To A. S. Suvorin, 11 September 1890. Tatarsky proliv, parokhod "Baykal".
А. С. СУВОРИНУ, 11 сентября 1890 г. Татарский пролив, пароход "Байкал".
Headnote
Written 11 September 1890 aboard the steamer "Baikal," crossing the Tatar Strait from North to South Sakhalin, to Alexei Sergeyevich Suvorin – Chekhov’s publisher, close correspondent, and editor of Novoye Vremya. The letter is a single continuous piece; the two opening datelines are Chekhov’s own habit of re-marking the day and vessel at the head of the letter proper, not a sign of two separate documents.
This is one of the direct reports from Chekhov’s Sakhalin journey itself, written as he was leaving the island after roughly two months there conducting his household-by-household census of the penal colony’s convicts and settlers. He recounts the conditions of his research trip: the cholera scare closing ports across the region (Vladivostok, Japan, Shanghai, Chefoo, Suez), the local administration’s cooperation (Governor Kononovich) versus the unhelpfulness of contacts in the capital who had promised introductions (Galkin, Baroness Vykhukhol), and the scale of the census work – roughly ten thousand individual interviews conducted with a card-index system he devised himself.
Romanization notes: "Kononovich,Landsberg,Gembruk,Borodavkin," and "Vykhukhol" contain no word-initial Cyrillic Е, so the Ye/E rule does not affect them. No китаец/similar ethnonym occurs in this letter.
11 сентября 1890 г. Татарский пролив, пароход "Байкал".
11 September. Steamer "Baikal."
11 сентября. Пароход "Байкал".
Greetings! I am sailing the Tatar Strait from North Sakhalin to South. I write not knowing when this letter will reach you. I am well, though cholera looks at me with green eyes from every side and has laid a trap for me. In Vladivostok, Japan, Shanghai, Chefoo, Suez, and, it seems, even on the Moon – cholera everywhere, quarantines and fear everywhere. On Sakhalin they are expecting cholera and holding ships in quarantine. In a word, it’s a bad business. In Vladivostok Europeans are dying; a certain general’s widow died, among others.
Здравствуйте! Плыву по Татарскому проливу из Северного Сахалина в Южный. Пишу и не знаю, когда это письмо дойдет до Вас, Я здоров, хотя со всех сторон глядит на меня зелеными глазами холера, которая устроила мне ловушку. Во Владивостоке, Японии, Шанхае, Чифу, Суэце и, кажется, даже на Луне – всюду холера, везде карантины и страх. На Сахалине ждут холеру и держат суда в карантине. Одним словом, дело табак. Во Владивостоке мрут европейцы, умерла, между прочим, одна генеральша.
I lived on North Sakhalin exactly two months. I was received by the local administration with extraordinary courtesy, though Galkin did not write a word about me. Neither Galkin, nor Baroness Vykhukhol, nor the other geniuses to whom I was foolish enough to apply for help gave me any help at all; I had to act at my own risk.
Прожил я на Сев Сахалине ровно два месяца. Принят я был местной администрацией чрезвычайно любезно, хотя Галкин не писал обо мне ни слова. Ни Галкин, ни баронесса Выхухоль, ни другие гении, к которым я имел глупость обращаться за помощью, никакой помощи мне не оказали; пришлось действовать на собственный страх.
The Sakhalin general, Kononovich, is an intelligent and decent man. We soon fell into step with each other, and everything went smoothly. I will bring back with me a few papers, from which you will see that the conditions I was placed in from the very start were the most favorable. I saw everything; the question now, then, is not what I saw, but how I saw it.
Сахалинский генерал Кононович интеллигентный и порядочный человек. Мы скоро спелись, и всё обошлось благополучно. Я привезу с собою кое-какие бумаги, из которых Вы увидите, что условия, в которые я был поставлен с самого начала, были благоприятнейшими. Я видел всё; стало быть, вопрос теперь не в том, что я видел, а как видел.
I don’t know what will come of it, but I’ve done no small amount. Enough for three dissertations. I got up every day at 5 in the morning, went to bed late, and every day was in a state of intense strain from the thought that much still remained undone, and now, when I have finished with the convict settlements, I have the feeling that I saw everything, yet failed to notice the elephant.
Не знаю, что у меня выйдет, но сделано мною немало. Хватило бы на три диссертации. Я вставал каждый день в 5 часов утра, ложился поздно и все дни был в сильном напряжении от мысли, что мною многое еще не сделано, а теперь, когда уже я покончил с каторгою, у меня такое чувство, как будто я видел всё, но слона-то и не приметил.
Incidentally, I had the patience to take a census of the entire Sakhalin population. I went round every settlement, called at every hut, and spoke with each person; for the census I used a card system, and I have already recorded some ten thousand people, convicts and settlers. In other words, there is not a single convict or settler on Sakhalin who has not talked with me. The census of the children came out especially well, and I place no small hopes in it.
Кстати сказать, я имел терпение сделать перепись всего сахалинского населения. Я объездил все поселения, заходил во все избы и говорил с каждым; употреблял я при переписи карточную систему, и мною уже записано около десяти тысяч человек каторжных и поселенцев. Другими словами, на Сахалине нет ни одного каторжного или поселенца, который не разговаривал бы со мной. Особенно удалась мне перепись детей, на которую я возлагаю немало надежд.
I dined at Landsberg’s, sat in the kitchen of the former Baroness Gembruk... I called on all the local celebrities. I was present at a flogging, after which for three or four nights I dreamed of the executioner and a repulsive wooden horse. I talked with men chained to their wheelbarrows. Once, when I was drinking tea at a mine, a former Petersburg merchant named Borodavkin, sent here for arson, took a teaspoon out of his pocket and handed it to me, and in the end I wrecked my nerves and gave myself my word never to go to Sakhalin again.
У Ландсберга я обедал, у бывшей баронессы Гембрук сидел в кухне... Был у всех знаменитостей. Присутствовал при наказании плетьми, после чего ночи три-четыре мне снились палач и отвратительная кобыла. Беседовал с прикованными к тачкам. Когда однажды в руднике я пил чай, бывший петербургский купец Бородавкин, присланный сюда за поджог, вынул из кармана чайную ложку и подал ее мне, а в итоге я расстроил себе нервы и дал себе слово больше на Сахалин не ездить.
I would write you more, but a lady is sitting in the cabin, laughing and chattering without let-up. There’s no strength left to write. She has been laughing and rattling on since last evening.
Написал бы Вам больше, но в каюте сидит барыня, неугомонно хохочущая и болтающая. Нет сил писать. Хохочет и трещит она со вчерашнего вечера.
This letter will go by way of America, though I myself will probably not go by way of America. Everyone says the American route is more expensive and more tedious.
Это письмо пойдет через Америку, а я поеду, должно быть, не через Америку. Все говорят, что американский путь дороже и скучнее.
Tomorrow I shall see Japan in the distance, the island of Matsmai. It is now nearly midnight. It is dark on the sea, the wind is blowing. I cannot understand how the steamer manages to sail and find its bearings when you can’t see your hand in front of your face, and in such wild, little-known waters as the Tatar Strait besides.
Завтра я буду видеть издали Японию, остров Матсмай. Теперь 12-й час ночи. На море темно, дует ветер. Не пойму, как это пароход может ходить и ориентироваться, когда зги не видно, да еще в таких диких, мало известных водах, как Татарский пролив.
When I remember that ten thousand versts separate me from the world, an apathy takes hold of me. It seems I shall reach home only in a hundred years.
Когда вспоминаю, что меня отделяет от мира 10 тысяч верст, мною овладевает апатия. Кажется, что приеду домой через сто лет.
My deepest bow and heartfelt greetings to Anna Ivanovna and all your family. God grant happiness and everything good.
Нижайший поклон и сердечный привет Анне Ивановне и всем Вашим. Дай бог счастья и всего хорошего.
Your A. Chekhov.
Ваш А. Чехов.
It’s dull.
Скучно.