To A. N. Pleshcheyev, 15 September 1888. Moscow.
А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ, 15 сентября 1888 г. Москва.
Headnote
1 Written from Moscow on 15 September 1888 to the poet and editor Alexei Pleshcheev at "Severny Vestnik" ("The Northern Herald"). Chekhov opens by apologizing for a mix-up: he had promised a story for the October issue, not realizing the confusion between the month he meant to write in and the issue it would actually appear in, and asks Pleshcheev and his wife, Anna Mikhailovna, to forgive the absent-mindedness. He promises the story – eventually "A Nervous Breakdown" ("Припадок") – for November instead.
2 The bulk of the letter concerns a proposed memorial collection for the recently deceased writer Vsevolod Garshin. Chekhov feels honor-bound to contribute out of personal affection and gratitude to Garshin, but worries he has no subject fit for the collection; he sketches out the idea that would become "A Nervous Breakdown" – a sensitive young man’s first visit to a brothel – and presses Pleshcheev for assurance that censorship won’t gut the story’s substance. He then reflects wryly on his own prolific output over the past season, contrasts himself with the tirelessly productive Saltykov-Shchedrin and Ivan Leontyev (Shcheglov), and turns to practical and domestic matters: plans to buy a small farm near the Lintvaryov estate, worries (waved off) about bank debt, and building plans involving his brother Mikhail’s help.
3 Chekhov closes with literary gossip – concern over the departures of Vladimir Korolenko and Nikolai Mikhailovsky from "Severny Vestnik," and disdain for their prospective replacements, the critics Protopopov and "Impacatus" (a pen name) – travel advice steering Pleshcheev away from the Crimea and toward the Caucasus, a note on the Pleshcheev family’s son heading to the conservatory, and closing regards.
15 September 1888. Moscow.
15 сентября 1888 г. Москва.
15 Sept.
15 сент.
Dear Alexei Nikolaevich, don’t order the execution, order me a word in! I see now that when I promised you a story for the October issue, all the arithmetic in my head got tangled up. Traveling to Moscow, I decided that in September I would write for "Severny Vestnik," finish it by the 1st or 2nd of October, and send it off no later than the 5th of October... And it’s that scoundrelly "October" that got muddled in my skull with the "October issue." Having started writing at the beginning of September, there was no way I could possibly make it into the issue that goes to press in September! I earnestly beg you and Anna Mikhailovna to forgive me for my absent-mindedness. My story will be in the November issue – that is beyond all doubt (if you don’t reject it). I am writing it little by little, and it is coming out angry, because I myself am terribly angry...
Милый Алексей Николаевич, не велите казнить, велите слово вымолвить! Теперь вижу, что, когда я обещал Вам рассказ для октябрьской книжки, в моей голове перепуталась вся арифметика. Едучи в Москву, я решил в сентябре писать для "Сев вестника", кончить к 1–2 октября и послать не позже 5-го октября... Вот это-то канальское "октября" и перепуталось в моей башке с "октябрьской" книжкой. Начав писать в начале сентября, я никоим образом не мог бы поспеть к той книжке, которая печатается в сентябре! Прошу убедительно Вас и Анну Михайловну простить меня за рассеянность. В ноябрьской книжке рассказ мой будет – это вне всякого сомнения (если не забракуете его). Я пишу его помаленьку, и выходит он у меня сердитый, потому что я сам сердит ужасно...
As for the Garshin memorial collection, I don’t know what to tell you. I don’t want to withhold a story. In the first place, people like the late Garshin I love with my whole soul and I consider it my duty to publicly declare my sympathy for them; in the second place, Garshin in the last days of his life concerned himself a great deal with my person, which I cannot forget; in the third place – to decline participation in the collection would be to act not like a comrade, that is to say, like a swine. I feel all this to the marrow of my bones, but imagine my absurd situation! I decidedly have no subjects fit in any way for the collection.
Что касается гаршинского сборника, то не знаю, что и сказать Вам. Не дать рассказа – не хочется. Во-первых, таких людей, как покойный Гаршин, я люблю всей душой и считаю своим долгом публично расписываться в симпатии к ним; во-вторых, Гаршин в последние дни своей жизни много занимался моей особой, чего я забыть не могу; в-третьих – отказаться от участия в сборнике значит поступить не по-товарищески, сиречь по-свински. Всё это я чувствую до мозга костей, но представьте мое нелепое положение! У меня решительно нет тем, сколько-нибудь годных для сборника.
Everything I have is either very vulgar, or very cheerful, or very long... There was one unimportant little subject, and even that one I’ve already put to use, sending it in the form of a short sketch to "Novoye Vremya," where I’ve gotten myself up to my ears in debt... However, I do have one more theme: a young man of Garshin’s own stamp, uncommon, honest, and deeply sensitive, finds himself for the first time in his life in a house of ill repute. Since serious things must be spoken of seriously, in this story everything will be called by its real name. Perhaps I shall manage to write it so that it produces, as I would wish, an oppressive impression; perhaps it will turn out well and will do for the collection, but can you guarantee me, my dear fellow, that the censor or the editorial board itself won’t snatch out of it precisely what I consider important in it? After all, the collection is illustrated, and so it’s subject to censorship. If you can guarantee that not a single word will be struck out, then I’ll write the story in two evenings; but if you can’t vouch for that, then wait a week, and I’ll give you my final answer – perhaps I’ll think of a subject!
Всё, что есть, или очень пошло, или очень весело, или очень длинно... Был один неважный сюжетец, да и тот я уже пустил в дело и в образе небольшого очерка послал в "Новое время", где я по уши залез в долги... Впрочем, есть у меня еще одна тема: молодой человек гаршинской закваски, недюжинный, честный и глубоко чуткий, попадает первый раз в жизни в дом терпимости. Так как о серьезном нужно говорить серьезно, то в рассказе этом все вещи будут названы настоящими их именами. Быть может, мне удастся написать его так, что он произведет, как бы я хотел, гнетущее впечатление; быть может, он выйдет хорош и сгодится для сборника, но поручитесь ли Вы, милый, что цензура или сама редакция не выхватят из него то, что в нем я считаю за важное? Ведь сборник иллюстрированный, стало быть, цензурный. Если поручитесь, что ни одно слово не будет вычеркнуто, то я напишу рассказ в два вечера; если же ручаться нельзя, то погодите недельку, я дам Вам мой окончательный ответ: авось надумаю сюжет!
Glory to the prolific Shchedrin and Shcheglov! Of course, it’s better to work a great deal than to do nothing, and your reproach addressed to young writers is entirely deserved. On the other hand, though, prolific writing does not become every writer. Take me, for example. In the season now past I wrote "The Steppe," "Lights," a play, two vaudevilles, a mass of small stories, began a novel... and what came of it? If you wash a hundred poods of that sand, you’ll get (not counting the fee) five zolotniks of gold, and that’s all.
Исполать многопишущим Щедрину и Щеглову! Конечно, много работать лучше, чем ничего не делать, и Ваш упрек по адресу молодых писателей вполне заслужен. С другой же стороны, многописание к лицу не всякому писателю. Взять бы хоть меня, к примеру. В истекший сезон я написал "Степь", "Огни", пьесу, два водевиля, массу мелких рассказов, начал роман... и что же? Если промыть 100 пудов этого песку, то получится (если не считать гонорара) 5 золотников золота, только.
All the same, in the coming season too I won’t be able to avoid writing a great deal. I shall strain every nerve to earn as much money as possible, so as to spend another summer doing nothing again... Ah, how sick I am of Moscow! Autumn has only just begun, and already I’m dreaming of spring.
Все-таки мне и в предстоящий сезон не избежать многописания. Буду во все лопатки стараться заработать возможно больше денег, чтобы опять провести лето, ничего не делая... Ах, как мне опостылела Москва! Осень еще только началась, а уж я помышляю о весне.
I’ve put off buying the farm until December. You’re afraid I’ll entangle myself in the bank’s chains. That’s hardly possible. The fact is, I’m buying a trifle, and I’ll have to pay the bank no more than what I pay every year for a summer cottage, that is, 100 to 150 to 200 roubles, and I can manage that. And a bank debt, with average earnings, can be knocked off in two or three years. And if I take it into my head to build, then even the most expensive structure – six or seven rooms, high-ceilinged, with proper floors – will cost no more than a thousand roubles, which I can either advance in three installments over the summer or simply earn by summer. At first the roof will be thatched (which in Poltava province is done very handsomely), we’ll paint the floors and windows ourselves (Misha paints excellently), and we’ll do a good deal ourselves besides, for we were trained to it from childhood. The main thing is furniture and furnishings. Without comfort, even the finest house will seem the devil knows what. And furniture I have none of. Alas!
Покупку хутора я отложил до декабря. Вы боитесь, чтобы я не опутал себя банковскими цепями. Едва ли это возможно. Дело в том, что я покупаю пустяки, и в банк мне придется платить не более того, что я ежегодно плачу за дачу, т. е. 100–150–200 руб., а на это меня хватит. А банковский долг при среднем заработке можно будет похерить в 2–3 года. Если же вздумаю строиться, то самая дорогая постройка в б–7 комнат, высоких, с полами, обойдется не дороже тысячи рублей, которую я могу летом авансировать в трех местах или же просто заработать к лету. Крыша в первое время будет соломенная (что в Полтавской губ. очень красиво делается), полы и окна выкрасим сами (Миша отлично красит), и многое сами сделаем, ибо к этому с малолетства приучены. Главное – мебель и обстановка. Если нет комфорта, то самый хороший дом покажется чёрт знает чем. А мебели-то у меня и нет. Увы!
If your guess about Korolenko is correct, that’s a great pity. Korolenko is irreplaceable. People love and read him, and besides, he is a very good man. Frankly speaking, it grieves me that Mikhailovsky too is no longer working at "Severny Vestnik." He is talented and intelligent, though he had grown rather dull of late; to replace him with Protopopov or with Impacatus is as hard as replacing the moon with a candle.
Если Ваша догадка относительно Короленко справедлива, то очень жаль. Короленко незаменим. Его любят и читают, да и человек он очень хороший. Откровенно говоря, мне грустно, что и Михайловский уже больше не работает в "Сев вестн". Он талантлив и умен, хотя и скучноват был в последнее время; заменить его Протопоповым или Impacatus’ом так же трудно, как заменить луну свечкой.
Probably next summer, at least until July, we shall again be living with the Lintvaryovs. I don’t advise you to go to the Crimea; if you want to be truly overwhelmed by nature and gasp at it, go to the Caucasus instead. Bypassing resorts like Kislovodsk, take the Georgian Military Road to Tiflis, from there to Borzhom, and from Borzhom across the Suram Pass to Batum. It’s cheaper than living in Jew-ridden Yalta.
Вероятно, будущим летом, по крайней мере до июля, мы опять будем жить у Линтваревых. В Крым ехать я Вам не советую; уж коли хотите ошеломиться природой и ахнуть, то поезжайте на Кавказ. Минуя курорты вроде Кисловодска, поезжайте по Военно-грузинской дороге в Тифлис, оттуда в Боржом, из Боржома через Сурамский перевал в Батум. Это дешевле, чем житье в жидовствующей Ялте.
Regards to all your family, and to Leontyev.
Поклон всем Вашим и Леонтьеву.
Be happy.
Будьте счастливы.
Your A. Chekhov.
Ваш А. Чехов.
I shall be in Petersburg in November.
В Питере буду в ноябре.