To Ya. P. Polonsky, 22 February 1888. Moscow.
Я. П. ПОЛОНСКОМУ, 22 февраля 1888 г. Москва.
Headnote
1 Written from Moscow on February 22, 1888, this letter thanks the poet Yakov Polonsky for a letter and for his poem "At the Door," which arrived, Chekhov notes, while the actor V. N. Davydov happened to be visiting – so that Chekhov heard the poem read aloud by a professional performer. He reports that the household loved it, with the exception of the ladies, who objected to one grim line.
2 Asked what he has been writing, Chekhov confesses that since finishing "The Steppe" he has done almost nothing serious: an abandoned gloomy story, the light vaudeville "The Bear," and little else. He jokes about the incongruity between his "serious" ambitions and his taste for trifles, half-fearing the disapproval of the earnest "Severny Vestnik" circle. He closes with a promise to visit Polonsky in Petersburg in March and warm wishes for his health and fortune.
February 22.
22 февр.
Thank you, dear Yakov Petrovich, both for your letter and for the poem "At the Door." Both have been received, read, and put away in the family archive for posterity – which, I hope, I too shall have. "At the Door" arrived just at the moment when the actor V. N. Davydov, whom you know, was sitting with me. And so I had the good fortune to hear a fine poem in a fine reading. The poem pleased me very much, and all my household as well; though the ladies protested against the line "And a stench hung on the stairs." Once again I thank you, and ask you to believe that I shall never forget your flattering, encouraging attention to me.
Благодарю Вас, уважаемый Яков Петрович, и за письмо, и за стихотворение "У двери". То и другое получено, прочтено и спрятано в семейный архив для потомства, которое, надеюсь, будет и у меня. "У двери" пришло как раз в то время, когда у меня сидел известный Вам актер В. Н. Давыдов. И таким образом я сподобился услышать хорошее стихотворение в хорошем чтении. Мне и всем моим домочадцам стихотворение очень понравилось; впрочем, дамы протестовали против стиха "И смрад стоял на лестнице". Еще раз благодарю и прошу Вас верить, что я никогда не забуду Вашего лестного для меня, ободряющего внимания.
You ask in your letter what I am writing. Since "The Steppe" I have done almost nothing. I began a gloomy story in the manner of Albov, wrote about half a signature of it (not too badly), and dropped it until March. Out of idleness I wrote a slight, Frenchified little vaudeville called "The Bear," began a small story for "Novoye Vremya," and nothing more. The whole of February has gone by for nothing. I paced from corner to corner, or read my medicine. "The Steppe" took so much sap and energy out of me that it will be a long while yet before I take up anything serious.
Вы спрашиваете в письме, что я пишу. После "Степи" я почти ничего не делал. Начал было мрачный рассказ во вкусе Альбова, написал около полулиста (не особенно плохо) и бросил до марта. От нечего делать написал пустенький, французистый водевильчик под названием "Медведь", начал маленький рассказ для "Нового времени", и больше ничего. Весь февраль проболтался зря. Ходил из угла в угол или же читал свою медицину. На "Степь" пошло у меня столько соку и энергии, что я еще долго не возьмусь за что-нибудь серьезное.
Ah, if they find out at "Severny Vestnik" that I write vaudevilles, they will excommunicate me! But what is one to do when one’s hands itch and one wants to get up to some tra-la-la! However hard I try to be serious, nothing comes of it, and the serious in me is forever alternating with the trivial. Such must be my star. And speaking seriously, it is quite possible that this "star" is a symptom that a serious, solid worker will never be made of me.
Ах, если в "Северном вестнике" узнают, что я пишу водевили, то меня предадут анафеме! Но что делать, если руки чешутся и хочется учинить какое-нибудь тру-ла-ла! Как ни стараюсь быть серьезным, но ничего у меня не выходит, и вечно у меня серьезное чередуется с пошлым. Должно быть, планида моя такая. А говоря серьезно, очень возможно, что эта "планида" служит симптомом, что из меня никогда не выработается серьезный, основательный работник.
I shall certainly be in Petersburg in early or mid-March, and shall certainly avail myself of your kind invitation and call on you. Allow me to wish you every good thing, health and money above all, and to remain sincerely devoted to and respectful of you,
Я обязательно буду в Петербурге в начале или середине марта и обязательно воспользуюсь Вашим любезным приглашением и побываю у Вас. Позвольте пожелать Вам всего хорошего, наипаче здоровья и денег, и пребыть душевно преданным, уважающим