To A. S. Suvorin, 17 October 1889. Moscow.
А. С. СУВОРИНУ, 17 октября 1889 г. Москва.
Headnote
1 Date and addressee. Moscow, 17 October 1889. Written to Alexei Sergeyevich Suvorin, the wealthy publisher of Novoye Vremya and Chekhov’s closest correspondent and confidant during these years. The letter is intimate and unguarded in tone, mixing literary business, theater gossip, needling banter about a rumored roman-à-clef, and a substantial defense of authorial objectivity.
2 Chekhov opens with brief practical notices: a medical section for a calendar/almanac Suvorin is preparing, and the playwright/actor Nikolai Ostrovsky delivering a bundle of stories by his sister. He then gives a sharp, dismissive assessment of actress Elizaveta Goreva’s troupe and theater. The bulk of the letter defends his new play (The Wood Demon, not yet named in the text) against gossip that its unflattering central character – vain, joyless, self-important – is a caricature of Suvorin himself; Chekhov insists this is malicious misreading by envious literary gossips (naming Dmitry Grigorovich as a particularly gleeful instigator) and recalls fond memories of time spent with Suvorin in Feodosia and at the Lintvaryov family’s mill. He recounts overhearing a Petersburg literary man imply that Chekhov’s circle of visiting writers (Pleshcheyev, Barantsevich, Suvorin, Svobodin) was merely self-serving networking, which stung him. The letter’s longest passage is a defense of authorial objectivity in his novella A Dreary Story (again unnamed but identifiable via the "professor" and "Gnekker" reference): Chekhov argues that an author’s job is to present opinions/ideologies as neutral "symptoms" of character, not to endorse them, and invokes Paul Bourget’s novel Le Disciple as a comparison case for the publicism question. He closes with miscellaneous notes – a joke about his portrait being placed opposite the Shah of Persia’s in some publication, a satirical poem about the Shah’s Paris trip and the Eiffel Tower – and an invitation for Suvorin to visit Moscow.
17 Oct.
17 окт.
About the medical section for the calendar I wrote to you yesterday. Today Ostrovsky, whom I’ve also already written about, dragged in a whole bale of his sister’s stories.
Насчет медиц отдела для календаря я вчера написал Вам. Сегодня Островский, о котором я тоже уже писал, притащил целый тюк рассказов своей сестры.
Goreva is being beaten and scolded, and unjustly of course, since to beat and scold in public one should only do so for real wrongdoing, and even then with discernment. But Goreva is dreadfully bad. I was at her theater once and very nearly died of boredom. The troupe is drab, its pretensions overwhelming.
Гореву бьют и бранят, и, конечно, несправедливо, так как бить и бранить публично следует только за зло, да и то с разбором. Но Горева ужасно плоха. Я был раз в ее театре и чуть не околел с тоски. Труппа серая, претензии подавляющие.
Don’t rejoice that you’ve landed in my play. The little bird sang too early. Your turn is still ahead. If I live, I’ll describe the Feodosia nights we spent together talking, and that fishing trip when you walked along the piles of Lintvaryova’s mill – that’s all I need from you for now. You are not in the play, and cannot be, though Grigorovich, with his characteristic perceptiveness, sees the opposite. The play concerns a man who is tedious, self-loving, wooden, who has spent twenty-five years reading about art and understood nothing of it; a man who casts gloom and boredom over everyone, who tolerates neither laughter nor music, etc., etc., and who for all that is extraordinarily happy. Don’t believe, for God’s sake, all these gentlemen who look everywhere first of all for the bad, who measure everyone by their own yardstick and ascribe to others their own foxlike and badgerlike traits. Ah, how delighted this Grigorovich is! And how delighted they’d all be if I’d slipped arsenic into your tea, or turned out to be a spy in the service of the Third Section. You’ll say, of course, that all this is nonsense. No, it isn’t nonsense. If my play were staged, the whole public, egged on by these lying idlers, would look at the stage and say: "So that’s what Suvorin is like! And that’s his wife! Hm. Well now, we never knew."
Не радуйтесь, что Вы попали в мою пьесу. Рано пташечка запела. Ваша очередь еще впереди. Коли буду жив, опишу феодосийские ночи, которые мы вместе проводили в разговорах, и ту рыбную ловлю, когда Вы шагали по палям линтваревской мельницы,– больше мне от Вас пока ничего не нужно. В пьесе же Вас нет да и не может быть, хотя Григорович со свойственною ему проницательностью и видит противное. В пьесе идет речь о человеке нудном, себялюбивом, деревянном, читавшем об искусстве 25 лет и ничего не понимавшем в нем; о человеке, наводящем на всех уныние и скуку, не допускающем смеха и музыки и проч. и проч. и при всем том необыкновенно счастливом. Не верьте Вы, бога ради, всем этим господам, ищущим во всем прежде всего худа, меряющим всех на свой аршин и приписывающим другим свои личные лисьи и барсучьи черты. Ах, как рад этот Григорович! И как бы все они обрадовались, если бы я подсыпал Вам в чай мышьяку или оказался шпионом, служащим в III отделении. Вы скажете, конечно, что всё это пустяки. Нет, не пустяки. Если бы моя пьеса шла, то вся публика с легкой руки изолгавшихся шалопаев говорила бы, глядя на сцену: "Так вот какой Суворин! Вот какая его жена! Гмс. Скажите, а мы и не знали".
A trifle, I agree, but it’s from such trifles that the world perishes. The other day I ran into a Petersburg literary man at the theater. We got to talking. Learning from me that over the summer, at various times, Pleshcheyev, Barantsevich, you, Svobodin, and others had stayed with me, he sighed sympathetically and said:
Мелочь, согласен, но от таких мелочей погибает мир. На днях я встретился в театре с одним петербургским литератором. Разговорились. Узнав от меня, что летом в разное время перебывали у меня Плещеев, Баранцевич, Вы, Свободин и другие, он сочувственно вздохнул и сказал:
"You’re wrong to think that’s good advertising. You’re badly mistaken if you’re counting on them."
– Напрасно вы думаете, что это хорошая реклама. Вы слишком ошибаетесь, если рассчитываете на них.
That is to say, I’d invited you to my place so as to have someone to write about me, and I’d invited Svobodin so as to have someone to foist my play on. And after talking with this literary man I now have a taste in my mouth as if, instead of vodka, I’d drunk a glass of ink with flies in it. All this is trifles, nonsense, but if not for such trifles the whole of human life would consist entirely of joys, and as it is, it’s half repellent.
То есть Вас я пригласил к себе, чтобы было кому писать обо мне, а Свободина приглашал, чтобы было кому всучить свою пьесу. И после разговора с литератором у меня теперь во рту такое чувство, как будто вместо водки я выпил рюмку чернил с мухами. Всё это мелочи, пустяки, но, не будь этих мелочей, вся человеческая жизнь всплошную состояла из радостей, а теперь она наполовину противна.
If you’re served coffee, don’t go looking in it for beer. If I offer you professorial thoughts, believe me and don’t go looking in them for Chekhovian thoughts. I humbly thank you. In the whole story there is only one thought that I myself share, and it sits in the head of the professor’s son-in-law, the swindler Gnekker: namely, "the old man’s gone soft in the head!" Everything else is invented and contrived... Where did you find publicism in it? Can you really value opinions, whatever they may be, so highly that you see the center of gravity only in them, and not in the manner of their expression, not in their origin, and so on? Then is Bourget’s "Disciple" publicism too? For me, as an author, none of these opinions have any value in themselves. The point isn’t in their substance; that is changeable and nothing new. The whole point is in the nature of these opinions, in their dependence on outside influences, and so on. They must be looked at as things, as symptoms, quite objectively, without trying either to agree with them or to dispute them. If I describe St. Vitus’s dance, surely you won’t look at it from a choreographer’s point of view? No? The same must be done with opinions. I had no pretension whatever of stunning you with my remarkable views on theater, literature, and so on; I only wanted to make use of my knowledge and depict that enchanted circle into which, once he has fallen, a kind and intelligent man, however much he may wish to accept life from God as it is and to think of everyone in a Christian way, willy-nilly grumbles, gripes like a slave, and abuses people even in the very moments when he forces himself to speak well of them. He wants to stand up for the students, but nothing comes of it except hypocrisy and Zhitelev-style abuse... However, that’s all a long story.
Если Вам подают кофе, то не старайтесь искать в нем пива. Если я преподношу Вам профессорские мысли, то верьте мне и не ищите в них чеховских мыслей. Покорно Вас благодарю. Во всей повести есть только одна мысль, которую я разделяю и которая сидит в голове профессорского зятя, мошенника Гнеккера, это – "спятил старик!" Всё же остальное придумано и сделано... Где Вы нашли публицистику? Неужели Вы так цените вообще какие бы то ни было мнения, что только в них видите центр тяжести, а не в манере высказывания их, не в их происхождении и проч.? Значит, и "Disciple" Бурже публицистика? Для меня, как автора, все эти мнения по своей сущности не имеют никакой цены. Дело не в сущности их; она переменчива и не нова. Вся суть в природе этих мнений, в их зависимости от внешних влияний и проч. Их нужно рассматривать как вещи, как симптомы, совершенно объективно, не стараясь ни соглашаться с ними, ни оспаривать их. Если я опишу пляску св. Витта, то ведь Вы не взглянете на нее с точки зрения хореографа? Нет? То же нужно и с мнениями. Я вовсе не имел претензии ошеломить Вас своими удивительными взглядами на театр, литературу и проч.; мне только хотелось воспользоваться своими знаниями и изобразить тот заколдованный круг, попав в который добрый и умный человек, при всем своем желании принимать от бога жизнь такою, какая она есть, и мыслить о всех по-христиански, волей-неволей ропщет, брюзжит, как раб, и бранит людей даже в те минуты, когда принуждает себя отзываться о них хорошо. Хочет вступиться за студентов, но, кроме лицемерия и жителевской ругани, ничего не выходит... Впрочем, всё это длинная история.
Your little ones show great promise. They’ve raised the price for the "Stoglav" and cut down its size. They promised me a cask of wine for my stories and cheated me, and so I wouldn’t be angry they put my portrait vis-à-vis the Shah of Persia. Speaking of the Shah. I read some verses recently, "A Political Concert," where about the Shah it says roughly this: and the Shah of Persia, an eternal eccentric, went to Paris to compare himself with the Eiffel Tower. Come to Moscow. Let’s go to the theater together.
Ваши сынки подают большие надежды. Цену за "Стоглав" повысили, а объем его убавили. Обещали мне за рассказы бочонок вина и надули, а чтоб я не сердился, поместили мой портрет vis-à-vis с шахом персидским. Кстати о шахе. Читал я недавно стихи "Политический концерт", где про шаха говорится приблизительно так: и шах персидский, чудак всегдашний, поехал в Париж, чтобы сравнить с Эйфелевой башней. Приезжайте в Москву. Пойдем вместе в театр.