To A. S. Suvorin, 9 December 1890. Moscow.
А. С. СУВОРИНУ, 9 декабря 1890 г. Москва.
Headnote
Written 9 December 1890 from Moscow, at the family apartment on Malaya Dmitrovka (Firgang’s house) – Chekhov’s first letter to Suvorin after actually reaching home. He had returned from Sakhalin by sea via Hong Kong, Singapore, and Ceylon, disembarked in Odessa, and completed the journey to Moscow by rail (the preceding letters in this sequence and -859, are the telegrams sent from that final rail leg). This letter is the first substantial account he gives Suvorin of the whole trip: the Sakhalin census work, the voyage home, and his state of mind on return.
Chekhov opens with relief at being home, then corrects the record: he was on Sakhalin not 2 months as Suvorin’s paper (Novoye Vremya) had reported, but just over 3. He describes the intensity of the census work, his accumulated research materials, and a retrospective verdict on the island as hellish, contrasted with the duller "rancid butter" bitterness he felt while actually there – plus the real anxiety, in his third month, that an advancing cholera outbreak might strand him for the winter. He then narrates the return voyage port by port – bypassing cholera-stricken Japan, Hong Kong (where he rode a jinrikisha, bought trinkets, and argued mentally with fellow Russian passengers over colonial exploitation), the rough seas and two burials at sea after Hong Kong, an ill and destroyed shipboard cattle, Singapore (recalled only as a fit of sadness), Ceylon ("the place where paradise was"), and the Red Sea/Sinai. A passage of unusually direct moral generalization follows – on Russian self-satisfaction, hollow patriotism, and empty "honor of the uniform" – before the letter turns personal and playful: he wants only to talk to Suvorin, jokes about terrorizing the Suvorin household on arrival as proof of his hard-labor credentials, sends regards (with two pointed exceptions), and closes.
9 December 1890. Moscow.
9 декабря 1890 г. Москва.
9 December, Moscow, Malaya Dmitrovka, Firgang’s house.
9 декабрь, Москва, Малая Дмитровка, дом Фирганг.
Greetings, my precious one!
Здравствуйте, мой драгоценный!
Hurrah! Well, here I am at last, sitting at my own table again, praying to my molting household gods and writing to you. I have such a good feeling now, as if I had never left home at all. Healthy and well to the marrow of my bones. Here is your briefest possible report. I spent on Sakhalin not 2 months, as was printed in your paper, but 3 plus 2 days. My work there was intense; I made a complete and detailed census of the entire Sakhalin population and saw everything except the death penalty. When we meet, I will show you a whole trunkful of penal-colony miscellany of every kind, which, as raw material, is worth an enormous amount. I know a great deal now, but the feeling I have brought back with me is not a good one. While I was living on Sakhalin, my insides felt only a certain bitterness, as from rancid butter; now, in memory, Sakhalin presents itself to me as a perfect hell. For two months I worked intensely, sparing no effort, but in the third month I began to grow faint from the aforementioned bitterness, boredom, and the thought that cholera was coming to Sakhalin from Vladivostok and that I therefore risked wintering over on the penal island. But, thank heaven, the cholera stopped, and on 13 October a steamer carried me away from Sakhalin. I was in Vladivostok. About the Maritime Province, and about our eastern seaboard in general with its fleets, its tasks, and its Pacific daydreams, I will say only one thing: crying poverty! Poverty, ignorance, and pettiness enough to drive one to despair. One honest man to every 99 thieves defiling the Russian name... We bypassed Japan, since cholera is there; so I bought you nothing Japanese, and the 500 roubles given me for purchases I spent on my own needs, for which you have every legal right to have me exiled to Siberian settlement. The first foreign port on my route was Hong Kong. A wonderful harbor, traffic on the water such as I had never seen even in pictures; excellent roads, horse-trams, a railway up the mountain, museums, botanical gardens; wherever you look, you see everywhere the most tender solicitude of the English for their people in service, there is even a club for sailors. I rode in a jinrikisha, that is, drawn by men, bought all sorts of trinkets from the Chinese, and was indignant listening to my fellow Russian travelers abuse the English for exploiting the natives. I thought: yes, the Englishman exploits the Chinese, the sepoys, the Hindus, but in return he gives them roads, water systems, museums, Christianity; you exploit too, but what do you give?
Ура! Ну вот, наконец, я опять сижу у себя за столом, молюсь своим линяющим пенатам и пишу к Вам. У меня теперь такое хорошее чувство, как будто я совсем не уезжал из дому. Здоров и благополучен до мозга костей. Вот Вам кратчайший отчет. Пробыл я на Сахалине не 2 месяца, как напечатано у Вас, а 3 плюс 2 дня. Работа у меня была напряженная; я сделал полную и подробную перепись всего сахалинского населения и видел всё, кроме смертной казни. Когда мы увидимся, я покажу Вам целый сундук всякой каторжной всячины, которая, как сырой материал, стоит чрезвычайно дорого. Знаю я теперь очень многое, чувство же привез я с собою нехорошее. Пока я жил на Сахалине, моя утроба испытывала только некоторую горечь, как от прогорклого масла, теперь же, по воспоминаниям, Сахалин представляется мне целым адом. Два месяца я работал напряженно, не щадя живота, в третьем же месяце стал изнемогать от помянутой горечи, скуки и от мысли, что из Владивостока на Сахалин идет холера и что я таким образом рискую прозимовать на каторге. Но, слава небесам, холера прекратилась, и 13 октября пароход увез меня из Сахалина. Был я во Владивостоке. О Приморской области и вообще о нашем восточном побережье с его флотами, задачами и тихоокеанскими мечтаниями скажу только одно: вопиющая бедность! Бедность, невежество и ничтожество, могущие довести до отчаяния. Один честный человек на 99 воров, оскверняющих русское имя... Японию мы миновали, ибо в ней холера; посему я не купил Вам ничего японского, и 500 рублей, выданные мне на покупки, истратил на собственные нужды, за что Вы по закону имеете право сослать меня в Сибирь на поселение. Первым заграничным портом на пути моем был Гонг-Конг. Бухта чудная, движение на море такое, какого я никогда не видел даже на картинках; прекрасные дороги, конки, железная дорога на гору, музеи, ботанические сады; куда ни взглянешь, всюду видишь самую нежную заботливость англичан о своих служащих, есть даже клуб для матросов. Ездил я на дженерихче, т. е. на людях, покупал у китайцев всякую дребедень и возмущался, слушая, как мои спутники россияне бранят англичан за эксплоатацию инородцев. Я думал: да, англичанин эксплоатирует китайцев, сипаев, индусов, но зато дает им дороги, водопроводы, музеи, христианство, вы тоже эксплоатируете, но что вы даете?
When we left Hong Kong, we began to be tossed about. The steamer was empty and rolled through 38 degrees, so that we feared it would capsize. I am not subject to seasickness – this discovery struck me pleasantly. On the way to Singapore they threw two dead men into the sea. When you watch a dead man, wrapped in sailcloth, go tumbling down into the water, and when you remember that there are several versts to the bottom, it becomes frightening, and for some reason you begin to imagine that you yourself will die and be thrown into the sea. Our horned cattle fell ill. By the verdict of Dr. Shcherbak and your most humble servant, the cattle were killed and thrown into the sea.
Когда вышли из Гонг-Конга, нас начало качать. Пароход был пустой и делал размахи в 38 градусов, так что мы боялись, что он опрокинется. Морской болезни я не подвержен – это открытие меня приятно поразило. По пути к Сингапуру бросили в море двух покойников. Когда глядишь, как мертвый человек, завороченный в парусину, летит, кувыркаясь, в воду, и когда вспоминаешь, что до дна несколько верст, то становится страшно и почему-то начинает казаться, что сам умрешь и будешь брошен в море. Заболел у нас рогатый скот. По приговору доктора Щербака и Вашего покорнейшего слуги, скот убили и бросили в море.
I remember Singapore poorly, since, as I was driving around it, for some reason I felt sad; I very nearly wept. Then comes Ceylon – the place where paradise was. Here in paradise I went more than 100 versts by railway and gorged myself up to the throat on palm forests and bronze women. From Ceylon we sailed without stopping for 13 days and were stupefied with boredom. I bear the heat well. The Red Sea is dreary; looking at Sinai, I was moved.
Сингапур я плохо помню, так как, когда я объезжал его, мне почему-то было грустно; я чуть не плакал. Затем следует Цейлон – место, где был рай. Здесь в раю я сделал больше 100 верст по железной дороге и по самое горло насытился пальмовыми лесами и бронзовыми женщинами. От Цейлона безостановочно плыли 13 суток и обалдели от скуки. Жару выношу я хорошо. Красное море уныло; глядя на Синай, я умилялся.
God’s world is a fine thing. Only one thing is not fine: us. How little justice and humility there is in us, how badly we understand patriotism! A drunken, worn-out wretch of a husband loves his wife and children, but what good is that love? We, the papers say, love our great homeland, but in what does this love find expression? Instead of knowledge – insolence and self-conceit beyond measure, instead of labor – laziness and swinishness, there is no justice, the notion of honor goes no further than "the honor of the uniform," a uniform that serves as the everyday adornment of our defendants’ benches. One must work, and to hell with everything else. The main thing is to be just, and everything else will follow of itself.
Хорош божий свет. Одно только не хорошо: мы. Как мало в нас справедливости и смирения, как дурно понимаем мы патриотизм! Пьяный, истасканный забулдыга муж любит свою жену и детей, но что толку от этой любви? Мы, говорят в газетах, любим нашу великую родину, но в чем выражается эта любовь? Вместо знаний – нахальство и самомнение паче меры, вместо труда – лень и свинство, справедливости нет, понятие о чести не идет дальше "чести мундира", мундира, который служит обыденным украшением наших скамей для подсудимых. Работать надо, а всё остальное к чёрту. Главное – надо быть справедливым, а остальное всё приложится.
I am passionately eager to talk with you. My soul is boiling. I want no one but you, for it is only with you that one can talk. Pleshcheyev can go to hell. The actors too can go to hell.
Мне страстно хочется поговорить с Вами. Душа у меня кипит. Никого не хочу, кроме Вас, ибо с Вами только и можно говорить. Плещеева к чёрту. Актеров тоже к чёрту.
I received your telegrams in impossible shape. All garbled.
Ваши телеграммы получал я в невозможном виде. Все перевраны.
I traveled from Vladivostok to Moscow with the son of Baroness Ikskul (she is also Vykhukhol), a naval officer. His mama has put up at the "Slavyansky Bazaar." I am going to her presently, she summons me for some reason. She is a good woman; at least her son is in raptures over her, and the son is a clean and honest boy.
Я ехал из Владивостока до Москвы с сыном баронессы Икскуль (она же Выхухоль), морским офицером. Маменька остановилась в "Слав базаре". Сейчас поеду к ней, зовет зачем-то. Она хорошая женщина; по крайней мере сын от нее в восторге, а сын чистый и честный мальчик.
How glad I am that everything went off without Galkin-Vrasky! He did not write a single line about me, and I arrived on Sakhalin a complete stranger to everyone.
Как я рад, что всё обошлось без Галкина-Враского! Он не написал обо мне ни одной строчки, и я явился на Сахалин совершенным незнакомцем.
When shall I see you and Anna Ivanovna? How is Anna Ivanovna? Write me all the details, for I shall scarcely reach you before the holidays. My regards to Nastya and Borya; as proof that I was at hard labor, when I arrive at your house I will fling myself at them with a knife and let out a wild howl. For Anna Ivanovna I will set fire to her room, and to poor prosecutor Kostya I will preach seditious ideas.
Когда я увижу Вас и Анну Ивановну? Что Анна Ивановна? Напишите подробнее обо всем, ибо я едва ли попаду к вам раньше праздников. Насте и Боре поклон; в доказательство, что я был на каторге, я, когда приеду к вам, брошусь на них с ножом и закричу диким голосом. Анне Ивановне я подожгу ее комнату, а бедному прокурору Косте буду проповедовать возмутительные идеи.
I embrace you and your whole household warmly, with the exception of Zhitel and Burenin, to whom please give only my regards, and who ought long ago to have been exiled to Sakhalin.
Крепко обнимаю Вас и весь Ваш дом, за исключением Жителя и Буренина, которым прошу только кланяться и которых давно бы уж пора сослать на Сахалин.
I had occasion to speak of Maslov often with Shcherbak. I find Maslov very sympathetic.
О Маслове часто приходилось говорить со Щербаком. Мне Маслов очень симпатичен.
May you be kept by heaven.
Будьте хранимы небом.