7 November 1889. Moscow.

7 ноября 1889 г. Москва.

7 November.

7 ноябрь.

The front page in the last issue of "Oskolki," my dearest Nikolai Alexandrovich, I take as nothing other than an expression of special attention from the editorial board toward me. Most humbly obliged. When we come to publish our own humor magazine, we shall draw you atop an Eiffel Tower built out of your own books.

Первую страницу в последнем номере "Осколков", добрейший Николай Александрович, принимаю не иначе, как выражение ко мне особого внимания редакции. Покорнейше благодарим. Когда будем издавать свой юмористический журнал, то нарисуем Вас на вершине Эйфелевой башни, построенной из Ваших книг.

The reproach for my partiality toward the stage and my betrayal of the fictional form I accept, though it applies to me to a far lesser degree than, say, to Bilibin or Gnedich. In my whole life I have worked for the stage a total of no more than a month, and now I dream of a career in the theater about as eagerly as of yesterday’s porridge. Competing with 536 playwrights now writing for the stage holds no flattery for me, and the success now enjoyed by all playwrights, good and bad alike, does not tempt me in the least.

Упрек в пристрастии к сцене и в измене беллетристической форме я принимаю, хотя он относится ко мне в гораздо меньшей степени, чем, например, к Билибину или Гнедичу. Я за всю свою жизнь работал для сцены в общей сложности не больше месяца, а теперь мечтаю о сценической деятельности так же охотно, как о вчерашней каше. Не льстит мне конкуренция с 536 драматургами, пишущими ныне для сцены, и нисколько не улыбается успех, который имеют теперь все драматурги, хорошие и плохие.

Someone – Bilibin, I believe – wrote to me that you are supposedly angry with me for not having notified you of the receipt of a hundred rubles. I do not understand what is so bad in this failure to notify... In the first place, the Russian post is reliable; in the second place, had I not received the money, it would have come back to you; in the third place, I did not find it necessary to notify you, since Anna Ivanovna, in sending me the money, wrote to me that it was being sent on Golike’s behalf; in the fourth place, everything in my head has gotten so muddled and I am so busy that I deserve indulgence.

Кто-то, кажется, Билибин, писал мне, что будто Вы сердитесь на меня за то, что я не уведомил Вас о получении ста рублей. Я не понимаю, что дурного в этом неуведомлении... Во-первых, почта российская исправна, во-вторых, деньги, если бы я не получил их, пришли бы к Вам обратно, в-третьих, я не находил нужным уведомлять Вас, так как Анна Ивановна, посылая мне деньги, писала мне, что высылаются они по поручению Голике, в-четвертых, у меня в голове всё так перепуталось и я так занят, что заслуживаю снисхождения.

I did not write to Gorodetsky. He has a new venture, he asked for support, and to write to him what you wanted would have amounted to a flat refusal. I do not think that 40% would be unprofitable for publishers and authors. The book trade is now so poor that, were I the owner of my own books and were I not lazy, I would let go at a 50% discount any book of mine that had already earned back its costs. A book that has paid for itself may be likened to a sick bird; the sooner it leaves the warehouse, the sooner a new edition can take its place. If, I repeat, I were the owner of my own books, then my "In the Twilight" and "Stories" would by now be selling not in a third edition, but in an eighteenth.

Городецкому я не писал. Дело у него новое, он просил поддержки, а написать ему то, что Вы хотели, значило бы совершенно отказать ему. Я не думаю, чтобы 40% было невыгодно для издателей и авторов. Книжная торговля теперь так плоха, что, будь я хозяином своих книг и не будь я ленив, я отпускал бы со скидкою 50% всякую свою книгу, которая уже окупилась. Окупившуюся книгу можно уподобить больной птице; чем раньше она уйдет из склада, тем раньше ее место может занять новое издание. Если бы, повторяю, я был хозяином своих книг, то мои бы "В сумерках" и "Рассказы" теперь продавались бы не третьим изданием, а восемнадцатым.

How was your journey, and why were you abroad for so short a time? I scarcely had time to sneeze before you had already returned.

Как Вам путешествовалось и отчего Вы так недолго были за границей? Я и чихнуть не успел, как Вы уже вернулись.

They say Bilibin is ill. What’s the matter? He wrote to me that his heart aches. Probably his nerves have come unscrewed, for the heart does not ache at his age. Surely it is not angina, nor degeneration of the heart’s vessels, nor an aneurysm. He ought to go south, to bathe in the sea. For 200 rubles one can live a whole month on the southern shore of the Crimea; it would suffice not only for lodging and board, but even for young ladies, should he wish to have some in his old age.

Говорят, что Билибин болен. В чем дело? Он писал мне, что болит сердце. Вероятно, развинтились нервы, ибо сердце в его годы не болит. Ведь не грудная же жаба, не перерождение сердечных сосудов, не аневризма же. Ему бы на юг поехать, в море купаться. За 200 рублей можно целый месяц прожить на южном берегу Крыма; хватит не только на жилье и харчи, но даже и на девиц, буде он на старости лет пожелает иметь их.

Gruzinsky has quite finished his stint and settled in; he has gotten firmly on his feet and shows much promise. Yezhov, too, is finishing up; his talent is perhaps greater than Gruzinsky’s, but he lacks his sense. Neither of them writes about salmon anymore. I scold them both for the philistine tone of their dialogue and for the monotonous drab coloring of their descriptions. Even their very best stories, in their coloring, remind me of the wooden staircases in Palmin’s apartment. By the way, where is that favorite of the gods living now? Where does he live, or rather, where has he moved to? Would you not let me know his seven-storied address? I have not been to see him in a long while, and he is probably scolding me now, saying:

Грузинский совсем уже выписался и определился; он крепко стал на ноги и обещает много. Ежов тоже выписывается; таланта у него, пожалуй, больше, чем у Грузинского, но не хватает его ума. Про семгу уже оба не пишут. Журю их обоих за мещанистый тон их разговорного языка и за однообразно-бурый колорит описаний. Их даже самые лучшие рассказы своим колоритом напоминают мне деревянные лестницы в квартире Пальмина. Кстати, где теперь сей любимец богов? Где живет, или, вернее, куда переехал? Не сообщите ли Вы мне его семиэтажного адреса? Я у него давно уже не был, и, вероятно, он теперь бранит меня:

"Rascal! The devil!"

– Мальчишка! Чёгт!

Snow has fallen in Moscow.

В Москве выпал снег.

My deepest regards to Praskovya Nikiforovna and Fyodor Leikin.

Прасковье Никифоровне и Федору Лейкину мой нижайший поклон.

Keep well.

Будьте здоровы.

Your A. Chekhov.

Ваш А. Чехов.

To N. A. Leikin, 7 November 1889. Moscow.

Cite this passage

Support this project