To A. S. Suvorin, 30 November 1891. Moscow.
А. С. СУВОРИНУ, 30 ноября 1891 г. Москва.
Headnote
Written 30 November 1891 from Moscow to Alexei Sergeyevich Suvorin (1834–1912), the wealthy publisher of "Novoye Vremya" and Chekhov’s closest correspondent and confidant through the late 1880s and 1890s.
Chekhov returns two manuscripts sent through the literary agency, giving Suvorin his editorial verdict on each – an overwrought "Indian legend" he has trimmed into a passable fairy tale, and a clumsy but lively second story he has cut in half – and proposes gathering more such pieces for a varied Christmas issue. He defends the young writer Lazarev (Gruzinsky) against a dismissive remark about Yezhov, offers to write a Moscow feuilleton, and drifts into an extended daydream of a future rhythm of life: springs and summers at his farmstead practicing medicine, winters in Petersburg talking literature with Suvorin and working for "Novoye Vremya." He recounts an almost manic visit from the novelist Boborykin, who wants to write a "physiology" of the Russian novel’s development, and Chekhov’s own skeptical, half-admiring reaction, including his objection to Boborykin’s exclusion of Gogol from the novel’s natural line of descent. He revisits an earlier plan to co-write a story with Suvorin, reports on the funeral of the journalist Kurepin, reassures Suvorin about his health and the passing of influenza (with a mock-precise prediction of 26 more years of life), mentions reading Saltykov-Shchedrin’s "Diary of a Provincial," and closes with a bow to Anna Ivanovna.
30 November.
30 ноябрь.
I am returning to You the two manuscripts You sent through the agency. One story is an Indian legend. A lotus flower, laurel wreaths, a summer night, hummingbirds – and this in India! It begins with a Faust yearning for youth and ends with "the good of the true life" in the manner of Tolstoy. I threw a few things out, smoothed it over, and got a fairy tale – not much of one, but light, and it will be read with interest. The other story is illiterate, done in an old-wives’ clumsy fashion, but it has a plot and a bit of spice. I have, as You will see, cut it in half. Both stories can be printed. And it seems to me that if we gather more stories of that sort and then read them over in proof, we might get an interesting and varied Christmas issue. In the second story, by the way, there is a Christmas tree.
Возвращаю Вам две присланные Вами чрез контрагентство рукописи. Один рассказ – индийская легенда. Цветок лотоса, лавровые венки, летняя ночь, колибри – это в Индии-то! Начинает с Фауста, жаждущего младости, и кончает "благом истинной жизни" во вкусе Толстого. Я выкинул кое-что, выгладил и получилась сказка, хотя и неважная, но легкая и которая прочтется с интересом. Другой рассказ безграмотен, сделан по-бабьи и аляповато, но есть фабула и некоторый перец. Я, как увидите, сократил его вдвое. Оба рассказа печатать можно. И мне кажется, что если набрать таких рассказов побольше и потом прочесть их в корректуре, то может выйти интересный и разнообразный рождественский номер. Во втором рассказе участвует елка, кстати сказать.
Yezhov sees little and knows little, but do not be in a hurry to pass judgment on him. Perhaps something will come of it with Lazarev. Lazarev is intelligent and would not go writing about the Moscow newspapers. Would You have any objection if, by next Saturday, I write a Moscow feuilleton? I feel like shaking off the old dust.
And I keep dreaming and dreaming. I dream of how in March I shall move from Moscow to the farmstead, and in October-November come to Petersburg to live until March. I want to live through at least one winter in Petersburg, and that is possible only on one condition – that I have no den in Moscow. And I dream of how, all five months, I shall talk with You about literature and do at "Novoye Vremya" what I know how to do. And at the farmstead, medicine will be in full swing.
А я всё мечтаю и мечтаю. Мечтаю о том, как в марте переберусь из Москвы на хутор, а в октябре-ноябре приеду в Питер жить до марта. Хочется прожить в Питере хоть одну зиму, а это возможно только при одном условии – если я в Москве не буду иметь берлоги. И мечтаю, как все пять месяцев я буду говорить с Вами о литературе и делать в "Новом времени" то, что я умею. А на хуторе медицина во всю ивановскую.
Boborykin was to see me. He too dreams. He told me he wants to write something like a physiology of the Russian novel – its origin among us and its natural course of development. While he talked, I simply could not shake off the thought that I was looking at a maniac – but a literary maniac, one who sets literature above everything else in life. I so rarely see real literary men here in Moscow that a conversation with Boborykin seemed like manna from heaven to me, though I do not believe in the physiology of the novel or in a natural course of development – that is, perhaps such a physiology does exist in nature, but I do not believe that with the methods now in use one could ever grasp it. Boborykin waves both hands at Gogol and refuses to consider him the forefather of Turgenev, Goncharov, Tolstoy... He sets him apart, outside the channel through which the Russian novel has flowed. Well, this I do not understand. If one is to take the standpoint of natural development, then not only Gogol but even a dog’s bark cannot be set outside the channel, for everything in nature acts upon everything else, and even the fact that I have just sneezed will not remain without its effect on the surrounding nature.
Был у меня Боборыкин. Он тоже мечтает. Говорил мне, что хочет он написать нечто вроде физиологии русского романа, его происхождение у нас и естественный ход развития. Пока он говорил, я никак не мог отрешиться от мысли, что вижу перед собой маньяка, но маньяка литературного, ставящего литературу паче всего в жизни. Я в Москве у себя так редко вижу настоящих литераторов, что разговор с Боборыкиным показался мне манной небесной, хотя в физиологию романа и в естественный ход развития я не верю, т. е., может быть, и есть эта физиология в природе, но я не верю, чтобы при существующих методах можно было уловить ее. Боборыкин отмахивается обеими руками от Гоголя и не хочет считать его родоначальником Тургенева, Гончарова, Толстого... Он ставит его особняком, вне русла, по которому тек русский роман. Ну, а я этого не понимаю. Коли уж становиться на точку зрения естественного развития, то не только Гоголя, но даже собачий лай нельзя ставить вне русла, ибо всё в природе влияет одно на другое и даже то, что я сейчас чихнул, не останется без влияния на окружающую природу.
You said that we would write a story together. If so, then do not finish it, but leave a little piece for me. But if You have thought better of writing it together, then finish it quickly and start a new one. Come summer, let us write two or three stories for summer readers: You the beginning, and I the end.
Вы говорили, что мы будем писать рассказ вместе. Если так, то Вы не оканчивайте, а мне оставьте кусочек. Если же раздумали писать вместе, то оканчивайте скорее и начинайте новый. Летом давайте напишем два-три рассказа для летних читателей: Вы начало, а я конец.
Today they buried Kurepin. There was a wreath from "Novoye Vremya." Of the six wreaths it was the largest, but not the handsomest. It is somehow strange to think that one will go to a new play and not meet that fixture of the theater, Kurepin.
Сегодня хоронили Курепина. Был венок от "Нового времени". Из шести венков это был самый большой, но не самый красивый. Как-то странно подумать, что пойдешь на новую пьесу и не встретишь в театре завсегдатая Курепина.
Are You afraid of the influenza? But surely it has passed for You. You, despite bad nerves that are worn out in You and therefore irritated, have a sound constitution, and of this I become more and more convinced. You will live another 26 years and 7 months.
Вы боитесь инфлуэнцы? Но ведь она у Вас прошла. У Вас, несмотря на плохие нервы, которые утомлены у Вас и потому раздражены, здоровье крепкое, и в этом я всё более и более убеждаюсь. Вы будете жить еще 26 лет и 7 месяцев.
Keep well. I am reading Shchedrin’s "Diary of a Provincial." How long and tedious! And at the same time how true to life.
Будьте здоровы. Читаю "Дневник провинциала" Щедрина. Как длинно и скучно! И в то же время как похоже на настоящее.
My very lowest bow to Anna Ivanovna.
Анне Ивановне поклон нижайший.
Your A. Chekhov.
Ваш А. Чехов.