To the Chekhovs, 6 June 1890. Irkutsk.
ЧЕХОВЫМ, 6 июня 1890 г. Иркутск.
Headnote
Written 6 June 1890 from Irkutsk, to the family en masse – Chekhov’s mother Yevgenia Yakovlevna, his brother Ivan, his sister Maria ("Masha"), and his youngest brother Mikhail ("Misha") – during his overland journey across Siberia to the penal colony on Sakhalin Island, the expedition that would produce Ostrov Sakhalin. He left Moscow in the last week of April 1890 and would not reach Sakhalin until early July; this letter catches him roughly six weeks in, having just crossed from Krasnoyarsk to Irkutsk by horse-drawn conveyance over largely unmade roads.
one dateline, one addressee set, one closing signature (16, "A. Chekhov"), followed by a run of short postscript-style fragments (§17-25) that are characteristic of Chekhov’s travel letters home – afterthoughts appended below the signature rather than a second letter.’s source reads "А. Чехова," an epistolary genitive/signature abbreviation standard in the period ("[from] A. Chekhov"), not a feminine form of the surname; rendered here as "A. Chekhov."
Content moves in the characteristic two registers of these travel letters: descriptive set-pieces (the Yenisei crossing and the view of mountains recalling the Caucasus,; the featureless, endless taiga between Krasnoyarsk and Irkutsk,; the harrowing wind-bound ferry crossing of the Angara into Irkutsk,; a favorable notice of Irkutsk as a genuinely civilized town,) alternating with rapid-fire practical business and domestic minutiae – money and his book royalty from the Novoye Vremya bookshop (9), a lottery ticket not to be neglected (11), a change of return plan via America rather than Japan (12), instructions for a memorial mass and a family anniversary celebration with a list of people to greet (15), and a closing scatter of trivia: laundry troubles, uncertainty about buying furs, Irkutsk’s carriages, packing advice about pillows, a query about his brother Ivan’s travels, seasickness anticipated on Lake Baikal, worn-in boots, and a request that his family preserve his postcards to gauge the mail’s speed.
Irkutsk, 6 June.
Иркутск, 6 июня.
In my last long letter I wrote you that the mountains around Krasnoyarsk resemble the Donets Ridge, but that isn’t true; when I looked at them from the street, I saw that they surround the town like high walls, and I was vividly reminded of the Caucasus. And when, toward evening, leaving the town, I was crossing the Yenisei, I saw on the other bank mountains that were quite simply the Caucasus, just as hazy, as dreamy... The Yenisei is a broad, swift, supple river; a beauty, better than the Volga. And the ferry across it is remarkable, cleverly rigged, moving against the current; I’ll tell you about the workings of the thing when I’m home. So: the mountains and the Yenisei are the first original and new thing I’ve met in Siberia. Both the mountains and the Yenisei gave me sensations that repaid me a hundredfold for all the somersaults I’ve lived through, and that made me curse Levitan for a blockhead for being fool enough not to come with me.
В последнем большом письме я писал вам, что горы около Красноярска похожи на Донецкий кряж, но это неправда; когда я взглянул на них с улицы, то увидел, что они, как высокие стены, окружают город, и мне живо вспомнился Кавказ. А когда перед вечером, уезжая из города, я переплывал Енисей, то видел на другом берегу совсем уж Кавказские горы, такие же дымчатые, мечтательные... Енисей широкая, быстрая, гибкая река; красавец, лучше Волги. И паром через него замечательный, хитро устроенный, плывущий против течения; об устройстве сей штуки расскажу дома. Итак, горы и Енисей – это первое оригинальное и новое, встреченное мною в Сибири. И горы и Енисей подарили меня такими ощущениями, которые сторицею вознаградили меня за все пережитые кувыр-коллегии и которые заставили меня обругать Левитана болваном за то, что он имел глупость не поехать со мной.
From Krasnoyarsk to Irkutsk the taiga stretches unbroken. The forest is no bigger than the one at Sokolniki, except that not a single driver knows where it ends. No end, no edge in sight. It runs on for hundreds of versts. What and who is in the taiga, nobody knows, and only in winter does it happen that people arrive out of the far north on reindeer, looking for bread. When you climb a hill and look ahead and down, you see a mountain ahead, and behind it another mountain, then another mountain, and mountains to the sides too – and all of it thick with forest. It even grows a little frightening. This is the second original and new thing...
От Красноярска до Иркутска всплошную тянется тайга. Лес не крупнее Сокольничьего, но зато ни один ямщик не знает, где он кончается. Конца краю не видать. Тянется на сотни верст. Что и кто в тайге, неизвестно никому, и только зимою случается, что приезжают через тайгу из далекого севера за хлебом какие-то люди на оленях. Когда въедешь на гору и глянешь вперед и вниз, то видишь впереди гору, за ней еще гору, потом еще гору, с боков тоже горы – и всё это густо покрыто лесом. Даже жутко делается. Это второе оригинальное и новое...
From Krasnoyarsk on there was blazing heat and dust. Terrible heat. My sheepskin coat and cap lie packed away. Dust in the mouth, in the nose, down the neck – ugh! We’re coming up on Irkutsk – we have to cross the Angara on a flat-bottomed barge (that is, a ferry). As if on purpose, as if for a joke, the strongest wind gets up... My military travelling companions and I, ten days dreaming of a bathhouse, a dinner, and sleep, stand on the bank turning pale at the thought that we’ll have to spend the night not in Irkutsk but in some village. The barge simply cannot come alongside... We stand there an hour, two hours, and – oh heavens! – the barge makes an effort and comes in to the bank. Bravo, we’re in the bathhouse, we’re having supper, we’re sleeping! Ah, how sweet it is to steam, to eat, and to sleep!
От Красноярска начались жарища и пыль. Жара страшная. Полушубок и шапка лежат под спудом. Пыль во рту, в носу, за шеей – тьфу! Подъезжаем к Иркутску – надо переплывать через Ангару на плашкоте (т. е. пароме). Как нарочно, точно на смех, поднимается сильнейший ветер... Я и мои военные спутники, 10 дней мечтавшие о бане, обеде и сне, стоим на берегу и бледнеем от мысли, что нам придется переночевать не в Иркутске, а в деревне. Плашкот никак не может подойти... Стоим час-другой, и – о небо! – плашкот делает усилие и подходит к берегу. Браво, мы в бане, мы ужинаем и спим! Ах, как сладко париться, есть и спать!
Irkutsk is an excellent town. Thoroughly civilized. A theatre, a museum, a public garden with music, good hotels... No hideous fences, no absurd signboards, no vacant lots with notices saying you may not stop here. There’s a tavern called "Taganrog." Sugar 24 kopecks, pine nuts 6 kopecks a pound.
Иркутск превосходный город. Совсем интеллигентный. Театр, музей, городской сад с музыкой, хорошие гостиницы... Нет уродливых заборов, нелепых вывесок и пустырей с надписями о том, что нельзя останавливаться. Есть трактир "Таганрог". Сахар 24 коп., кедровые орехи 6 коп. за фунт.
To my great sorrow, I found no letter from you. Everything you wrote before 6 May I would have received in Irkutsk, if you had written. I sent Suvorin a telegram – no answer.
К великому моему огорчению, я не нашел письма от вас. Всё написанное вами до 6 мая я получил бы в Иркутске, если бы вы написали. Послал Суворину телеграмму – ответа нет.
Now about sources for extracting the vile metal. When money is needed, write to Alexander (or telegraph him) to go to the "Novoye Vremya" bookshop and collect my book royalty. That’s the first thing. Second, send the enclosed letter, having first read it; send the letter in August, and keep the receipt.
Теперь об источниках для добычи презренного металла. Когда понадобятся деньги, то напишите Александру (или телеграфируйте), чтобы он сходил в книжный магазин "Нового времени" и взял бы мой книжный гонорар. Это во-первых. Во-вторых, пошлите прилагаемое письмо, предварительно прочитав его; письмо пошлите в августе и счет сохраните.
I’ve written to Alexander.
Александру я писал.
Don’t let my lottery ticket slip past you.
Не прозевайте моего выигрышного билета.
Did I write to Misha that I think I’ll be coming home by way of America? Let him not hurry off to Japan.
Писал ли я Мише, что я, кажется, вернусь домой через Америку? Пусть не спешит в Японию.
I am alive and well. The money is safe. I’ve put by the coffee for Sakhalin. I’m drinking magnificent tea, after which I feel a pleasant excitement. I see Chinese people about. Good-natured and not stupid. At the Siberian bank they handed me my money at once, received me courteously, treated me to cigarettes, and invited me out to their dacha. There’s a magnificent confectioner’s, but everything is devilishly dear. The pavements are wooden.
Я жив и здоров. Деньги целы. Кофе припрятал для Сахалина. Пью великолепный чай, после которого чувствую приятное возбуждение. Видаю китайцев. Добродушный и неглупый народ. В Сибирском банке мне выдали деньги тотчас же, приняли любезно, угощали папиросами и пригласили на дачу. Есть великолепная кондитерская, но всё адски дорого. Тротуары деревянные.
Last night I made an excursion about the town with some officers. I heard someone cry "help" six times, drawn out. Someone must have been being strangled. We went to look, but found no one.
Вчера ночью совершал с офицерами экскурсию по городу. Слышал, как кто-то шесть раз протяжно крикнул "караул". Должно быть, душили кого-нибудь. Поехали искать, но никого не нашли.
On the 17th of June have a mass said, and celebrate the 29th as festively as you can; I’ll be present with you in spirit, and you drink to my health. My regards to Papasha, the Lintvaryovs, Zhamet, Semashenka, Ivanenko, and Maryushka. Well, keep well, and God keep you. Try not to forget your bored member of the household,
17-го июня отслужите обедню, а 29-ое отпразднуйте возможно торжественнее; буду мысленно присутствовать с вами, а вы выпейте за мое здоровье. Поклон папаше, Линтваревым, Жамэ, Семашечке, Иваненке и Марьюшке. Ну, оставайтесь здоровы, да хранит вас бог. Постарайтесь не забыть вашего скучающего домочадца
Everything I own gets crumpled, dirty, torn! I look like a tramp.
Всё у меня мнется, грязно, рвется! Похож на жулика.
I probably won’t bring back any furs. I don’t know where they’re sold, and I’m too lazy to ask.
Мехов, вероятно, не привезу. Не знаю, где их продают, а спросить лень.
In Irkutsk they have carriages on springs. It’s better than Yekaterinburg and Tomsk. Quite European.
В Иркутске рессорные пролетки. Он лучше Екатеринбурга и Томска. Совсем Европа.
On the road you need to take no fewer than two big pillows, and by all means in dark pillowcases.
В дорогу надо брать не меньше двух больших подушек и непременно в темных наволочках.
What is Ivan doing? Where did he go? Was he in the south?
Что делает Иван? Куда он ездил? Был ли на юге?
From Irkutsk I’m off to Baikal. My travelling companions are getting ready to be seasick.
Из Иркутска я еду к Байкалу. Спутники мои готовятся рвать.
My big boots are worn in and have gotten roomier. My heels don’t hurt anymore.
Большие сапоги обносились и стали просторнее. Пятки уже не болят.
I’ve ordered buckwheat kasha for tomorrow. On the road I remembered curd cheese and took to eating it at the stations with milk.
Заказал на завтра гречневую кашу. В дороге вспомнил о твороге и стал есть его на станциях с молоком.
Have you been getting my postcards from the little towns? Keep them: I’ll judge the speed of the post by them. And the post here is in no hurry.
Получали ли из мелких городов мои открытые письма? Берегите их: по ним буду судить о скорости почты. А почта здешняя не спешит.