatches. If you want my criticism, here it is. First of all, it seems to me that you cannot be compared with Gogol, or Tolstoy, or Dostoevsky, as all your reviewers do. You are a writer sum generis a species unto yourself (Latin). and self-sufficient, like an eagle in the open sky. If comparisons are called for, I would sooner compare you with Pomyalovsky, insofar as he and you are both writers of the petty bourgeoisie. I call you a writer of the petty bourgeoisie not because a purely petty-bourgeois hatred of adjutants and at-home-day people shows through in all your books, but because you, like Pomyalovsky, are drawn to idealizing the drab petty-bourgeois milieu and its happiness. The savory little taverns at Tsypochka’s, Gorich’s love for Nastya, the soldier’s newspaper, the colloquial speech of that milieu so excellently caught, and then the noticeable strain and subjectivity in the description of ma tante’s aunt’s (French). at-home day – all this taken together bears out my claim about your petty-bourgeois cast.
Милый капитан! Я прочитал все Ваши книги, которые до сих пор читывал только урывками. Если хотите моей критики, то вот она. Прежде всего мне кажется, что Вас нельзя сравнивать ни с Гоголем, ни с Толстым, ни с Достоевским, как это делают все Ваши рецензенты. Вы писака sum generis своеобразный (лат.). и самостоятельны, как орел в поднебесье. Если сравнения необходимы, то я скорее всего сравнил бы Вас с Помяловским постольку, поскольку он и Вы – мещанские писатели. Называю Вас мещанским не потому, что во всех Ваших книгах сквозит чисто мещанская ненависть к адъютантам и журфиксным людям, а потому, что Вы, как и Помяловский, тяготеете к идеализации серенькой мещанской среды и ее счастья. Вкусные кабачки у Цыпочки, любовь Горича к Насте, солдатская газета, превосходно схваченный разговорный язык названной среды, потом заметное напряжение и субъективность в описании журфикса у ma tante тетушки (франц.). – всё это, вместе взятое, подтверждает мое положение о Вашем мещанстве.
If you like, I might compare you further with Daudet, too. Your dear, good "horse people" are touched only lightly, but whenever they came before my eyes, it always seemed to me I was reading Daudet.
Если хотите, то я, пожалуй, сравнил бы Вас еще и с Додэ. Ваши милые, хорошие "лошадники" тронуты слегка, но пока они попадались мне на глаза, мне всё казалось, что я читаю Додэ.
In general one must be cautious with comparisons, which, however innocent they may be, always unwittingly provoke suspicions and accusations of imitation and forgery. For the Creator’s sake, do not believe your prosecutors, and go on working as you have worked until now. Your language, your manner, your characters, your long descriptions and your small sketches – all of this in you is your own, original and good.
Вообще надо быть осторожным в сравнениях, которые, как бы они ни были невинны, всегда невольно вызывают подозрения и обвинения в подражании и подделке. Вы, ради создателя, не верьте вашим прокурорам и продолжайте работать так, как доселе работали. И язык, и манера, и характеры, и длинные описания, и мелкие картинки – всё это у Вас свое собственное, оригинальное и хорошее.
The best of your offspring is "The Gordian Knot." It is a work of real substance. What a multitude of figures, and what an abundance of situations! The life of the rented rooms, the Shchuraki, Goloshchapov with his beer-swollen snout, the rain, Lelka and her den of vice, Gorich’s dream, and above all the description of the masquerade at the club – all of this is splendidly done. In this novel you are no carpenter, but a lathe-turner.
Лучшее из Ваших детищ – это "Гордиев узел". Это труд капитальный. Какая масса лиц, и какое изобилие положений! Номерная жизнь, Щураки, Голощапова с опухшим от пива рылом, дождь, Лелька, ее бардачок, сон Горича, особливо описание маскарада в клубе – всё это великолепно сделано. В этом романе Вы не плотник, а токарь.
After "The Knot," "Pospelov" rightly follows in merit. A new figure, and an originally conceived one. Throughout the little tale one senses a Turgenevian cast, and I do not know why the critics overlooked this and did not accuse you of imitating Turgenev. Pospelov is touching; he is a man of ideas and a hero. But, unfortunately, you are subjective to the point of distraction. You ought not to have described yourself. In truth it would have been better if you had slipped a woman into his path and poured your own feelings into her instead...
За "Узлом" по достоинству следует "Поспелов". Лицо новое и оригинально задуманное. Во всей повестушке чувствуется тургеневский пошиб, и я не знаю, почему это критики прозевали и не обвинили Вас в подражании Тургеневу. Поспелов трогателен; он идейный человек и герой. Но, к сожалению, Вы субъективны до чёртиков. Вам не следовало бы описывать себя. Право, было бы лучше, если бы Вы подсунули ему на дороге женщину и свои чувства вложили в нее...
I put "The Idyll" last of all, though I know you are fond of it. The beginning and the end are fine, held to strictly and skillfully, but in the middle one senses a good deal of slackness. To begin with, you have spoiled the whole music of it with provincialisms, which are scattered thickly through the middle section. "Little taverns," "unlatch the door," "says" and so forth – for none of this will a true Russian thank you. The language is liberally marred, "Bombochka" crops up too often, Agishev is somewhat pale... Best of all is the description of the mazurka...
"Идиллию" я ставлю в конце всего, хотя и знаю, что Вы ее любите. Начало и конец прекрасны, строго и умело выдержаны, в середине же чувствуется большая распущенность. Начать хоть с того, что всю музыку Вы испортили провинциализмами, которыми усыпана вся середка. Кабачки, отчини дверь, говорит и проч. – за всё это не скажет Вам спасиба великоросс. Язык щедро попорчен, Бомбочка часто попадается на глаза, Агишев бледноват... Лучше всего – описание мазурки...
On the whole, having read all your books, one comes away with a quite definite impression, one that speaks strongly in favor of your future. Now, if to the books one adds your plays as well – "The Summer Husband," "Mignon," "The Rattlesnake" – and if, further, one takes into account your "aristocratic slowness" and your bent for the scholar’s desk ("The Russian Thinker"), then one is forced to settle on the conclusion that you are a figure of real weight. You, quite apart from talent, are versatile, like an actor of the old school who plays equally well in tragedy, in vaudeville, in operetta, and in melodrama. This versatility, which is found in neither Albov, nor Barantsevich, nor Yasinsky, nor even Korolenko, may serve as a symptom not of dissipation, as some critics think, but of inner richness. I salute you with all my heart.
В общем, по прочтении всех Ваших книг получается весьма определенное впечатление, сильно говорящее в пользу Вашей будущности. Теперь, если к книгам прибавить еще Ваши пьесы, "Дачного мужа", "Миньону", "Гремучую змею", если к тому же еще принять во внимание Вашу "аристократическую медлительность" и наклонность к кабинетному труду ("Русский мыслитель"), то придется остановиться на решении, что Вы величина. Вы, не говоря уж о таланте, разнообразны, как актер старой школы, играющий одинаково хорошо и в трагедии, и в водевиле, и в оперетке, и в мелодраме. Это разнообразие, которого нет ни у Альбова, ни у Баранц, ни Ясинского, ни даже у Короленко, может служить симптомом не распущенности, как думают иные критики, а внутреннего богатства. Салютую Вам от души.
Now a request. A Moscow literary man is dying of consumption. He has not a kopeck to his name. He has a well-off sister living in Petersburg, whose address is unknown. Could you, my dear fellow, find out her address at the address bureau? Her name is this: she is a doctor’s wife, Olga Apollonovna Mitrofanova. Her husband is Dmitry Vasilyevich. Is she still alive? Find out – be a father to him.
Теперь просьба. Умирает от чахотки один моск литератор. Ни гроша денег. Есть у него богатая сестра, живущая в Питере. Адрес ее неизвестен. Не можете ли Вы, голубчик, узнать в адресном столе ее адрес? Зовут ее так: жена врача Ольга Аполлоновна Митрофанова. Муж ее Дмитрий Васильевич. Жива ли она? Узнайте, будьте отцом родным.
I am doing nothing. Out of idleness I have written a little vaudeville, "The Bear." Farewell, keep well. Forgive me for the criticism.
Ничего не делаю. От нечего делать написал водевиль "Медведь". Прощайте, будьте здоровы. Простите за критику.
Your A. Chekhov.
Ваш А. Чехов.