To A. S. Suvorin, 14 October 1888. Moscow.
A. С. СУВОРИНУ, 14 октября 1888 г. Москва.
Headnote
1 Written from Moscow on 14 October 1888 to Alexei Suvorin, this letter continues the run of correspondence begun with the long letter of 2 October and the brief note of 10 October. It answers Suvorin’s last letter point by point – Chekhov’s own coughing up of blood, Suvorin’s recent kindness toward Chekhov’s troubled brother, a bout of fever in the household’s young lodger, an unstageable play, and a bit of literary business – before closing with an unexpected second item that is NOT part of the letter to Suvorin proper.
14 Oct.
14 окт.
Hello again, Alexei Sergeyevich! Jean Shcheglov probably passed on to you yesterday or today my letter enclosing the story by my protege Yezhov. Today I’m writing in answer to your last letter. First, about the coughing up of blood... I first noticed it in myself three years ago, in the District Court: it lasted some three or four days and caused no small commotion in my soul and in my apartment. It was copious. The blood was coming from the right lung. After that I noticed blood in myself about twice a year, sometimes copious, that is, thickly coloring every bit of spit, sometimes not copious... The day before yesterday, or the day before that – I don’t remember – I noticed blood in myself; it was there yesterday too, but today it’s gone already. Every winter, autumn, and spring, and on every damp summer day, I cough. But all this frightens me only when I see blood: in blood flowing from the mouth there is something ominous, as in a lurid glow in the sky. But when there’s no blood, I don’t get alarmed and don’t threaten Russian literature with "yet another loss." The fact is that consumption or some other serious lung ailment is recognized only by a whole combination of symptoms, and in my case that very combination is precisely what’s missing. Bleeding from the lungs is not in itself serious; sometimes blood pours from the lungs for a whole day, gushing, and the whole household and the patient himself are in terror, but it ends with the patient not ending – and that’s the case more often than not. So take note, just in case: if someone who is known not to be consumptive suddenly starts bleeding from the mouth, there’s no need to be horrified. A woman can lose half her blood with impunity, and a man a little less than half.
Еще раз здравствуйте, Алексей Сергеевич! Жан Щеглов, вероятно, вчера или сегодня передал Вам мое письмо со вложением рассказа моего протеже Ежова. Сегодня пишу ответ на Ваше последнее письмо. Сначала о кровохарканье... Впервые я заметил его у себя 3 года тому назад в Окружном суде: продолжалось оно дня 3–4 и произвело немалый переполох в моей душе и в моей квартире. Оно было обильно. Кровь текла из правого легкого. После этого я раза два в год замечал у себя кровь, то обильно текущую, т. е. густо красящую каждый плевок, то не обильно... Третьего дня или днем раньше – не помню, я заметил у себя кровь, была она и вчера, сегодня ее уже нет. Каждую зиму, осень и весну и в каждый сырой летний день я кашляю. Но всё это пугает меня только тогда, когда я вижу кровь: в крови, текущей изо рта, есть что-то зловещее, как в зареве. Когда же нет крови, я не волнуюсь и не угрожаю русской литературе "еще одной потерей". Дело в том, что чахотка или иное серьезное легочное страдание узнаются только по совокупности признаков, а у меня-то именно и нет этой совокупности. Само по себе кровотечение из легких не серьезно; кровь льется иногда из легких целый день, она хлещет, все домочадцы и больной в ужасе, а кончается тем, что больной не кончается – и это чаще всего. Так и знайте на всякий случай: если у кого-нибудь, заведомо не чахоточного, вдруг пойдет ртом кровь, то ужасаться не нужно. Женщина может потерять безнаказанно половину своей крови, а мужчина немножко менее половины.
If the bleeding that happened to me in the District Court had been a symptom of incipient consumption, I would long since have been in the next world – that’s my logic.
Если бы то кровотечение, какое у меня случилось в Окружном суде, было симптомом начинающейся чахотки, то я давно уже был бы на том свете – вот моя логика.
As for my brother, I have only to thank you. You’ll agree it would have been a bad thing if a man who hallucinates, or who lies compulsively when on a drinking bout, had been left without any moral support at all. You wrote to me, I wrote to him, and between the two of us we did what needed doing. If not for your letter about my brother, a great deal would have remained unclear to me, and that is worse than any amount of distress.
Что касается брата, то я должен только благодарить Вас. Согласитесь, что было бы нехорошо, если бы галлюцинирующий или запойно лгущий человек был бы оставлен без всякой нравственной поддержки. Вы написали мне, я написал ему, и оба мы сделали так, как нужно. Если бы не Ваше письмо о брате, то многое мне не было бы понятно, а это хуже всяких огорчений.
For a full twenty-four hours my lodger, the schoolboy, Ashanin’s grandson, lay in bed with a temperature of 40°, a headache, and delirium. Imagine the general terror, and mine especially! His mother is a woman of a rare and likeable sort. I was tormented by the question: send her a telegram or not? A telegram would have stunned her – the boy is her only son – but not to send one – I have no right. Fortunately, the fledgling revived, and the question resolved itself. By the way: the fledgling’s form-master came from the gymnasium to see him, a downtrodden man, cowed by official circulars, none too bright, and hated by the children for his severity (his method is to take hold of a boy by the shoulders and shake him; imagine the hands of someone you hate clamped onto your own shoulders). He grew embarrassed in my presence, never once sat down, and complained the whole time about his superiors, who have turned schoolmasters like him into drill-sergeants. The two of us played the liberal a bit, talked about the south (it turned out we were fellow countrymen), sighed together... When I said to him: "And how freely one breathes in our southern gymnasiums!" – he gave a hopeless wave of the hand and left.
Цельте сутки мой жилец-гимназист, внук Ашанина, пролежал в постели с темпер в 40°, с головной болью и с бредом. Представьте всеобщий ужас, а в особенности мой! Его мать такая симпатичная женщина, каких мало. Меня мучил вопрос: посылать ей телеграмму или нет? Телеграмма ошеломила бы ее – мальчишка у нее единственный сын,– а не послать телеграммы – не имею права. К счастью, птенец ожил, и вопрос решился сам собою. Кстати: приходил из гимназии классный наставник птенца, человек забитый, запуганный циркулярами, недалекий и ненавидимый детьми за суровость (у него прием: взять мальчика за плечи и трепать его; представьте, что в Ваши плечи вцепились руки человека, которого Вы ненавидите). Он у меня конфузился, ни разу не сел и всё время жаловался на начальство, которое их, педагогов, переделало в фельдфебелей. Оба мы полиберальничали, поворили о юге (оказались земляками), повздыхали... Когда я ему сказал: – А как свободно дышится в наших южных гимназиях! – он безнадежно махнул рукой и ушел.
Form-masters are obliged to visit their pupils’ homes; their position is absurd, especially when, arriving at a pupil’s house, they find a crowd of guests there: the embarrassment is general.
Классные наставники обязаны посещать квартиры учеников; положение их дурацкое, особенно когда, придя к ученику, они застают толпу гостей: конфуз всеобщий.
I’ll have a word about "The Seducer of Seville" at Korsh’s, sound out the actors, but it’s hardly likely to be staged! It would need special sets and costumes, and Korsh is stingy in the extreme. And there’s no one there to act it. Advise Maslov, if he has no time to write comedies, to take up vaudevilles instead... After all, the difference between a full-length play and a one-act piece is only a matter of quantity. And you too should quietly write a vaudeville a one-act drama or comedy. (under a pseudonym), and while I’m at it, I’ll enroll you in the Dramatic Society.
О "Севильском обольстителе" я поговорю у Корша, позондирую актеров, но едва ли поставят! Ведь нужны специальные декорации и костюмы, а Корш скупехонек. И играть у него некому. Посоветуйте Маслову, если нет времени писать комедии, приняться за водевили... Ведь между большой пьесой и одноактной разница только количественная. Напишите и Вы потихоньку водевиль одноактную драму или комедию. (с псевдонимом), кстати, я запишу Вас в Драматич общество.
Keep well.
Будьте здоровы.
Yours, A. Chekhov.
Ваш А. Чехов.
A sample of the letters my teacher-brother receives:
Образчик писем, получаемых братом-учителем:
Much-esteemed Ivan Pavlovich!
Многоуважаемый Иван Павлович!
I have the honor to inform you that my son, Nikolai Rensky, was not in class on the 12th of this month, at our insistence. On the evening of the 11th he was at church, watching a wedding, and was locked in the church through the sexton’s oversight. Two hours later we brought him home, after a long search. Fearing that the fright might have a weakening effect on his nervous system, we kept him home the next day so that he might calm down.
Честь имею сообщить Вам, что мой сын, Николай Ренский, не был 12-го дня сего месяца в классе по нашему настоянию. 11-го дня вечером он был в церкви, смотрел свадьбу и был заперт, по недосмотру трапезника, в церкви. Чрез 2 часа мы его, после долгих поисков, привели домой. Из боязни, что испуг мог воздействовать расслабляющим образом на его нервную систему, мы на другой день оставили его дома, чтобы ему успокоиться.
1888. Oct. 13th.
1888 г. Окт. 13 дня.
Your obedient servant,
Покорный Ваш слуга
Deacon Dmitri Nikiforovich Rensky.
Диакон Димитрий Никифорович Ренский.