To A. S. Suvorin, 27 October 1888. Moscow.
А. С. СУВОРИНУ, 27 октября 1888 г. Москва.
Headnote
1 Written from Moscow on 27 October 1888 to Alexei Suvorin, this letter continues the run of correspondence that includes the detailed "Wood Demon" playbill letter of 18 October and the letter of 24 October. It is one of Chekhov’s most extended statements of literary aesthetics – on the artist’s relationship to "questions" versus "answers" in fiction – prompted by a comment Suvorin had evidently made about the unfinished-feeling hero of Chekhov’s story "The Name-Day" ("Именины"). Around this core discussion cluster shorter items: recommendations for two young writers, theater and vaudeville news, a self-portrait of Chekhov’s working method and its discontents, domestic and medical inquiries, and a closing run of brief, almost telegraphic remarks.
2 The letter opens with dateline and a compressed re-dating (1-2), then assesses the young writer Nikolai Yezhov’s talent and character in a hunting metaphor (3) before launching into the letter’s central essay: that the artist’s duty is not to resolve specialized questions but only to pose them correctly, illustrated with "Anna Karenina" and "Eugene Onegin" (4-5). Chekhov then recommends a second young writer, A. Gruzinsky (Lazarev), as more talented than Yezhov (6), reports on seeing off "Alexei Alexeyevich" with advice about his sleep habits and recalls their time together in Feodosia (7), and gives brief theater news: "The Bear" opening at Korsh’s the next day, and a new two-man, one-woman vaudeville finished (8). The letter’s longest section (9) answers Suvorin’s criticism of the unfinished hero of "The Name-Day" at length, describing the gap between what Chekhov would like to write given time and what deadline pressure from "Severny Vestnik" actually produces, using the extended image of a story as "one big moon and around it a mass of very small stars." broadens this into a confession that his best material still sits unwritten in his head, alternating between self-doubt and self-belief about whether he is genuinely capable of being a "good writer." dismisses money as a solution to this problem, insisting what he actually needs is solitude and time; is a brief, almost embarrassed apology for dwelling on himself. thanks Suvorin for running his short pieces in "Novoye Vremya" and gives him free rein to cut or alter them. is a joking jab at "Alexei Alexeyevich’s" clumsy postal rules and medical column in "Stoglav." asks after the eye ailment of Anna Ivanovna and after Nastya, warns that Moscow is dreary and that writers are being arrested (including Viktor Goltsev), and mentions V. S. Mamyshev’s intervention on a prisoner’s behalf. The letter closes with formal regards and signature (16-17), then two short afterthoughts: an odd, almost non-sequitur observation about a mosquito flying in the room (18), and thanks for advertisements of Chekhov’s books (19).
27 Oct.
27 окт.
Yezhov is no sparrow, but rather (to use the noble language of hunters) he’s a puppy that hasn’t yet gone wild. He still only runs about and sniffs, throwing himself indiscriminately at birds and frogs alike. I find it hard as yet to determine his breed and his abilities. Strongly in his favor speak his youth, his decency, and his freedom from corruption in the Moscow-newspaper sense.
Ежов не воробей, а скорее (выражаясь на благородном языке охотников) он щенок, который еще не опсовел. Он еще только бегает и нюхает, бросается без разбора и на птиц и на лягушек. Определить его породу и способности пока затрудняюсь. В пользу его сильно говорят молодость, порядочность и неиспорченность в московско-газетном смысле.
I sometimes preach heresy, but I’ve never yet gone so far as an absolute denial of questions in art. In conversations with the writing brotherhood I always insist that it isn’t the artist’s business to resolve narrowly specialized questions. It’s a bad thing if the artist takes up what he doesn’t understand. For specialized questions we have specialists; it’s their business to judge of the commune, of the fate of capital, of the harm of drunkenness, of boots, of women’s diseases... The artist, though, must judge only of what he understands; his sphere is just as limited as that of any other specialist – this I repeat and always insist on. That there are no questions in his sphere, but only answers straight through, can be said only by someone who has never written and never had dealings with images. The artist observes, selects, guesses, composes – these very actions alone presuppose a question at their outset; if from the very start he hasn’t posed himself a question, then there’s nothing to guess at and nothing to select. To be brief, let me finish with a bit of psychiatry: if one denies that there is a question and an intention in creative work, then one must grant that the artist creates unpremeditatedly, without design, under the influence of affect; and so, if some author were to boast to me that he had written a tale without any forethought, purely by inspiration, I would call him mad.
Я иногда проповедую ересь, но до абсолютного отрицания вопросов в художестве еще не доходил ни разу. В разговорах с пишущей братией я всегда настаиваю на том, что не дело художника решать узкоспециальные вопросы. Дурно, если художник берется за то, чего не понимает. Для специальных вопросов существуют у нас специалисты; их дело судить об общине, о судьбах капитала, о вреде пьянства, о сапогах, о женских болезнях... Художник же должен судить только о том, что он понимает; его круг так же ограничен, как и у всякого другого специалиста,– это я повторяю и на этом всегда настаиваю. Что в его сфере нет вопросов, а всплошную одни только ответы, может говорить только тот, кто никогда не писал и не имел дела с образами. Художник наблюдает, выбирает, догадывается, компонует – уж одни эти действия предполагают в своем начале вопрос; если с самого начала не задал себе вопроса, то не о чем догадываться и нечего выбирать. Чтобы быть покороче, закончу психиатрией: если отрицать в творчестве вопрос и намерение, то нужно признать, что художник творит непреднамеренно, без умысла, под влиянием аффекта; поэтому, если бы какой-нибудь автор похвастал мне, что он написал повесть без заранее обдуманного намерения, а только по вдохновению, то я назвал бы его сумасшедшим.
In demanding of the artist a conscious attitude toward his work, you are right, but you are confusing two concepts: the solution of a question and the correct posing of a question. Only the latter is obligatory for the artist. In "Anna Karenina" and in "Onegin" not a single question is resolved, yet they satisfy you completely, only because all the questions in them are posed correctly. It’s the court’s duty to pose the questions correctly, and let the jury decide them, each to his own taste.
Требуя от художника сознательного отношения к работе, Вы правы, но Вы смешиваете два понятия: решение вопроса и правильная постановка вопроса. Только второе обязательно для художника. В "Анне Карениной" и в "Онегине" не решен ни один вопрос, но они Вас вполне удовлетворяют, потому только, что все вопросы поставлены в них правильно. Суд обязан ставить правильно вопросы, а решают пусть присяжные, каждый на свой вкус.
Yezhov hasn’t grown up yet. Another one, whom I recommend to your attention, A. Gruzinsky (Lazarev), is more talented, more intelligent, and sturdier.
Ежов еще не вырос. Другой, которого я рекомендую Вашему вниманию, А. Грузинский (Лазарев) талантливее, умнее и крепче.
I saw Alexei Alexeyevich off with the admonition not to go to bed later than midnight. Spending one’s nights working and talking is just as harmful as carousing at night. In Moscow he seemed more cheerful than in Feodosia; we lived amicably and within our means: he treated me to operas, and I treated him to bad dinners.
Проводил я Алексея Алексеевича с наставлением – ложиться спать не позже полночи. Проводить ночи в работе и в разговорах так же вредно, как кутить по ночам. В Москве он выглядел веселей, чем в Феодосии; жили мы дружно и по средствам: он угощал меня операми, а я его плохими обедами.
Tomorrow my "Bear" goes on at Korsh’s. I’ve written one more vaudeville: two men’s roles, one woman’s.
You write that the hero of my "Name-Day" is a figure that deserved to be worked on further. Lord, I’m not an unfeeling brute, I understand this. I understand that I cut my characters short and spoil them, that good material is going to waste on me for nothing... To speak honestly, I’d gladly have sat over "Name-Day" for half a year. I love to take my ease and see no charm at all in hasty printing. Gladly, with pleasure, with feeling and at leisure, I would have described my whole hero, described his soul during his wife’s confinement, the trial brought against him, his nasty feeling after the verdict of acquittal, described how the midwife and the doctors drink tea at night, described the rain... That would have given me nothing but pleasure, because I love to rummage and putter about. But what am I to do? I begin a story on the 10th of September with the thought that I’m obliged to finish it by the 5th of October – the absolute deadline; if I run over, I’ll break my word and be left without money. I write the beginning calmly, without constraining myself, but by the middle I already begin to grow timid and afraid that my story will come out too long: I have to remember that "Severny Vestnik" has little money and that I’m one of its more expensive contributors. That’s why my beginnings always come out full of promise, as if I’d started a novel; the middle comes out cramped and timid, and the end, as in a short story, goes off like fireworks. Willy-nilly, in making a story, one worries above all about its frame: out of the mass of heroes and half-heroes one takes only a single figure – a wife or a husband – lays that figure against a background and draws only him, underscoring him alone, while the rest are scattered about the background like small change, and what results is something like the vault of heaven: one big moon and around it a mass of very small stars. But the moon doesn’t come off well, because it can only be understood if the other stars are understood too, and the stars aren’t finished. And so what comes out of me isn’t literature but something like the stitching of Trishka’s caftan an allusion to Krylov’s fable "Trishka’s Caftan," in which a man patches his elbows by cutting off his sleeves, and then patches other holes by cutting into what’s left, ruining the coat piece by piece.. What’s to be done? I don’t know, I simply don’t know. I’ll rely on all-healing time.
Вы пишете, что герой моих "Именин" – фигура, которою следовало бы заняться. Господи, я ведь не бесчувственная скотина, я понимаю это. Я понимаю, что я режу своих героев и порчу, что хороший материал пропадает у меня зря... Говоря по совести, я охотно просидел бы над "Именинами" полгода. Я люблю кейфовать и не вижу никакой прелести в скоропалительном печатании. Я охотно, с удовольствием, с чувством и с расстановкой описал бы всего моего героя, описал бы его душу во время родов жены, суд над ним, его пакостное чувство после оправдательного приговора, описал бы, как акушерка и доктора ночью пьют чай, описал бы дождь... Это доставило бы мне одно только удовольствие, потому что я люблю рыться и возиться. Но что мне делать? Начинаю я рассказ 10 сент с мыслью, что я обязан кончить его к 5 октября – крайний срок; если просрочу, то обману и останусь без денег. Начало пишу покойно, не стесняя себя, но в средине я уж начинаю робеть и бояться, чтобы рассказ мой не вышел длинен: я должен помнить, что у "Сев вестника" мало денег и что я один из дорогих сотрудников. Потому-то начало выходит у меня всегда многообещающее, точно я роман начал; середина скомканная, робкая, а конец, как в маленьком рассказе, фейерверочный. Поневоле, делая рассказ, хлопочешь прежде всего о его рамках: из массы героев и полугероев берешь только одно лицо – жену или мужа,– кладешь это лицо на фон и рисуешь только его, его и подчеркиваешь, а остальных разбрасываешь по фону, как мелкую монету, и получается нечто вроде небесного свода: одна большая луна и вокруг нее масса очень маленьких звезд. Луна же не удается, потому что ее можно понять только тогда, если понятны и другие звезды, а звезды не отделаны. И выходит у меня не литература, а нечто вроде шитья Тришкиного кафтана. Что делать? Не знаю и не знаю. Положусь на всеисцеляющее время.
If I’m to speak honestly again, I still haven’t really begun my literary activity, though I’ve already received a prize. In my head subjects languish for five tales and two novels. One of the novels was conceived so long ago that some of its characters have already grown old without ever managing to be written. In my head there’s a whole army of people begging to come out and waiting for the command. Everything I’ve written up to now is nonsense compared with what I would like to write and what I would write with rapture. It’s all the same to me whether I write "Name-Day," or "Lights," or a vaudeville, or a letter to a friend – all of it is tedious, mechanical, listless, and I feel vexed on behalf of that critic who attaches importance, say, to "Lights"; it seems to me that I’m deceiving him with my works, just as I deceive many people with my seriousness or my excessive gaiety of face... I don’t like that I have success; those subjects that sit in my head are vexingly jealous of what’s already been written; it’s galling that the nonsense is already made, while the good stuff lies about in storage like so much literary junk. Of course, there’s a good deal of exaggeration in this outcry, much of it only seems so to me, but there’s a share of truth in it too, and a large share. What do I call good? Those images that seem to me the very best, which I love and jealously guard so as not to squander and butcher them for a deadline-bound "Name-Day"... If my love is mistaken, then I’m wrong, but after all it’s possible that it isn’t mistaken! Either I’m a fool and a self-conceited man, or else I really am an organism capable of being a good writer; everything that’s being written now doesn’t please me and brings on boredom, while everything that sits in my head interests me, touches me, and stirs me – and from this I conclude that everyone else is doing not what’s needed, and that I alone know the secret of how it ought to be done. Most likely every writing person thinks this way. Still, the devil himself would break his neck over these questions...
Если опять говорить по совести, то я еще не начинал своей литерат деятельности, хотя и получил премию. У меня в голове томятся сюжеты для пяти повестей и двух романов. Один из романов задуман уже давно, так что некоторые из действующих лиц уже устарели, не успев быть написаны. В голове у меня целая армия людей, просящихся наружу и ждущих команды. Всё, что я писал до сих пор, ерунда в сравнении с тем, что я хотел бы написать и что писал бы с восторгом. Для меня безразлично – писать ли "Именины", или "Огни", или водевиль, или письмо к приятелю, – всё это скучно, машинально, вяло, и мне бывает досадно за того критика, который придает значение, наприм, "Огням", мне кажется, что я его обманываю своими произведениями, как обманываю многих своим серьезным или веселым не в меру лицом... Мне не нравится, что я имею успех; те сюжеты, которые сидят в голове, досадливо ревнуют к уже написанному; обидно, что чепуха уже сделана, а хорошее валяется в складе, как книжный хлам. Конечно, в этом вопле много преувеличенного, многое мне только кажется, но доля правды есть, и большая доля. Что я называю хорошим? Те образы, которые кажутся мне наилучшими, которые я люблю и ревниво берегу, чтоб не потратить и не зарезать к срочным "Именинам"... Если моя любовь ошибается, то я неправ, но ведь возможно же, что она не ошибается! Я дурак и самонадеянный человек или же в самом деле я организм, способный быть хорошим писателем; всё, что теперь пишется, не нравится мне и нагоняет скуку, всё же, что сидит у меня в голове, интересует меня, трогает и волнует – и из этого я вывожу, что все делают не то, что нужно, а я один только знаю секрет, как надо делать. Вероятнее всего, что все пишущие так думают. Впрочем, сам чёрт сломает шею в этих вопросах...
In deciding how I ought to be and what I ought to do, money won’t help. An extra thousand roubles won’t settle the question, and a hundred thousand – that’s written on the sky with a pitchfork i.e., not to be counted on; a Russian saying for something highly uncertain.. Besides, when I do have money (perhaps this is from lack of habit, I don’t know), I become extremely careless and lazy: then the sea’s only knee-deep to me... What I need is solitude and time.
В решении, как мне быть и что делать, деньги не помогут. Лишняя тысяча рублей не решит вопроса, а сто тысяч – на небе вилами писаны. К тому же, когда у меня бывают деньги (быть может, это от непривычки, не знаю), я становлюсь крайне беспечен и ленив: мне тогда море по колено... Мне нужно одиночество и время.
Forgive me for taking up your attention with my own person. It broke loose from my pen. For some reason I’m not working now.
Простите, что я занимаю Ваше внимание своей особой. Сорвалось с пера. Почему-то я теперь не работаю.
Thank you for placing my little articles. For heaven’s sake, don’t stand on ceremony with them: shorten, lengthen, alter, throw them out, and do as you please. I give you, as Korsh puts it, carte blanche. I’ll be glad if my articles don’t end up taking someone else’s place.
Спасибо, что помещаете мои статейки. Ради создателя, не церемоньтесь с ними: сокращайте, удлиняйте, видоизменяйте, бросайте и делайте, что хотите. Даю Вам, как говорит Корш, карт-блянш. Я буду рад, если мои статьи не будут занимать чужого места.
Read the postal rules in "Stoglav" – about the sending of money packets. It’s Alexei Alexeyevich who composes such rules. His medical section is beneath all criticism – you may pass along to him this specialist’s opinion!
Прочтите в "Стоглаве" почтовые правила – об отсылке денежных пакетов. Это Алексей Алексеевич сочиняет такие правила. Его медицинский отдел ниже всякой критики – можете передать ему это мнение специалиста!
Write and tell me what Anna Ivanovna’s eye ailment is called in Latin. I’ll write back and tell you whether it’s serious or not. If she’s been prescribed atropine, then it’s serious, though not absolutely so. And what’s wrong with Nastya? If you’re thinking of curing yourselves of boredom by coming to Moscow, don’t bother: the boredom here is dreadful. Many writers have been arrested, including the ubiquitous Goltsev, author of "The Ninth Symphony." For one of them, V. S. Mamyshev, who was at my place today, is interceding.
Напишите мне, как по-латыни называется глазная болезнь Анны Ивановны. Я Вам напишу, серьезно это или нет. Если ей прописан атропин, то серьезно, хотя не безусловно. А у Насти что? Если думаете вылечиться в Москве от скуки, то напрасно: скучища страшная. Арестовано много литераторов, в том числе и всюду сующийся Гольцев, автор "Девятой симфонии". За одного из них хлопочет В. С. Мамышев, который был сегодня у меня.
Regards to all of yours.
Поклон всем Вашим.
Yours, A. Chekhov.
Ваш А. Чехов.
There’s a mosquito flying about in my room. Where did it come from?
У меня в комнате летает комар. Откуда он взялся?
Thank you for the eye-catching advertisements for my books.
Благодарю за глазастые объявления о моих книгах.