A. N. Maslov (Bezhetsky), 7 April 1888. Moscow.
А. Н. МАСЛОВУ (БЕЖЕЦКОМУ), 7 апреля 1888 г. Москва. 7 апреля.
Headnote
1 Written from Moscow on 7 April 1888 to Alexei Nikolaevich Maslov, a fellow writer better known under his pen name "Bezhetsky," answering a letter of his about placing work with the journal "Russkaya mysl" ("Russian Thought").
2 Chekhov reports candidly on his talk with the critic Viktor Goltsev, one of the journal’s editors: Bezhetsky’s work will be welcome there, but he shouldn’t expect a personal letter from Goltsev’s circle, whom Chekhov skewers at length – kind enough as people, he says, but gracelessly stiff as editors, and he extends this into a mock-zoological riff comparing them to dachshunds founding a whole school that will warp Moscow’s literary taste, naming the writer Grigory Machtet as that school’s product. He then turns practical: money troubles (his own "three hundred roubles," earned from "The Steppe" and "Twilight," is tied up for a family move and he is living "on glory alone"), a half-joking prescription of potassium bromide for Bezhetsky’s fear of subject matter, and firm encouragement to write a comedy, citing the provincial success of his own play "Ivanov" in Stavropol. It closes with news of an invitation from the conservative journal "Grazhdanin" and greetings to mutual acquaintances – Alexei Suvorin, a "Viktor Petrovich," and a "Petersen."
7 April 1888. Moscow. 7 April.
7 апреля 1888 г. Москва. 7 апреля.
Dearest
Добрейший
Alexei Nikolaevich! Before I leave, let me answer your letter. Yes, I am a tactful man – that is, I very often can’t bring myself to say or write the plain truth – but I assure you I hid nothing of my conversation with Goltsev. At "Russkaya mysl" they will indeed be glad of your work. There’s no reason they shouldn’t be.
Алексей Николаевич! Пока я еще не уехал, отвечаю на Ваше письмо. Да, я деликатный человек, т. е. очень часто не решаюсь говорить и писать правду, но, уверяю Вас, я не скрыл ничего из разговора с Гольцевым. В "Русской м" в вамом деле рады будут Вашему сотрудничеству. Нет причин, почему бы им не радоваться.
You will not get a letter from Goltsev. Why? I’ll tell you plainly, if you like: that whole Goltsev crowd are good, kind people, but exceedingly ungracious. Whether it’s bad manners, or slow wits, or whether their two-kopeck success has clouded their eyes – the devil only knows – but don’t expect a letter out of them. Don’t expect from them so much as sympathy or plain attention... The one thing they might, perhaps, gladly grant you and all Russians is a constitution; anything short of that they consider beneath their lofty calling. As for asking them to write to you, I was never authorized to do that; had I proposed writing you such a letter, they would have taken the suggestion for a request and started putting on airs. To the devil with them!
Письма от Гольцева Вы не получите. Почему? Если хотите, то я не скрою от Вас: все эти Гольцевы хорошие, добрые люди, но крайне нелюбезные. Невоспитаны ли они, или недогадливы, или же грошовый успех запорошил им глаза – чёрт их знает, но только письма от них не ждите. Не ждите от них ни участия, ни простого внимания... Только одно они, пожалуй, охотно дали бы Вам и всем россиянам – это конституцию, всё же, что ниже этого, они считают несоответствующим своему высокому призванию. Просить же их о письме к Вам я не был уполномочен; если бы я предложил написать Вам это письмо, то предложение они приняли бы за просьбу и стали бы ломаться. Ну их к лешему!
I won’t hide from you that as people I’m indifferent to them – I might even say I feel for them, since to a man they’re failures, unhappy souls who’ve suffered no little in their lives... But as editors and men of letters I can barely stand them. I’ve never once been published by them and never felt their dreary censorship on my own back, but my heart tells me they’re smothering something, strangling it, that they’re up to their ears in lies – their own and other people’s. It strikes me that these literary dachshunds (dachshunds, it seems to me – long-bodied, short-legged, sharp-muzzled – are a cross between mutts and crocodiles; and Moscow’s editors are a cross between bureaucrat-professors and talentless men of letters) – well then, it strikes me that these dachshunds, puffed up by their success and by the lackey praise of their toadies, will raise up around themselves a whole school, an order, that will manage to twist out of all recognition those literary tastes and views for which Moscow has been famous since ancient times, the way it’s famous for its round loaves. Read Machtet, a nursling of that school who now enjoys enormous success in Moscow; read the feuilletons in the "Russkiye vedomosti," and you’ll appreciate my unease.
Не скрою от Вас, что как к людям я к ним равнодушен, даже, пожалуй, еще симпатизирую, так как они всплошную неудачники, несчастные и немало страдали в своей жизни... Но как редакторов и литераторов я едва выношу их. Я ни разу еще не печатался у них и не испытал на себе их унылой цензуры, но чувствует мое сердце, что они что-то губят, душат, что они по уши залезли в свою и чужую ложь. Мне сдается, что эти литературные таксы (мне кажется, что таксы, длиннотелые, коротконогие, с острыми мордами, представляют собой помесь дворняжек с крокодилами; московские редакторы – это помесь чиновников-профессоров с бездарными литераторами) – итак, мне сдается, что эти таксы, вдохновленные своим успехом и лакейскими похвалами своих блюдолизов, создадут около себя целую школу или орден, который сумеет извратить до неузнаваемости те литературные вкусы и взгляды, которыми издревле, как калачами, славилась Москва. Прочтите ВыМачтета, питомца этой школы, пользующегося теперь в Москве громадным успехом, прочтите фельетоны "Русских ведомостей", и Вы оцените мое беспокойство.
I’ve long been invited to "Russkaya mysl," but I’ll go there only in direst need. I can’t do it!!! It’s quite possible I’m wrong, so don’t take this letter as advice against working for "Russkaya mysl" – though I confess I would rather see you in any Petersburg journal than in "Russkaya mysl."
Меня давно уже зовут в "Русскую м", но я пойду туда только в случае крайней нужды. Не могу!!! Весьма возможно, что я ошибаюсь, а потому не примите это письмо за совет не работать в "Р м", хотя, признаюсь, мне приятнее было бы видеть Вас в любом петербургском> журнале, чем в "Р м".
You have only three roubles in your pocket, while I have a whole three hundred! That’s all that’s left me from "The Steppe" and "Twilight." But since my sister has hidden that money away for our move to the dacha, I’m sitting here without a kopeck and living on nothing but glory.
As for your fear of subjects, that’s a hard thing to cure. Take Kalium bromatum. I don’t trust my own subjects either. For some reason it seems to me that to believe in one’s own subjects and ideas, one has to be either a German or, like Barantsevich, married with six children.
Что касается Вашего страха перед сюжетами, то излечить его трудно. Принимайте Kalium bromatum. Я тоже не доверяю своим сюжетам. Мне почему-то кажется, что для того, чтобы верить в свои сюжеты и мысли, нужно быть немцем или, как Баранцевич, быть женатым и иметь 6 человек детей.
I advised you to write a comedy, and I advise it again. It will do you no harm and will bring in some income. My "Ivanov," if you can believe it, even played in Stavropol. As for its performance, you’ve nothing to fear. First, you have an excellent ear for dialogue; second, any ignorance of the stage will be more than made up for by the play’s literary merits. Only don’t stint on the women, and don’t give your spleen free rein.
Я советовал Вам писать комедию и еще раз советую. Она вреда Вам не принесет, а доход даст. Мой "Иванов", можете себе представить, даже в Ставрополе шел. Что же касается исполнения, то бояться Вам нечего. Во-первых, у Вас прекрасный разговорный язык, во-вторых, незнание сцены вполне окупится литературными достоинствами пьесы, Только не скупитесь на женщин и не давайте воли Вашей селезенке.
What a long letter I’ve rattled off to you, though! I’m dying to be idle, and I’m glad of any excuse to write someone a letter or go loafing about the streets.
Какое, однако, я Вам длинное письмо намахал! Ужасно хочется бездельничать, и рад случаю, чтобы написать кому-нибудь письмо или пошляться по улице.
Yesterday I received an invitation from "Grazhdanin."
Вчера получил приглашение от "Гражданина".
I have the honor to remain, with respect – forgive the expression – a beginning writer,
Имею честь быть с почтением, извините за выражение, начинающий писатель