Hello, dear Mama! I am writing you this letter almost on the eve of my own departure for Russia. Any day now we are expecting the Volunteer Fleet steamer, and we trust it will arrive no later than 10 October. I am sending this letter to Japan, from where it will go to you by way of Shanghai or America. I am living at Korsakovsky Post, where there is neither telegraph nor post office and which ships call at no more often than once every two weeks. Yesterday a steamer came in and brought me a pile of letters and telegrams from the north. From the letters I learned that Masha liked the Crimea; I think she will like the Caucasus even more; I learned that Ivan still cannot get his teacher’s porridge to boil, wavering hither and yon. Where is he now? In Vladimir? I learned that Mikhailo, thank God, had no position all summer and so lived at home, that you were at the Holy Mountains, that it was dull and rainy at Luka. Strange thing! With you it is rainy and cold, while on Sakhalin, from the very day of my arrival to today, clear, warm weather has held; there are light frosts with hoarfrost in the mornings, snow is showing white on one of the hills, but the ground is still green, the leaves have not fallen, and everything in nature is in good order, exactly as in May at a summer house. So much for Sakhalin! I also learned from the letters that things were splendid at Babkino this summer, that Suvorin is very pleased with his house, that Nemirovich-Danchenko is bored, that Yezhov, poor fellow, lost his wife, that Ivanenko, if you please, is corresponding with Zhamet, and that Kundasova has vanished no one knows where. Ivanenko will be the death of me, and as for Kundasova, she is probably striding the streets again, waving her arms and calling everyone scum, and so I am in no hurry to mourn her.

Здравствуйте, дорогая мама! Пишу это письмо почти накануне собственного отъезда в Россию. На днях ждем пароход Добровольного флота и надеемся, что он придет не позже 10 октября. Письмо это посылаю в Японию, откуда оно пойдет к вам через Шанхай или Америку. Живу я в Корсаковском посту, где нет ни телеграфа, ни почты и куда пароходы заходят не чаще раза в две недели. Вчера пришел пароход и привез мне кучу писем и телеграмм с севера. Из писем я узнал, что Маше понравился Крым; думаю, что ей понравится еще больше Кавказ; узнал, что Иван всё еще не может вскипятить свою учительскую кашу, колеблясь туда и сюда. Где он теперь? Во Владимире? Узнал, что Михайло, слава богу, всё лето не имел места и потому жил дома, что вы были на Святых Горах, что в Луке было скучно и дождливо. Странное дело! У вас дождь и холод, а на Сахалине, с самого дня моего приезда и по сегодня, держится ясная, теплая погода; по утрам легкие морозы с инеем, на одной из сопок показался снег, но земля еще зеленая, листья не опали, и вообще в природе всё в порядке, точно в мае на даче. Вот вам и Сахалин! Узнал я из писем также, что в Бабкине этим летом было великолепно, что Суворин очень доволен своим домом, что Немирович-Данченко скучает, что Ежов, бедняга, лишился жены, что Иваненко, изволите видеть, переписывается с Жамэ, и что Кундасова пропала неизвестно куда. Иваненко уморит меня, а насчет Кундасовой, то, вероятно, она опять шагает по улицам, размахивая руками и обзывая всех мерзавцами, а потому я не спешу оплакивать ее.

Last night at midnight I heard the roar of a steamer. Everyone leapt up from their beds: hurrah, the steamer has come! We dressed, went with a lantern down to the landing; we look into the distance – indeed, the lights of a steamer. By majority vote it was decided that this was the "Petersburg," on which I am to sail to Russia. I rejoiced. We got into a boat and rowed out to the steamer... We rowed and rowed, and at last we see through the fog the dark hull of the steamer; one of us shouts in a hoarse voice: "What ship is that?" And we get the answer: "The Baikal!" Ugh, damn it, what a disappointment! I have grown weary, and Sakhalin has worn me out. Just think, it is three months now that I have seen no one but convicts, or people who know how to talk of nothing but hard labor, the lash, and convicts. A dismal life. I long to be off to Japan as soon as possible, and from there to India,

Вчера в полночь я услышал рев парохода. Все вскочили с постелей: ура, пароход пришел! Оделись, пошли с фонарем на пристань; глядим вдаль – действительно, огни парохода. Большинством голосов решили, что это "Петербург", на котором мне ехать в Россию. Я обрадовался. Сели в лодку и поехали к пароходу... Ехали, ехали и наконец видим сквозь туман темный корпус парохода; кто-то кричит хриплым голосом: "Какое судно?" И получаем ответ: "Байкал!" Тьфу, черт возьми, какое разочарование! Я утомился, и Сахалин утомил меня. Представьте себе, вот уже три месяца, как я не вижу никого, кроме каторжных или людей, которые умеют говорить только о каторге, плетях да каторжных. Тоскливая жизнь. Хочется поскорее уехать в Японию, а оттуда в Индию,

I am well, apart from a flickering in my eye, which comes upon me often now and after which my head aches badly every time. The flickering in the eye was there both yesterday and today, and so I am writing this letter with a headache and with heaviness through my whole body. My hemorrhoids are also making themselves felt.

Я здоров, если не считать мелькания в глазу, которое находит на меня теперь часто и после которого каждый раз сильно болит голова. Мелькание в глазу было и вчера и сегодня, а потому пишу это письмо с головной болью и с тяжестью во всем теле. Дают о себе знать и мои геморроидальные шишки.

At Korsakovsky Post there lives the Japanese consul Kuze-San with his two secretaries – good acquaintances of mine. They live in the European manner. Today the local administration went to them in full dress to present the decorations conferred on them; and I went along too, with my headache, and had to drink champagne.

В Корсаковском посту живет японский консул Кузе-Сан с двумя своими секретарями – мои хорошие знакомые. Живут они на европейский манер. Сегодня местная администрация ездила к ним в парадной форме подносить пожалованные им ордена; поехал и я с своею головною болью и должен был пить шампанское.

While living in the south I rode out some three times from Korsakovsky Post to Naibuchi, where a real ocean swell breaks. Look at the map, at the eastern shore of the southern part – there you will find this dismal, wretched Naibuchi. The waves cast up a boat with six American whalers who had been wrecked off the Sakhalin coast; they are now living at the post and walk about the streets with great dignity; they are waiting for the "Petersburg" and will sail off together with me.

Живя на юге, я раза три ездил из Корсаковского поста в Найбучи, где разбивается настоящий океанский вал. Посмотрите на карту, на восточный берег южной части – там найдете эту унылую, жалкую Найбучи. Волны выбросили лодку с шестью американскими китобоями, потерпевшими крушение у берегов Сахалина; они живут теперь в посту и с большим достоинством ходят по улицам; они ждут "Петербурга" и уедут вместе со мной.

At the start of September I sent you a letter by way of San Francisco. Did you get it?

В начале сентября я послал вам письмо через Сан-Франциско. Получили ли вы его?

My regards to Papasha, to my brothers, to Masha, to Auntie and Alyosha, to Maryushka, to Ivanenko, and to all our acquaintances. I will not be bringing furs; there are none on Sakhalin. Keep well, and may Heaven keep you all.

Кланяюсь папаше, братьям, Маше, тете и Алеше, Марьюшке, Иваненке и всем знакомым. Мехов не привезу, на Сахалине их нет. Будьте здоровы, и да хранит вас небо.

Your Anton.

Ваш Антон.

I will bring presents for everyone. The cholera in Vladivostok and in Japan has ceased.

Подарки привезу всем. Холера во Владивостоке и в Японии прекратилась.

On the envelope:

На конверте:

Russia. Moscow.

Россия. Москва.

Moscow,

Москва,

Karetnaya Sadovaya, the Dukmasov house

Каретная Садовая, дом Дукмасова

To Yevgenia Yakovlevna Chekhova.

Евгении Яковлевне Чеховой.

Via St Francisco.

To Ye. Ya. Chekhova, 6 October 1890. Post Korsakovsky.

Cite this passage

Support this project